Дуалы Розенталь

— А знаете, сказки ведь рассказывают в основном женщины: наши мамы, бабушки или няни, — Рикки Рикстоун тепло улыбнулся, и его голос в микрофоне приобрёл мягкие, доверительные интонации. — И в них добрый молодец всегда находит свое счастье через суровые испытания. Я думаю, на самом деле через этот сюжет автор пытается понять: а точно ли мне нужна та самая лягушка-квакушка? Или та капризная дева в высокой башне на краю света? И поверьте, у каждого мужчины на этот счет ответ будет совершенно разный! Но раз я не могу лично узнать мнение у давно почивших героев этих историй... Давайте спросим у наших живых гостей!

Джазовый пианист за его спиной моментально сменил ритм, выдав легкую, интригующую дробь на клавишах. Рикки Рикстоун задорно оглядел притихший зал и, приметив пышный бутон на лакированном краю стола у Ребекки и Лукки, артистично указал на них пальцем.

— Вот, к примеру, у нас в гостях прекрасная молодая пара! Давайте поприветствуем их нашими фирменными, тихими аплодисментами! Не стесняйтесь, господа, не стесняйтесь, тут все свои!

В ту же секунду оператор за кулисами с сухим металлическим скрежетом крутанул раструб осветительного прибора. Слепящий, неестественно белый свет прожектора с мощным мано-кристаллом резко переместился, мгновенно выхватив из бордового полумрака первого ряда их двоих. Лукка и Ребекка оказались в самом центре сияющего круга, словно на ладони перед всей разношерстной публикой паба.

Луч был настолько концентрированным и яростным, что в первые секунды он просто временно ослепил Ребекку. Контуры бокалов с рубиновым вином размылись, а плотная оберточная бумага под бегонией в этой слепящей вспышке показалась абсолютно чистой — мощный свет просто выжег для её глаз черные линии туши, превратив карикатуру в невидимый блик. Ребекка инстинктивно зажмурилась на мгновение, а затем, привыкая к прожектору, подняла руку, слегка затеняя глаза, и повернулась к Лукке. Парень, смущенный таким внезапным публичным вниманием, озорно и вместе с тем растерянно улыбался, прикрывая лицо ладонью. Под мягкий шелест аплодисментов галерки он осторожно перехватил Ребекку за руку под столом, давая ей понять, что всё в порядке и это просто обычная часть вечернего шоу.

— Ох, Глэм, нельзя же так резко и так ярко! — Рикки Рикстоун обернулся куда-то в сторону кулис и забавно погрозил пальцем невидимому осветителю. — Когда перед леди сразу два ослепительных мужчины, не каждая выдержит подобного счастья, умерь немного!

Поток белого света над дубовым столиком послушно смягчился, превратившись в приятное, теплое сияние. Рикки Рикстоун, увидев, что Ребекка наконец убрала руку от лица, довольно расплылся в улыбке:

— Ох, леди, так-то лучше! Что ж... вы прекрасны, спору нет. А каков будет ваш ответ?

Конферансье артистично присел на корточки у самого края деревянного настила сцены и плавно придвинул к ней массивный микрофон на длинной металлической стойке. Вся публика в зале затаила дыхание, с интересом ожидая, как строгая аристократка из первого ряда отреагирует на этот вызов.

— Что ж, спасибо, это мило. Сама знаю, что красива, — Ребекка на секунду вскинула изящный подбородок, но тут же смягчила тон, тепло посмотрев на Лукку. — Но... красота моя — лишь мгновенье, и только моему парню отдаю я своё предпочтенье.

Ребекка сама не знала, как у неё с ходу получилось выдать такой складный, почти поэтический ответ, и сразу же густо засмущалась, чувствуя, как к щекам приливает румянец. Её ладонь под столом еще крепче сжала пальцы Лукки.

Рикки Рикстоун от такой неожиданной рифмы слегка опешил, удивленно приподняв брови, но уже через секунду его лицо озарилось искренним восторгом. Он выпрямился во весь рост и развернулся к публике:

— Вот смотрю я — просто загляденье, когда люди в паре друг другу отдают предпочтение! — Большой Рик победно взмахнул рукой, и джазовый пианист мгновенно выдал короткий, одобрительный аккорд. Конферансье снова резко повернулся к их столику, устремляя сверкающий взгляд на младшего Розенталя: — Ну а что скажет наш чудный партнер? Как такую леди с ума он свёл?

