Дуалы Розенталь

Наконец, колонну чахоточных с глухими проклятиями и свистом хлыстов наконец погнали дальше по набережной, в сторону темных речных пирсов. Конвой медленно скрывался в густом тумане, унося с собой надрывный кашель и плач матерей. В такие минуты Лукка задумывался: если убить будущее, то что вообще останется? Какие шансы есть у будущего в лице этих испуганных детей, взрослых и стариков, которые помнили стабильность и процветание Дагарты при короле Эмерихе I и просто хотели мирно жить и доживать свой век? Что станет с теми, кто был готов строить столь стабильную и прекрасную Дагарту, прокладывая этот путь каждый божий день через труд и созидание? И за что их так безжалостно уничтожают? Он думал не о конкретных людях в кандалах — в этот миг он оплакивал саму свою страну, которую северные варвары методично стирали в пыль.

Ребекка, она стояла впереди него, словно каменная статуя, даже её сердце от увиденного ужаса не ускорило свой привычный, размеренный темп. На секунду парню стало не по себе, ему показалось, неужели ей, его Бекке, совершенно всё равно на то варварство, которое они только что созерцали сквозь щели деревянного воза? Но Ребекка думала вовсе не о несчастных людях, которые завтра на рассвете увидят последнюю зарю в своей жизни. Ей руководила холодная, сухая логика выживания только их в этом самом моменте.

Тот самый драгоценный час для безопасного возвращения, безвозвратно сгорел, пока патруль Ганса осматривал брусчатку, а конвой чахоточных волочил кандалы мимо их переулка. Где-то далеко за элитными кварталами, а также со стороны портовых доков, медленно, гулом и зловеще взвыли первые сирены комендатуры, возвещая о том, что отныне любой гражданский на улице Равена автоматически приравнивается к бунтовщику или шпиону Сопротивления, подлежащему немедленному аресту.

Ребекка медленно отпустила губы Лукки, она всматривалась в глубину темного переулка:

— Они ушли, — её шепот прозвучал как щелчок ружейного затвора. — Бежим, прямо сейчас!

Ребекка, насколько возможно, взяла ситуацию под свой контроль, страх за Лукку вытеснил из её головы всё остальное. Пока они мчались по темным лабиринтам проулков элитного квартала, её разум судорожно изучал пространство, она лихорадочно думала, не покажется ли из-за очередного кирпичного угла пятнистая рожа в мундире кандзиров, куда им придется свернуть в случае опасности и какие из уцелевших семей её круга могли бы жить в этом районе. Но сколько бы она ни вглядывалась в фасады некогда роскошных дворянских особняков, ни в одном окне не горел спасительный свет. Дома стояли либо наглухо заколоченными, либо глядели на брусчатку черными глазницами разбитых стекол, эта часть Равена казалась вымершей.

В груди Ребекки болезненным уколом отозвалось жестокое сожаление. Какая же она дура! Почему она из чисто аристократической спеси и гордости наотрез отказалась от предложения Клементины в кондитерской? Нужно было переступить через себя, отдать эти несчастные двадцать пять монет и спросить точный адрес подвального убежища. Риск был сейчас в том, что если проход к их дому окажется перекрыт, то придется скрыться и вломиться в первое попавшееся здание. Выбить окно, сорвать петли, забаррикадироваться в чужом подвале — плевать! Ей было абсолютно, глубоко плевать, сколько яда выплеснет на них Симон и как сильно он будет орать, когда они вернутся живыми только утром. Главное — переждать этот адов час.

Вдруг впереди, в самом конце узкого, затянутого речным туманом тупика, с сухим скрипом приоткрылась тяжелая дубовая дверь одного из особняков. В черном проеме показался нечеткий силуэт и в голове Ребекки яркой вспышкой возник робкий, судорожный проблеск надежды. Может, это просто дагардец? Какой-нибудь выживший лорд или слуга, который наплевал на сирены и решил тайно покурить на пороге перед сном? Или высунулся проверить обстановку на улице? Если это свой, они смогут умолить его пустить их внутрь, спрятаться в прихожей хотя бы на пару часов, а если возможно, то до утра!

Они рванулись к спасительному проёму, но стоило им приблизиться, как иллюзия чуда рассыпалась в прах. Из темноты особняка выскочил высокий старик, он даже не успел рассмотреть, кто именно бежит к его порогу в ноябрьском тумане. Ослепленный первобытным страхом и уверенный, что это патруль северян, безумец наотмашь, с дикой силой замахнулся и ударил Лукку тяжелой деревянной палкой прямо в плечо.

