Дуалы Розенталь

В руках парень держал плетеную корзину, в которой лежали крупные, ароматные бутоны. Каждый цветок был индивидуально и бережно завернут в плотную бумагу, сплошь разрисованную какими-то забавными картинками и карикатурами в стиле городских хроник.

Лукка отнесся к его появлению абсолютно спокойно и доброжелательно. В оккупированном Равене каждый сейчас выживал как мог, пытаясь честным трудом заработать себе хотя бы на корку хлеба. Тем более этот продавец куда больше смахивал не на уличного попрошайку, а на неприкаянного бедного художника из квартала искусств. Дагартские живописцы всегда ходили в своих неизменных, сдвинутых набок тканевых кепочках и упрямо носили короткую квадратную бородку. Они специально старались выглядеть старше и солиднее своих лет, чтобы богатые покупатели думали, будто перед ними признанные мастера, которые рисуют уже очень давно.

Заглянув в корзину Розенталь сразу отыскал взглядом крупный, невероятно пышный бутон насыщенного алого цвета. Это была бегония. Живые розы в оккупированном Равене сейчас было просто не достать — их поставки из южных теплиц давно прекратились, а любые другие цветы на рынках полностью отсутствовали. Но эта бегония, бережно выращенная бедняками под мано-кристаллами, выглядела потрясающе красиво. Своими плотными, закрученными лепестками она чем-то отдаленно напоминала классическую розу, но обладала куда более пышным, пылающим цветением. Для Лукки этот цветок стал идеальным символом их живой, пробивающейся сквозь тёмные времена любви. Парень ловко отсчитал три монеты, протянул их художнику и аккуратно принял из его рук бутон, завернутый в плотную оберточную бумагу. На ней черной тушью были набросаны мелкие, едкие рисунки.

Лукка, увлеченный ароматом бегонии и сияющими глазами Ребекки, даже не взглянул на обертку. Он с улыбкой протянул пышный алый цветок своей леди:

— Для тебя, Ребекка. Времена изменились, но, по-моему, этот цветок подходит тебе куда больше, чем любые розы.

Ребекка бережно приняла подарок. Пальцы осторожно перехватили стебель, и она уткнулась лицом в пышные, прохладные лепестки, вдыхая их едва уловимый, чистый аромат. Она опустила взгляд на плотную бумагу обертки. В мерцающем, приглушенном свете кристалла маны, черные линии туши казались просто забавным, хаотичным узором. Из-за сизого табачного дыма, который густыми волнами плыл над залом и приглушенного света, девушка не стала вглядываться в детали. Она мельком скользнула глазами по карикатурным рамкам, приняв уродливые, гротескные очертания лиц на бумаге за обычные театральные маски или иллюстрации к старым городским сказкам, которыми уличные художники квартала искусств всегда украшали свои лавки.

Мягко и благодарно она улыбнулась Лукке, аккуратно положила завернутую бегонию на край дубовой столешницы, прямо рядом со своей барной картой, даже не подозревая, что под её ладонью сейчас лежит едкая карикатура на высших офицеров северян и самого Регента Наррейксона. В эту самую секунду на темной сцене с сухим щелчком зажегся первый, мощный кристалл маны, заливая дощатый настил ярким, неестественно белым светом. Разговоры в зале мгновенно смолкли. Разношерстная публика — от дворян до портовых дельцов — замерла с сигаретами в зубах, устремив взгляды вперед.

Глава 5

Задние ряды подвального бара были сплошь забиты обычными людьми, рабочим людом и мелкими ремесленниками, которые ничуть не чурались своей поношенной одежды, резкого запаха дешевых духов и потертых, по нескольку раз переданных в руки плотников туфель и сапог. В этом сизом табачном дыму, вдали от сияющих мано-кристаллов передней линии, разговоры текли совершенно иным руслом.

Здесь, за кружками дешевого эля, тихим и хриплым шепотом вспоминали довоенные времена. Обыватели сходились на том, что при короле Эмерихе жилось, конечно, несладко, но вполне терпимо. Великая семья Баллантиз в те годы была излишне активна, всеми силами стараясь сохранить стабильность в Дагарте: они настойчиво проталкивали свои законы и удерживали позиции собственной партии в Юстиции, на корню отсекая пролетариев с их радикальными идеями.

Рабочие, усмехаясь, вспоминали, как лорд Аскольд де Гоа, прекрасно знавший всю подноготную простого люда с их «бумагами новых прав и свобод», открыто считал вожаков этих самых пролетариев бездарями, совершенно не способными внятно выразить конкретные мысли на официальных сессиях Большого совета. Де Гоа часто утверждал, что из рабочих вышли отвратительные организаторы идей, которые умудрялись бессмысленно мычать даже тогда, когда им предоставляли прямой диалог с королем.