Лукка озорно прищурился, окончательно справляясь со смущением. Он плавно подался чуть вперед, ближе к массивному набалдашнику микрофона, и заговорил. Его изначальный голос — тот самый довоенный, бархатный, наполненный глубокими мужскими обертонами — легко заполнил притихшее пространство старого коллектора:

— Её легкой улыбкой, её пламенным смехом, её спокойствием и бесконечным теплом я был поражен при первой же встрече, — Лукка мягко улыбнулся, глядя на Ребекку в упор. — А повод простой, как весенний бутон. Лишь ясность ума и разумные речи мне помогли хотя бы немного приблизиться в тон. Не она покорила, я был поражен. И этого более чем достаточно для мужчины, который впервые в жизни искренне влюблен.

Задние ряды галерки восхищенно выдохнули, а девушка-нувориш, что мгновением ранее кричала про свободную жизнь, прижала ладонь к груди. Лукка на секунду перевел взгляд с невесты на замершего у края сцены Рикки, а затем обвел глазами весь зал, и его тон стал чуть более зрелым, веским:

— Но скажу я вам честно, господа, без прекрас... Пусть и странно звучит это в нынешний час. Для таких людей, как она, любая из сказок — реальна. И любая история станет судьбой триумфальной. Если люди готовы делить и падения, и взлет. Став для другого партнером, который по жизни никогда не предаст и поймет.

Когда его голос затих, пианист на сцене выдал тихую, хрустальную коду, а по подвалу прошлась волна искренних, теплых и куда более смелых аплодисментов, чем после романса певицы. Даже дворяне за соседними круглыми столиками первого ряда, до этого хранившие мертвое аристократическое молчание, понимающе и благосклонно закивали, оценив безупречный слог и зрелую мысль молодого Розенталя.

Ребекка сидела, не сводя с него глаз. Её сердце бешено колотилось, а щеки горели от смущения и гордости за своего любимого мужчину. Когда они познакомились, Лукка не спешил сразу в отношения, хотя родители обоих были готовы заключить помолвку спустя неделю. У них была возможность узнать друг друга получше, Лукка сам проявил инициативу, он написал ей несколько писем страясь узнать, что ей нравится, какую еду она ест, любимые места в городе. Ребекка думала, что это лесть и под неё снова будут подстрайваться. Но когда пришло ответное письмо, там Лукка указал в какие места точно не захочет пойти и его предпочтения, просто чтобы она также знала об этом.

В письме он добавил еще несколько строк: «Буду рад обсудить с Вами идеи досуга для второго свидания. Очень хочу предостеречь любые неудобства для нас, ради столь желанного диалога в прекрасном месте». И тогда Ребекка думала, что это двойная лесть, она просто не верила, что такие сладкие слова человек говорит просто из заботы и без указки родителей. Но чем чаще они встречались, а потом и вовсе начали жить вместе, тем отчетливее она понимала, что Лукка не пытается ей понравится, у него есть своя жизнь и друзья, однако, он учитывает потребности, умеет любить, умеет помогать, утешать и дарить большие и маленькие радости. Для дворянки высокого статуса счастье в браке - это роскошь, слишком заметная для людей, слишком странная для этики их времен, где люди живут по разным особнякам и заводят любовников. Ребекка ди Нойтресс среди этих "слишком", просто полюбила того, кто не боялся быть настоящим — Лукку Розенталя.

Рикки Рикстоун на сцене картинно смахнул невидимую слезу с щеки, широко улыбаясь:

— Ну каков мужчина, а? Каков слог! Господа, учитесь, пока этот парнишка открывает бесплатные курсы на высокую поэзию!

Луч прожектора с сухим щелчком наконец погас, вернув их столик в уютный, привычный полумрак, а Рикки Рикстоун на сцене уже подхватывал новую тему, уводя внимание зала за собой.

Ребекка тихо выдохнула, чувствуя, как согревающий румянец смущения медленно сходит с её щек. Она опустила глаза на лакированное дерево стола. В приглушенном мерцании мано-кристалла плотная оберточная бумага, в которую была завернута бегония, снова превратилась для неё в обычный, невзрачный фон. Из-за того, что верхний слепящий свет ушел, черные линии туши опять слились в единый, неразличимый узор, похожий на обычные эскизы уличных художников.