Удар был такой силы, что парень с глухим стоном рухнул на холодную брусчатку, а крафтовый сверток в его кармане хрустнул.

— А ну пошли вон отсюда, суки недоделанные! — истошно, срывая голос, заорал дагардец.

Мужчина был в явном неадеквате. Его глаза бегали из стороны в сторону и словно он не мог сфокусироваться. Не давая Лукке опомниться, он с хрипом размахнулся еще раз, намереваясь обрушить палку на голову лежащего парня. Но не тут то было, Ребекка сработала на чистых инстинктах, за долю секунды её пальцы нащупали первый попавшийся предмет у крыльца — это оказалось брошенное кем-то тяжелое железное ведро.

— Не смей трогать его, иначе я тебя убью! — выкрикнула она с такой леденящей яростью, какой Лукка не слышал от неё никогда.

С размаху, вложив в удар весь свой вес, Ребекка засадила железным ведром старику прямо по голове. Металл оглушительно, скрежещуще звякнул, рассекая кожу на переносице безумца. Этот грохот был настолько громким, что Ребекке на миг показалось, будто он приглушил завывание сирены комендантского часа над Равеном. Не давая дагартцу перехватить инициативу, она нанесла еще несколько быстрых, ожесточенных ударов, заставляя его отступить.

— Ребекка! — Лукка, хрипя от боли, судорожно пытался подняться на ноги и наконец ему это удалось.

Старик шатнулся назад, утирая ладонью лицо.

— Вы что... дагартцы? — прошипел он сквозь редкие остатки зубов, которых явно не хватало в его рту. Из разбитой переносицы по его сморщенному лицу поползла темная, густая струйка крови. — Ха-ха... Вот вам и дагартцы!

— Ребекка, отойди. Он явно ненормальный, — Лукка крепко взял её за руку, силой увлекая назад.

Они медленно отступили на пару метров в тень, но Ребекка по-прежнему сжимала в пальцах помятую ручку ведра, находясь в том самом опасном состоянии, когда была готова действительно насмерть защищать своего будущего мужа от этого сумасшедшего, не боясь вообще ничего.

— Дагартцев больше нет, — старик жутко, мертвым взглядом посмотрел сначала на них, а потом на опустевший элитный квартал.

В его доме тускло горело лишь одно-единственное окно, в то время как весь остальной проулок тонул в кромешной, леденящей тьме пустых, выбитых или наглухо заколоченных досками домов.

Лукка судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине течет липкий пот.

— Мы... мы уйдем... Хорошо? Уйдем. Но вы не подходите к нам, — как можно спокойнее произнес он, выставляя вперед свободную ладонь.

— Уйдете... Уйдете на тот свет! — старик уродливо, криво усмехнулся своей полубеззубой улыбкой и резко ткнул грязным пальцем в воздух на уровне груди Лукки. — Или туда... — его палец опустился, указывая куда-то вниз, в брусчатку. — Уйдете... Да... И ты, малец, будешь самым первым!

Ребекка дернулась вперед, готовая снова накинуться на безумца, но Лукка мертвой хваткой удержал её за талию. И в эту самую секунду из тумана соседней улицы до них донесся отчетливый, частый бег подкованных сапог — кандзиры северян услышали металлический грохот ведра и бежали прямо на шум.

Понимая, что время вышло окончательно, Лукка и Ребекка намертво переплели пальцы рук и со всех ног рванулись прочь, сворачивая в противоположный, темный проулок.

— Да... Да... Он первый... — донесся им в спину безумный, удаляющийся шепот старика. — И может быть... она...

Пожилой дагартчец чуть покачнулся от потери крови, тупо осмотрелся вокруг, почесал грязными пальцами свою седую лысую макушку и медленно зашел обратно в дом, с грохотом заперев за собой тяжелую дубовую дверь на все замки.

Лукка безошибочно ориентировался глядя на чугунные указатели, закрепленные на перекрестках темных переулков, на ходу просчитывая, куда и где лучше свернуть, чтобы запутать следы. Он крепкой хваткой сжимал ладонь Ребекки, но его самого крупно, лихорадочно колотило.