Однако, когда дело дошло до короткого бунта, лорд проявил холодный прагматизм аристократа: он лично вызвал лучших юристов и министерских писарей, чтобы те из всего этого уличного балагана состряпали и предоставили государству нормальный, юридически выверенный манифест от рабочих. И эта стратегия сработала. После этого, еще при живом короле Эмерихе, некоторые требования рабочих всё-таки прижились в Дагарте. На крупных мануфактурах Дагарты тогда ввели первые профсоюзы, а трудовую смену ограничили одиннадцатью с половиной часами. Самое главное — для работников, выходивших из деревенских коммун, давали возможность работать на фабриках и вообще не платить за казенное жилье, если общая норма выработки выполнялась всей коммуной под личную ответственность каждого.

Однако сейчас, под сапогом Регента Наррейксона, всё это казалось далекой, сказочной утопией. Семья де Гоа после обвала шахт полностью отошла от дел, заводы и ткацкие фабрики работали кое-как и через пень-колоду. Живых денег в городе практически не осталось, а то самое бесплатное казенное жилье, за которое рабочие коммуны Дагарты ручались своими головами при покойном короле Эмерихе, теперь наглухо заняли расквартированные патрули северян.

Ряды с квадратными дубовыми столиками, где в крышки были намертво вдолблены белые кристаллы маны, довольно резво подхватывали в своих обсуждениях то, о чём размашисто спорили пролетарии за своими красными бархатными местами. За этими столами сидели нувориши Дагарты — прыткие, пусть не слишком богатые по меркам старой знати, но крайне наглые и амбициозные дельцы. Им до ужаса хотелось снова оказаться на коне и в открытую утирать нос и зажравшимся и обедневшим дворянам. Эта новая прослойка была куда более либеральна. Их собственная партия сформировалась еще полвека назад при Вильгельме II, но сейчас, в тисках оккупации, эти торговцы и промышленники медленно и беспомощно скатывались обратно в ту нищету, из которой когда-то с боем вышли их семьи, построившие первые состояния.

Прямо сейчас эти выскочки выживали только за счет теневых союзов с портовой мафией и благодаря тому, что нынешний король Стефан, даже находясь под колоссальным гнетом Регента Наррейксона, упрямо сохранял шаткий баланс в стране. Король по-тихому, через верных людей защищал уцелевшие мануфактуры и частные производства, ловко и ювелирно лавируя между грабительскими указами северян и тем, что происходило в Дагарте на самом деле. Те же самые спесивые аристократы Баллантизы — а в самом Равене их партию железно представляла леди Салейха Баллантиз — шли на безумный риск. Они были готовы тайно переодевать лояльных короне гвардейцев и внедрять их под видом подпольных кандзиров для личной охраны уцелевших фабрик от набегов мародеров. Доходило до саботажа указов от Регента, они просто не исполнялись или вовсе не доходили дальше рабочего стола леди Баллантиз.

Но лямка оккупации затягивалась всё туже. С каждым месяцем вести дела в Дагарте становилось тяжелее, ресурсы таяли, а налоги северян росли. За квадратными столиками нуворишей все до дрожи в поджилках боялись одного: что в один страшный момент этот хрупкий, искусственный баланс окончательно уничтожат. Люди шептались, что рано или поздно Наррейксон просто убьет короля Стефана и публично казнит леди Салейху Баллантиз на площади, а после этого мгновенно рухнет и вся их цепочка со скрытыми подпольными гвардейцами-кандзирами, указами и простой помощью обычным людям, оставив экономику на растерзание дикарям.

Ребекка сидела на первом ряду, чувствуя, как этот лихорадочный, панический шепот за спиной буквально вибрирует в воздухе тайного паба.

На сцене, залитой ярким и холодным светом мано-кристалла, стояла певица. Это была высокая, болезненно худая женщина с мертвенно-бледной кожей и темными, почти черными губами. На ней было длинное, глухое платье из тяжелого черного шелка, которое полностью скрывало её фигуру, заставляя артистку казаться изящным призраком ушедшего Прекрасного века. Её голос — густое, глубокое контральто — летел под своды древнего водохранилища. Она пела старый дагартский романс о потерянном доме и сожженных мостах, и в этой меланхоличной мелодии было столько искреннего чувства, что зал слушал её, затаив дыхание.

А за спиной певицы, врываясь в ритм её голоса, на деревянном настиле сцены кружились две пары, танцуя яростный, резкий пасодобль. Мужчины в строгих черных фраках и женщины в пылающих, кроваво-алых юбках двигались с ломаной, отточенной грацией. Юбки танцовщиц взлетали, как всполохи огня, а каблуки сапог с сухим, хлестким стуком ударяли в доски. Это было завораживающее зрелище, которое заставляло людей хотя бы на время забыть обо всем, что происходило за пределами этих стен.