Под звуки джаза после выступления Рикки Ричардсона, Лукка и Ребекка успели заказать ужин, который официант подал на тяжелых фаянсовых тарелках. Чтобы подкрепить силы в холодный ноябрьский вечер, они выбрали плотные, традиционные дагартские блюда: запеченное в глиняном горшочке нежное филе речной форели под сливочным соусом из диких трав для Ребекки и сочный, хорошо прожаренный стейк из телятины с пряным картофелем для Лукки. Он ел с аппетитом, с удовольствием подхватывая корочкой свежего хлеба остатки соуса, отмечая для себя не столько высокую калорийность, сколько полезность и редкость такого ужина в суровые дни.

— Ну что, моя леди? — закончив трапезу и аккуратно промокнув губы салфеткой Лукка ласково посмотрел на Ребекку.

— М? — Ребекка тоже насытилась, она с большим удовольствием прожевала последний кусочек форели осталяя вилку на губах. — Это было потрясающе, но... — она слегка загрустила, понимая, что Лукка явно намекает, что им пора идти обратно

— Я так рад, что мы сегодня выбрались сюда, пусть всего три часа, а так хорошо провели время и программа забавная. Если ты и Симон будите непротив как-нибудь сходить сюда втроем, то это добавит мне ещё больше ментального спокойствия, — он лучезарно улыбнулся. — Нужно потихоньку собираться, до комендансткого часа остался час.

— Симону тоже иногда нужно отвлечься, и я не против, только за, — она допила своё вино и на секунду подумала, что раз тут так хорошо готовят, было бы неплохо заказать что-то с собой, но быстро осеклась, так как вылазка в паб была тайной и Симон их просто "живьём слопает", если узнает куда они ходили непредупредив.

Лукка, словно читая её мысли, тихо произнес — до "комендантского часа" остался ровно час, мы придем во время, как я и обещал Симону. И жаль, что ничего отсюда не можем захватить, но обязательно купим Симону его соленые палочки к чаю.

Он поднялся со стула и накинул на плечи добротное длинное пальто. Леди ди Нойтресс тоже оделась. Забрав со стола букет бегонии и взяв жениха под руку, она вместе с Луккой спокойно миновала железную дверь водохранилища. Они вышли наружу, погружаясь в мрачную, прохладную серость ноябрьского вечера Равена.

Глава 6

Пожилая владелица кондитерской Клементина, дама лет шестидесяти в строгом сером платье и белом фартуке с пожелтевшими от времени кружевными рюшами, спешно убирала пустые подносы со стоек. Рядом её молодая служанка торопливо протирала от крошек чистые, абсолютно пустые стеклянные полочки витрин. В самой лавке пахло остывшей печью и ванильной пылью, но этот сладкий дух мирного времени казался обманчивым.

Заметив вошедших, Клементина устало покачала головой и, даже не глядя на них, глухо произнесла:

— Если вы за хлебом, молодые люди, то всё уже закончилось. Муку не подвозят два дня.

— Я бы хотел купить соленых палочек, если у вас ещё остались, — мягко попросил Лукка, делая шаг к прилавку.

Клементина остановилась, уперев руки в бока, и строго оглядела изысканное пальто Лукки и нарядное пончо Ребекки:

— Только ради палочек идти куда-то перед этим «адовым часом»?.. Молодые люди, вы же сами прекрасно знаете, как сейчас опасно на набережной. Патрули свирепеют с каждой минутой.

Лукка вместо ответа лишь тепло и обезоруживающе улыбнулся — так, как умел только он один. Пожилая дама тяжело, понимающе выдохнула, и её суровое лицо немного разгладилось.

— Ладно. Палочки остались, — Клементина потянулась к глубокой жестяной банке за спиной. — Но тут едва граммов семьдесят наберется. Совсем остатки.

— Давайте, — закивал Лукка, а затем бросил короткий взгляд на притихшую Ребекку. — А что насчет лимонных пирожных?

— Лимонов сейчас нет, юноша, — Клементина грустно выдохнула, высыпая хрустящую соленую соломку на весы. — Цитрусовые теперь только раз в месяц в порт привозят, да и то всё комендатура забирает. Я не уверена, что в ближайшие месяцы у нас вообще не будет проблем с обычной мукой.

Она аккуратно ссыпала соломку и запаковала палочки в плотную, грубую крафтовую обертку из темной бумаги, перевязав её тонкой бечевкой.

— Семь монет с вас.

Лукка быстро отсчитал медь. Клементина со звоном опустила деньги в кассу, а затем подняла глаза и внимательно, с затаенной тревогой оглядела бледное лицо Ребекки.