В эти секунды безумного бега до него дошел весь леденящий ужас, он понял, что оккупанты не просто не щадят и губят простых горожан, страшнее было совсем другое. Те дагартцы, кто остался в живых, кто остался совершенно один в этих пустых стенах, поддавшись чёрному отчаянию и безысходности, просто медленно превращались в безумцев. Люди сходили с ума, заперевшись поодиночке в своих огромных особняках без единой надежды на спасение от армии короля. И таких сломанных горожан в Равене сейчас было очень и очень много. Тот же несчастный старик, скорее всего, прожил в этом переулке много лет. Наверняка он знал всех респектабельных соседей, а они прекрасно знали его. Возможно, когда люди, жившие здесь, в этом элитном и некогда процветающем квартале, начали бесследно пропадать один за другим, старик в остался один видя лишь разрушение и смерть. Разум такого не выдержал и ему стало абсолютно всё равно на себя и на весь мир вне особняка.

И вровень с этим страхом Лукка судорожно подумал о Симоне. Что будет со старшим братом, если он и Ребекка прямо сейчас не вернутся домой? Что произойдет, если их у самых ворот схватит патруль? Симон — глубоко закрытый, одинокий человек, всю жизнь создающий и фанатично соблюдающий жесткие правила, более того он держится за эти правила как за единственный стержень. И какое непоправимое, чёрное горе постигнет их маленькую, уцелевшую семью, если хоть с одним из них троих что-нибудь случится.

Они вылетели из очередного проулка, и впереди, в тусклом мареве газовых фонарей, наконец показались знакомые очертания Лотарь-Унус стрит. До кованых ворот их собственного особняка оставалось от силы тридцать шагов.

Глава 7

Но судьба сделала свой один, решающий круг. Квартал богачей в Равене когда-то строился по особому, радиальному плану: начав движение с одной точки, ты неизменно возвращался в неё же. Это было создано для максимального комфорта богачей. Элитная зона находилась недалеко от центрального парка, и местная знать часто устраивала здесь небольшие выезды в открытых каретах — они неспешно проезжали жилые кварталы, заезжали под сень парковых аллей и вдоль другой стороны, не меняя направления и не разворачивая лошадей, возвращались прямо к своим крыльцам.

Лукка и Ребекка, сами того не замечая в панике, повторили этот круговой маршрут. Они вышли с набережной, пробежали три квартала вглубь, запутав следы после безумного старика с ведром, и теперь вылетели к Лотарь-Унус с совершенно противоположной стороны.

Их массивный трехэтажный особняк уже отчетливо виднелся впереди. В окнах не горел свет, и лишь перед парадным входом одиноко подмигивал небольшой электрический фонарь — его, видимо, специально зажег Симон, перед тем как уйти в свою комнату ждать нарушителей.

В этот последний миг ложной надежды Лукка уже в деталях представил, как они с Ребеккой с разбегу врываются во двор, как он наваливается спиной на тяжелую дубовую дверь, закрывая её на все засовы и замки. Представил, как они оба, тяжело и хрипло дыша, просто сползают на корточки по стене в полумраке прихожей и молчат, содрогаясь от пережитого ужаса. А через минуту на втором этаже резко открывается дверь, и Симон, поправляя очки, заводит свою привычную, леденящую тираду за то, что они посмели опоздать к назначенному часу. И как они на следующее утро, за чаем с солеными палочками, будут наперебой рассказывать брату, как удачно и ювелирно они спаслись от ночного патруля кандзиров. Но всё это были лишь его мысли, пустые грезы, отчаянное и слепое желание, а реальность военного времени ударила наотмашь.

Из темноты проулка с сухим, свистящим звуком прилетел первый тяжелый камень, с силой чиркнув Лукку по плечу. Следом, высекая искры из брусчатки у самых ног Ребекки, ударил второй. Северяне в ночных городских патрулях практически не использовали огнестрельное оружие, все те примитивные, неуклюжие ружья середины века, которые выдавались только регулярным войскам для сугубо военных нужд на передовой, стреляли плохо, имели отвратительную прицельность и были бесполезны против быстро движущихся в тумане мишеней. К тому же в оккупационной комендатуре Наррейксона отчет шел за каждый потраченный патрон. Ружья патрульных служили исключительно для устрашения — тяжелым прикладом кандзиры умели бить куда больнее и точнее, чем свинцом.

Для охоты на нарушителей в темных переулках у них были с собой прочные кожаные дубинки, мотки жесткой веревки, стальные наручники и пращи — простые, но страшные в умелых руках кожаные петли, куда закладывался граненый уличный камень. Прицельный бросок такой штуки ломал кости не хуже пули.