Лукка, увлеченный этим представлением и ритмичным стуком каблуков, слегка подался вперед. А прямо перед ним, на самом краю дубового стола, мягко подсвеченная белым кристаллом маны, лежала пышная алая бегония, чей цвет один в один повторял летящие юбки танцовщиц на сцене. В этот момент к их столику бесшумно вернулся официант. В его руках было глубокое фаянсовое ведерко, наполненное колотым льдом, из которого торчало темное горлышко бутылки, и два изящных тонких бокала.

Официант ловко и бесшумно извлек бутылку из колотого льда. Тонкая струя старого «Лоранского подсолнуха» урожая шестьдесят второго года аккуратно пролилась по бокалам, наполняя хрустальные чаши густым рубиновым цветом и выпуская терпкий вишневый аромат.

Лукка без лишних слов сразу же достал кошель и расплатился по счету. В этом подвальном коллекторе действовало жесткое негласное правило: как только приносят заказ, гости без малейшего промедления оплачивают его, чтобы в случае внезапной облавы не тратить драгоценные секунды на расчеты у кассы. Официант принял монеты, благодарно склонил голову и так же тихо растворился в сизом дыму.

Тем временем меланхоличный романс на сцене подходил к концу. Танцоры сделали последнее резкое па, взметнув полы алых юбок, и замерли в ломаных, драматичных позах. Певица медленно закрыла глаза. Её густое контральто взлетело к каменным сводам водохранилища и задрожало, завершая выступление на пронзительной, затихающей ми-бемоль первой октавы. Эта долгая, вибрирующая в полумраке нота прозвучала как тихий, щемящий плач по ускользающему Прекрасному веку.

Как только эхо голоса растаяло, по залу прошлись короткие, приглушенные аплодисменты. Люди хлопали мягко, едва касаясь ладонями, и вовсе не потому, что им не понравилось исполнение. В этом полуподпольном баре все прекрасно понимали: лишний грохот опасен, он создает ненужный шум, который из вентиляционных шахт может вырваться на безлюдные ноябрьские улицы Равена и привлечь внимание патрулей.

Под этот тихий шелест ладоней Лукка и Ребекка одновременно подняли свои бокалы, и хрусталь мягко, сочно звякнул в их пальцах.

— Я люблю вас, Ребекка ди Нойтресс, — нежно заглядывая ей в глаза, произнес Лукка.

— За нас. Я люблю тебя, Лукка Розенталь, — тепло улыбнулась девушка.

Они сделали первый медленный глоток шелковистого вина и, соприкоснувшись пальцами над светящимся кристаллом маны, одновременно, в один голос тихо произнесли фразу, которая прозвучала как священная клятва перед лицом надвигающейся беды:

— И это навсегда.

Рядом с Ребеккой и Луккой, всего в двух метрах за точно такими же круглыми столиками для состоятельных гостей, сидело еще несколько человек. Это были представители того же зажиточного класса, что и они сами. Контраст между рядами в эту минуту ощущался физически. Если задние ряды бедноты тихо и глухо гудели о своих проблемах, а средние дубовые столы нуворишей слегка ворчали, всем сердцем желая вызвать певицу на бис, но не решаясь сделать это открыто, то богачи первого ряда просто молчали. Они неподвижно смотрели на пустеющую сцену. Пусть их места были ярче всего залиты холодным светом сценических ламп и ровным сиянием их собственных кристаллов маны, эти люди мало чему были рады.

У всех этих магнатов и потомственных лордов Дагарты, которые по разным причинам не успели, не смогли или не захотели вовремя уехать из страны до закрытия границ, теперь было одно важное, давящее и общее на всех чувство — абсолютное, удушающее одиночество и полнейшее бессилие перед Регентом Наррейксоном.

Они сидели здесь не ради шоу. В своей прошлой, довоенной жизни они видели оперных певиц и театральные выступления в разы лучше и масштабнее этого подвального кабака. У каждого из них дома оставались погреба, доверху забитые элитными коллекционными винами, а их загородные поместья и родовые особняки порой превосходили размерами весь этот подземный резервуар водохранилища. Но сейчас они были намертво оторваны от дальних столиков бедноты, искренне презирали прытких либеральных нуворишей за средними столами и от этого высокомерного отчуждения становились еще более мрачными, чем эти две группы, вместе взятые. Они были заперты в золотой клетке собственного статуса, ожидая, когда оккупационная машина северян придет... при этом за ними в первую очередь.

Ребекка сделала глоток рубинового вина, кожей ощущая эту леденящую автономию их первого ряда. Клятва «И это навсегда» всё еще тихо звенела между ней и Луккой.