— Вам лучше пойти побыстрее домой, — понизив голос, посоветовала владелица лавки. — Если чувствуете, что совсем не успеваете до сирен, я могу предложить вам убежище, где можно тихо переждать эту ночь. Тут недалеко, в сухом подвале. Правда, одна ночь — двадцать пять монет, безопасность нынче стоит дорого.

— Нет, всё хорошо, спасибо вам, — Ребекка вежливо, но твердо отказалась от сомнительного предложения и покрепче взяла Лукку под локоть, увлекая его к выходу. — Мы живем совсем недалеко.

Они вышли на улицу, до их ворот оставалось буквально пара изогнутых кварталов, а набережная Равена окончательно погрузилась в звенящую, предкомендантскую тишину, нарушаемую лишь их собственными мерными шагами. Газовые фонари уже вовсю горели, отбрасывая длинные, дрожащие тени на брусчатку, а тусклый свет едва пробивал нарастающий речной туман.

И вдруг из приоткрытого стрельчатого окна одного из уцелевших богатых особняков, стоявших у самой воды, полилась тихая, невероятно красивая скрипичная мелодия. Кто-то в темноте невидимой гостиной выводил меланхоличные, тягучие аккорды, которые эхом разносились над сонной рекой.

Прямо под высоким чугунным столбом уличного фонаря, чей резкий желтоватый свет разрезал ноябрьскую прохладу, Лукка осторожно остановился. Он зашел Ребекке за спину и нежно обнял её, уткнувшись носом в ленты чепца и мягкую шерсть накидки-пончо.

— Так не хочется возвращаться под суровый контроль Симона, — тихо, с улыбкой шепнул он ей на ухо, согревая своим дыханием. — Давай постоим здесь еще минуту?

Ребекка тихо, согласно выдохнула, полностью расслабляясь в его руках. Поддавшись капризному, тоскливому очарованию далекой скрипки, Лукка начал медленно, едва заметно покачиваться вместе с ней в такт музыке. Ребекка повернулась к нему:

— Не могу себе представить чего-то другого, более романтичного. Я... мама говорила, что для женщины главное — семья, а бизнес отца — это прерогатива мужа. Я с ней спорила об этом... Но с момента, как мы стали парой, я подумала, что не променяла бы моменты с тобой, как жены и как партнера, на сухие бумаги. Или у меня бы просто был очень жесткий график приема, чтобы поскорее вернуться домой и не задерживаться, — на последнем слове она улыбнулась и немного смутилась.

— Баланс между рабочим и личным временем, — Лукка нежно поцеловал её в лоб. — Я рад, что могу рассчитывать на него больше, чем кто-либо другой, Бекка.

Ребекка, согретая его объятиями и убаюканная ритмом, опустила взгляд на алую бегонию, которую всё это время бережно прижимала к груди. Ей захотелось еще раз, теперь уже без сизого табачного дыма бара, рассмотреть пышный подарок жениха. Она плавно подняла букет чуть выше, на уровень груди.

Острый, контрастный луч уличного фонаря упал прямо на развернувшийся, замятый край плотной оберточной бумаги, чистый прохладный воздух не оставил дымки, и прямо под светом газа проявилась резкая, злая тушь наглых мазков Сопротивления. Ребекка наконец это заметила. Она успела разобрать уродливый, карикатурный профиль Регента Наррейксона, чёрные жирные линии туши буквально кричали об опасности. Сердце мгновенно пропустило удар, а свинец первобытного страха сковал дыхание. В её голове лихорадочно пронеслось: «Выкинуть! Срочно! Какие же они... Как вообще я раньше этого не заметила?!»

— Лукка... — прошептала она, цепенея в его руках. — Лукка, посмотри на бумагу…

Розенталь мгновенно подобрался, уловив ужас в её голосе и взглянув на обертку, в секунду всё понял. Резко выхватив букет из её пальцев, он принялся судорожно, с безумным хрустом срывать проклятую карикатурную обертку.

— Вот же ж, какие чёрт их шутники! Ну... этого и стоило ожидать, — он резко дернул нить, которая скрепляла бумагу, отчего цветы рассыпались на брусчатку. — Ох! Ради Богинь!..

Он присел и хотел было их собрать, но тут послышались грубые голоса из-за поворота, а холодный ноябрьский ветер сдул в сторону набережной несколько сорванных листков.

— Нет! Не нужно, пошли! — Ребекка резко схватила его за предплечье. — Жизнь важнее! Если они увидят... — на последних словах её тон стал едва различимым шепотом. — Пойдем, Лукка.