— Стоять, крысы! Взять их! — взревел из тумана командирский голос.

— Быстрее! — Лукка мертвой хваткой вцепился в ладонь Ребекки и изо всех сил тянул её за собой, задыхаясь от бега. — Быстрее!

Еще буквально две минуты, и они будут дома. Камни из темноты прилетали один за другим — пусть их было немного, но каждый свистел над ухом с пугающей, смертоносной точностью. За ними по пятам яростно спешил один кандзир тяжело топая, пока второй, отстав на несколько метров, раскручивал над головой кожаную петлю и швырял гранитные осколки.

Они наконец подбежали к дому. Осталось только распахнуть кованую дверь калитки и взбежать по каменным ступеням крыльца. Их придомовой участок являлся неприкосновенной зоной — Лукка в очередной раз отчаянно и слепо надеялся, что туда кандзиры ворваться не посмеют, побоявшись первого распоряжения регента Наррейксона. Регент запретил вторгаться служивым на частную собственность горожан без прямого приказа, таким образом стараясь запугать народ, чтобы уничтожать их постененно через «легитимные» аресты и присваивание собственности.

Преследователь уже стремительно приближался к ним, тяжело дыша в тумане. Лукка прижал Ребекку к кованым прутьям, закрывая её своей спиной.

— Сейчас, сейчас!.. — ладонь Ребекки в перчатке судорожно нащупала и сдвинула холодную железную задвижку.

Калитка со скрежетом поддалась. Девушка легко перемахнула порог и рванулась вверх по лестнице, к спасительной парадной двери под тусклый свет фонаря, зажженного Симоном. Но преодолев три ступени, она вдруг с леденящим ужасом осознала, что за её спиной исчезли тяжелые, частые шаги Лукки, который секундой ранее следовал за ней шаг в шаг.

Лукка только успел резко развернуться вполоборота на пороге калитки, чтобы ринуться вслед за невестой, как острый граненый камень, выпущенный из пращи второго кандзира, со свистом прорезал ночную сырость. С глухим, страшным стуком снаряд прилетел ему прямо в подколенный сгиб оставшейся снаружи левой ноги. От этого удара боль была резкой и парализующей; сухожилия мгновенно свело судорогой, и нога подогнулась, Лукка со стоном потерял равновесие. Пальцы в кожаных перчатках судорожно скользнули по прутьям калитки, срывая лак, но так и не сумели зацепиться за холодный металл. Потеряв опору на самом пороге, он навзничь, спиной вперед, тяжело рухнул обратно на грязную брусчатку, так и не успев пересечь спасительную черту.

При этом жестком падении его длинное пальто распахнулось, а из глубокого бокового кармана вылетел плотный крафтовый пакет из пекрни Клементины. От удара о камни плотная оберточная бумага с сухим треском лопнула по швам и те самые триста граммов соленых палочек с тихим сухим шелестом, веером рассыпались по грязной, мокрой мостовой прямо у кованых ворот особняка Розенталей. Патрульный кандзир вырос над ним в ту же секунду, с победным хрипом занося тяжелую кожаную дубинку для первого удара.

Ребекка, когда это увидела, уже не помнила своего состояния. Её душа словно вообще вышла из тела, оставив лишь холодный, пустой кокон, послушный чужой и страшной воле. Она слышала, как первый кандзир с глухими, глухими ударами начал избивать Лукку, видела, как из тумана подбежал второй, на ходу наматывая на кулак жесткую веревку.

Ребекка медленно, словно во сне, спустилась обратно по каменным ступеням крыльца. Но когда это увидел подоспевший третий кандзир, он резко вскинул тяжелое деревянное ложе и направил прямо на неё дуло примитивного ружья.

— Женщина, если вы переступите этот порог калитки, то я выстрелю в вас! — гаркнул он, и лязг затвора в его руках прозвучал как сухой щелчок топора.

— Нет! Нет! Ребекка, не вздумай! Не выходи! — Лукка лежал на земле, тщетно пытаясь закрыть голову руками от сыпавшихся сверху ударов дубинок. — Не вздумай! Стой на месте! Ребекка ди Нойтресс!..