Парень, прекрасно понимая всю опасность ситуации, резко поднялся. Они быстро скользнули в ближайший темный переулок, лихорадочно ускоряя шаг. Лукка несколько раз испуганно обернулся и, видя, что прыгающий свет от ручного фонаря уже приближается к тому самому месту, где они только что рассыпали цветы, резко дернул Ребекку в сторону. Они спрятались за массивным возом телеги, припаркованной в проулке, и замерли.

Несколько кандзиров северян тяжелым шагом дошли до места, где на камнях лежали бутоны бегонии. Один из листков с карикатурой придавило сломанным стеблем, и его не смог унести ночной ветер. Трое рослых северян столпились небольшим плотным кружком вокруг этого места, подсвечивая брусчатку желтым массивным фонарём.

— Так и что тут у нас? — один из патрульных грубо нажал носком подкованного сапога на сочный алый бутон, сминая лепестки в грязную кашу.

Второй кандзир бесцеремонно нагнулся, выдернул из-под стебля плотную бумагу и расправил её прямо перед фонариком.

— Глянь, командир. Снова эти портовые ублюдки или крысы из Квартала искусств развлекаются. Нашего Регента Наррейксона малюют, суки подпольные! — солдат злобно сплюнул прямо на брусчатку. — И пушку ему в штаны пририсовали вместо... Тьфу, уродство. Бумага чистая, даже речной туман её отсыреть не успел. Обернись, они только что сбросили груз и ушли.

Старший патрульный резко вскинул голову, подняв фонарь повыше и подсвечивая им темные фасады элитного квартала.

— И цветы то дорогие, такие только эти зажравшиеся дворянчики покупают, которые думают, что могут гадить нам под носы за своими коваными заборами. Проверь проулки! Живее! Они не могли уйти далеко, до сирены комендантского часа всего ничего.

Тяжелые кованые сапоги кандзиров с оглушительным, страшным скрежетом сорвались с места, разделяясь на ходу.

За деревянным возом телеги Ребекка стояла, практически не дыша, чувствуя спиной, как бешено колотится сердце её жениха. В кармане его длинного пальто глухо хрустнул крафтовый кулек с солеными палочками для Симона — этот звук в гробовой тишине переулка показался им обоим грохотом разорвавшегося снаряда. В этот короткий миг томительного ожидания Лукка вдруг с отчётливой, болезненной ясностью понял, что совершил фатальную, глупую ошибку. Он и вправду запаниковал раньше времени, а нужно было просто на ходу спрятать этот проклятый букет под пальто, дойти до первой же тёмной подворотни и выкинуть его там целиком. А он мало того что рассыпал цветы на брусчатку, так ещё и принялся их собирать, теряя драгоценные секунды! Надо было просто рвануть бумагу, схватить обёртку и бежать — тогда северяне прошли бы мимо пустых бутонов, решив, что их обронил какой-нибудь пьяный гуляка. Обычно Лукка был гораздо более собранным в критических ситуациях. И всегда сказывалось многолетнее влияние Симона, заставлявшее его думать и действовать на опережение, а тут он просто панически ухудшил ситуацию. И мало того что себя подверг смертельной опасности, так ещё и подставил под удар Ребекку.

— Ребекка, успокойся... тише, дыши, всё хорошо, — едва уловимым, тёплым дыханием очень тихо зашептал он ей в затылок, пытаясь унять дрожь.

Ребекка в этот момент была в разы собраннее своего жениха, эмоции дворянки были наглухо выключены. Внимательно, не мигая, она всматривалась в узкую щель между деревянными досками воза, девушка видела, как кандзиры разделились на три направления, и один из них, тяжело стуча подковами, повернул точно в их переулок, лениво водя фонарем из стороны в сторону. Она заметила, что Лукка от адреналинового сбоя дышал слишком часто и шумно и понимая, что этот звук выдаст их с потрохами, резко, но аккуратно завела руку назад и плотно зажала ему рот ладонью в кожаной перчатке, а затем — вторую руку прижала к собственным губам.

В её голове лихорадочно выстраивался жесткий, холодный план: «Если он подойдёт ближе, нужно будет его оглушить любым способом. Его дружки вроде отошли подальше, они не услышат возни в тумане. Если он дойдёт до воза — у нас не останется выбора. Мы должны выбраться из тени, вырубить его и бежать наутёк домой. Если мы его оглушим, у нас появится единственный реальный шанс оторваться до того, как они поднимут тревогу и завоют сирены».