Но Ребекка его почти не слышала, она продолжала медленно, шаг за шагом, подходить к железному порогу ворот. Ей уже было абсолютно на всё плевать, в голове сознательное и бессознательное вели жестокую, яростную борьбу за то, чтобы пересечь или не пересечь эту тонкую, призрачную черту частных владений, отделявшую её от любимого человека. Каждая клетка её тела рвалась туда, на брусчатку, под удары, лишь бы быть рядом.

— А ну заткнись, мразь! — один из кандзиров с размаху, жестоко и прицельно ударил Лукку тяжелым армейским сапогом прямо в пах.

Парень судорожно, со страшным, свистящим хрипом втянул в себя воздух и мгновенно скрючился на камнях эмбрионом. В ту же секунду второй патрульный подошел ближе, перехватил дубинку и с оттяжкой ударил туда же, в паховую зону, еще раз.

— Чёртовы дворянские гниды... Тупые богатенькие детки, — сквозь зубы сплевывал кандзир, заламывая Лукке руки за спину и сдирая с его запястий элегантные кожаные перчатки, чтобы застегнуть стальные наручники. — Ну ничего, виселиц на ваши шеи в комендатуре еще много припасено. Повисите у нас, суки.

Дуло старого ружья третьего солдата теперь находилось меньше чем в двадцати сантиметрах от сердца Ребекки. Черное, холодное отверстие ствола смотрело прямо в её грудь, сквозь плотную ткань накидки-пончо, к которой она еще пять минут назад бережно прижимала алую бегонию. Она стояла на самой грани, всего один дюйм вперед — и кандзир спустит курок, оборвав её жизнь прямо на глазах у стонущего на брусчатке жениха.

— Я вернусь! — Лукка сквозь зубы, сквозь разрывающую тело дикую боль крикнул ей прямо с грязных камней. — Я клянусь! Я вернусь!..

Тут его уже вдвоем, одновременно и жестоко ударили дубинками по ребрам:

— А ну пасть закрыл! Закрыл свою дворянскую пасть, сука!

— С того света он вернется, ишь ты, — уродливо оскалился конвоир, наматывая веревку на его обмякшие лодыжки.

Один из кандзиров уже занес тяжелый приклад ружья, готовый окончательно заткнуть пленного, но Лукка, собрав последние силы, в самый последний раз успел истошно выкрикнуть в ноябрьский туман:

— Ребекка, я вернусь!..

И это последнее, отчаянное содрогание его голоса заставило Ребекку замереть у самой грани. Она не вышла за пределы ворот их дома и эта клятва, брошенная ей, сработала как спасительный тормоз: её сознательное в одну секунду соединилось с волей и подчинило, буквально сожрало взбунтовавшееся бессознательное. Разум швырнуло обратно в леденящую, жестокую реальность, она поняла, что если сейчас погибнет под пулей, спасать Лукку из казематов будет просто некому... что если Симон один не справится.

Лукка больше ничего не сказал. С сухим, костяным стуком приклад обрушился на его затылок, и младший Розенталь потерял сознание, уткнувшись лицом в мокрую брусчатку улицы. Ребекка так и осталась стоять неподвижно под дулом ружья, по её бледным, застывшим щекам непрерывно, крупными каплями текли беззвучные слезы. Северянин сдержал своё слово: раз эта дворянка не пересекла невидимую черту калитки, он не стал спускать курок и убивать её на месте.

Двое кандзиров, тяжело матерясь, мертвой хваткой схватили Лукку за воротник пальто и, словно тряпичную куклу, поволокли его безжизненное тело по камням проулка в сторону набережной, где уже ждала карета комендатуры. Третий патрульный еще несколько секунд держал Ребекку на мушке, медленно отступая спиной в туман, пока его силуэт окончательно не растворился в ночной сырости Равена.

Когда Ребекка закончила свой горький рассказ, в малой гостиной особняка Розенталей снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Все эти сорок минут, пока её голос дрожал, возвращаясь в злополучный ноябрьский вечер, она не прекращала монотонной, механической работы. Прямо у софы на небольшом журнальном столике стояло глубокое фаянсовое ведро с чистой водой. На самом его дне ровным, жёлтым светом пульсировал кристалл маны — Ребекка положила его туда, чтобы побыстрее нагреть жидкость. Рядом с ней лежала высокая, аккуратная стопка ветоши.