Патрульный кандзир сделал ещё три шага вглубь проулка, свет его фонаря скользнул по мокрому ободу колеса телеги, остановившись всего в полуметре от того места, где, вжавшись в кирпичную кладку, замерли Розенталь и леди ди Нойтресс.

И в эту секунду из тумана набережной донесся резкий, заливистый свисток.

— Ганс! — крикнули из темноты. — Кончай там тени ловить! Оставь этот тупик, сирена через десять минут, пошли к мосту!

Солдат у телеги грязно выругался на своем резком северном наречии, резко развернулся и, тяжело стуча подковами, зашагал обратно к выходу из проулка. Лукка под рукой Ребекки сделал первый глубокий, судорожный вдох, но радоваться было рано. Прямо напротив выхода из их тайного укрытия, перекрывая единственный путь к элитным кварталам, послышался глухой, волочащийся стук сотен ног, звон кандалов и надрывный, удушающий кашель, Ребекка снова прильнула к щели в досках воза чтобы лучше рассмотреть.

Патруль северян конвоировал прямо по набережной небольшую колонну людей в тяжелых железных наручниках. В тусклом свете уличного фонаря Ребекка с ужасом разглядела испитые, серые лица: там были изможденные женщины, прижимающие к себе плачущих детей, и согнутые пополам пожилые люди, едва переставлявшие обмотанные тряпками ноги. Колонну заставили остановиться прямо у входа в переулок.

Ганс, вынырнув из темноты, брезгливо оглядел конвоируемых и обратился к старшему:

— Это что, больные какие-то? Вы кого тащите перед комендантским часом?

— А то! — сплюнул один из сопровождающих конвой кандзиров, поправляя ремень с дубинкой. — Это чахоточные из нижних бараков. Только близко не подходи, они плеваться любят. Конченые дикари эти дагартцы! Заразишься еще этой дрянью.

— И куда вы их теперь? В лазарет комендатуры?

— Ага, разбежался, — кандзир северян хрипло, уродливо загоготал. — Да вон, на мостовую у пирса. Начальник сказал поставить их туда до утра, пусть померзнут. А на рассвете привяжем камни к ногам, погрузим на баржу — ну и того, в русло.

Ганс понимающе покачал головой, натягивая воротник шинели от речной сырости:

— Ну, река — это всяко лучше, чем костер, чище как-то. Да и виселицы у нас нынче дефицит, их только для местной элиты берегут. Ладно, погнали, «наш час» на носу.

Тяжелый конвой дрогнул и снова замер, одна из женщин, изможденная, с серым от лагерной пыли лицом, внезапно рухнула на колени прямо на мокрую, ледяную брусчатку. Из последних сил она вцепилась руками в кандалах в подол шинели старшего кандзира.

— Пощадите детей!.. — её голос сорвался на хриплый, удушающий плач. — Они не больны, я клянусь вам! Ради ваших Богов, ради наших Богинь, прошу, пощадите их!..

Словно по цепочке, еще несколько матерей в колонне обессиленно упали на колени вслед за ней, несчастные женщины умоляли северных захватчиков и тогда, когда их только забирали из промерзших лагерных бараков, и тогда, когда их часами держали в тесных распределительных клетках перед выходом на набережную. Там, в темноте тюремных дворов, матери судорожно срывали с себя последнюю теплую одежду, отдавая детям все свои драные обноски, лишь бы хоть как-то уберечь от пронизывающего ноябрьского холода дрожащих чад. Всю эту страшную дорогу до элитного квартала они просто истово молились и до боли прижимали к себе испуганных малышей. И за каждую попытку согреть ребенка, за каждый шепот молитвы они получали периодические, жестокие удары дубинками от солдат северян, не знающих ни капли жалости.

— А ну встать, дагартская падаль! — рявкнул конвоир, наотмашь полоснув несчастную женщину тяжелым кожаным стеком по лицу.

Раздался глухой удар, сменившийся детским криком. Женщину силой рванули за цепь вверх, заставляя подняться. За деревянным возом телеги Лукка судорожно зажмурился, под ладонью Ребекки его челюсти сжались от удушающей ярости. Ему, дворянину, финансисту, привыкшему к изысканным речам и законам, сейчас приходилось в упор, сквозь щели в досках, смотреть на дикое, средневековое варварство, происходящее в его родном городе. Однако, сама же Ребекка не шевелилась, её ладонь, прижатая к губам Лукки стала ледяной, она кожей чувствовала, как парня бьет крупная дрожь от желания выскочить из-за телеги и прекратить этот кошмар, но её пальцы держали его намертво.