Ребекка действовала бережно, строго соблюдая те самые сухие написанные инструкции, которые перед уходом оставил доктор Тагеллани. Влажным, хорошо выжатым холстом она осторожно, круговыми движениями обтирала лицо Лукки, смывая запекшуюся кровь из разбитой губы и серую тюремную пыль с его бледных висков. Затем она аккуратно расстегнула пуговицы его рубашки, обмывая шею, грудь и ключицы. Каждую ветошь она использовала лишь один раз, проходясь по бледной коже парня, и сразу же со стуком скидывала его в растущую грязную кучу у своих ног, чтобы не разносить возможную заразу. Зону ниже пояса Лукки она не трогала, туда сейчас нельзя было пускать даже каплю лишней влаги.

Берт наблюдал за её действиями, он не перебивал, пока она рассказывала, но ему было сложно сейчас ей сопереживать. Он больше цеплялся за детали и обстоятельства, которые привели к сегодняшнему исходу, поэтому он решил с них и начать:

— К радости или печали будет вам эта информация, леди Ребекка, но многие горожане сейчас ведут себя гораздо хуже этого старика, хотя и не могу его не осуждать, — Берт отпил уже окончательно остывший чай. — Все мои друзья и знакомые безвылазно сидят дома. Просто потому, что им намертво вдолбили в голову глупую мысль, будто дом — это единственная безопасная крепость. Тююю!..

Архивариус раздраженно встряхнул головой, едва не расплескав остатки напитка.

— Я так разозлился на эту их трусость, что стал демонстративно стоять прямо у них под окнами в пред-комендантский час! Просто потому, что их наглухо, напрочь запугали.

— Ну так это оно и есть, — Ребекка горько вздохнула, не поднимая глаз. — Если бы... Если бы я послушала Симона, мы с Луккой тоже остались бы дома...

— Чушь! — Берт выпалил это чуть громче, чем следовало, но тут же испуганно осекся.

Он замер, тревожно взглянув на софу, где неподвижно лежал Лукка. Архивариус панически боялся его разбудить, поэтому продолжил уже быстрым, горячим шепотом:

— Почитав одни новости недавно, я понял, что от этой всеобщей запуганности стало только хуже. Регент Наррейксон быстро сообразил: войск в городе нет, кандзиры сплошь эти «пятнистые лица», открытого протеста тоже, значит, фаза кровавого завоевания прошла. Пора бы начать тотально грабить Равен. Но грабить так, чтобы граждане, безвылазно сидя в своих домах, сами по миру пошли или тихо, незаметно ушли из жизни, а кто против этого, то отловили и в петлю усадили. А северяне бы в это время мирно и легитимно прибрали всё имущество к рукам. Вы же читали наверняка газеты?!

Ребекка прекрасно, до каждой буквы понимала, о чем именно он говорит. Её мозг мгновенно просчитал риски для банка семьи ди Нойтресс, но прямо сейчас она меньше всего на свете хотела думать о делах, отчетах и золоте. Девушка намеренно развернула разговор в другое русло:

— Думаете, у простых людей в этом городе вообще есть шансы, Берт? Они арестовывают и вешают мужчин.

Она плавно опустила холст в теплую воду с мано-кристаллом, аккуратно выжала его и снова склонилась над софой. Бережно и тщательно она принялась миллиметр за миллиметром вытирать влажной ветошью подсохшую серую грязь и пыль, которая въелась в его пальцы за три дня в казематах комендатуры.

— А женщин они сохраняют лишь для того, чтобы те рожали полукровок от этих северных дикарей, — её голос звучал сухо и безжизненно. — Только из-за этого меня три ночи назад и не убили прямо на пороге этого дома.

Берт замер. Он медленно опустил глиняную чашку на журнальный столик, долго молчал, всматриваясь в её бледный профиль, а затем тихо спросил:

— Тогда мне к вам встречный вопрос, леди ди Нойтресс... Вы сами верите, что армия Дагарты вдруг прорвет фронт и снимет оккупацию? Что кто-то нас всё-таки спасет?

Она уставилась мертвым, застывшим взглядом в темное пространство перед собой. Рука с ветошью на мгновение замерла над ладонью жениха.

— Кто-то всё равно да и придет, — без надежды в сердце ответила она. — Придет тогда, когда спасать здесь будет уже абсолютно нечего. Я верю только реальным редким сводкам, Берт. Но из всех новостей сейчас можно узнать лишь обвинительные эпиграфы в газетах, услужливо диктующие горожанам, какие еще грехи не стоит совершать, чтобы продлить свою жалкую жизнь еще на один короткий день.