Столик справа, в отличие от остальных мест для знати, был куда более оживленным. Двое мужчин в дорогих, но уже слегка припыленных сукном сюртуках негромко, но увлеченно обсуждали тех общих знакомых, кто успел вовремя покинуть Дагарту. Они шептались о том, как эти счастливчики спешно собирали чемоданы, набивая их иностранной валютой, золотыми слитками и ценными фамильными украшениями, которые жены и дочери надевали на себя в три слоя, чтобы пройти кордоны. Говорили, что у них там, за границей, дела в целом идут весьма неплохо, хотя в великой Империи Янто отдельные влиятельные кланы относятся ко всем дагартским переселенцам крайне негативно.

Этот исторический конфликт тянулся уже не первое десятилетие. Ребекка краем уха ловила эти фразы и прекрасно понимала, о чем речь: многие янтоки до сих пор помнили старые обиды. Они были детьми тех самых призывателей сангримов, которых жестоко изгнали с северо-запада еще лет двадцать назад, при покойном короле Артуре I. Тогда, во время великого раскола, призывателей обвиняли чуть ли не во всех смертных бедах и неурожаях королевства, лишая имущества и вышвыривая за пределы Дагарты. Теперь же колесо истории повернулось в обратную сторону: дагартцы, сбежавшие от войны в Янто и пытавшиеся построить там легальный бизнес с нуля, постоянно сталкивались с глухими бюрократическими стенами, бесконечными проверками и неприкрытой местью с их стороны.

Лукка тоже услышал этот разговор. Его ладонь, сжимавшая ножку хрустального бокала, невольно напряглась. Разумеется, у него были близкие друзья, которые сейчас пытались укорениться в Янто. У Ребекки такие знакомые тоже имелись среди высшего света. Два года назад у них самих была реальная возможность собрать вещи и уехать в Империю, но Симон тогда наотрез отказался покидать Равен и оставлять Министерство экономики. А бросить старшего брата-близнеца одного в этом закипающем котле Лукка просто физически не мог. Ребекка же, в свою очередь, отказалась от эвакуации, проигнорировав все просьбы банковских советников её отца и осталась в оккупированном городе исключительно ради Лукки.

Тогда, в 4678 году они все еще слепо, отчаянно верили, что это временные трудности. Весь дворянский свет Равена шептался, что со дня на день регулярная армия Безелей — главная военная опора короны — наконец-то перегруппируется, возьмет под жесткий контроль ситуацию на границах, и этот дикий, варварский хаос от северян закончится раз и навсегда. Но с тех пор прошло уже два долгих года. Армия Безелей увязла в бесконечных позиционных боях на дальних рубежах, а кандзиры Наррейксона продолжали методично грабить столицу.

Следующий номер программы нагрянул так внезапно, что весь зал резко и послушно замолчал. Вспыхнул еще один кристалл маны, и к микрофону пружинистым шагом вышел конферансье. Под первые, дерзкие и синкопированные звуки живого джаза приятный мужской голос в микрофоне в один темп выдал приветствие:

— Господа! Рикки Рикстоун, Большой Рик, Рэйзел — как говорят в Империи Янто, и Рауль — если бы я прямо сейчас путешествовал по югу! Кстати, знаю-знаю, что все вы давненько никуда не выезжали. Мы все тут сидим такие зажатые... И уж поверьте, церковные мыши, учуявшие запах сыра от пальчиков на ногах господ с наших задних рядов, будут более активными, чем мы с вами, лениво курсирующие сюда и обратно, сюда и снова обратно, имитируя нашу прекрасную, полноценную жизнь!

Зал глухо, но одобрительно хмыкнул. Конферансье, поправив лацканы щегольского жилета, размашисто зашагал по сцене:

— Да, дамы и господа, в первую очередь нужно верить! И верить не так, как молятся куртизантки богу во время жаркого процесса ночного антистресса... Не в обиду, милые дамы, вы просто чудо! А верить как настоящие, живые люди! Все те, кто до судорог хотят шампанского, легкого вина, нежных омаров, яиц Блюфеле и желательно — с золотой крошкой, чтобы...

Рикки резко прервался. С видом заправского фокусника он артистично полез себе прямо в рот и под изумленный выдох первых рядов выудил оттуда длинный, переливающийся золотой платок.

— ...Чтобы можно было вот так вот вытереться полотенчиком! Да-да, именно вот так вот!

Он принялся утрированно кривляться, демонстративно обтирая этим платком сначала губы, затем, сорвав пару смешков из темноты, прошелся им под мышками и, окончательно раззадорив и расшевелив публику, шутливо промахнул тканью в паху. Первый ряд богачей недовольно поморщился, но средние дубовые столы нуворишей и пролетарии на галерке уже вовсю прыскали со смеху, со свистом затягиваясь сигаретами. Зал наконец-то расслабился.

— Но! — Рикки внезапно посерьезнел и точным, резким жестом выбросил дорогую золотую ткань в сторону, прямо на доски сцены. Он широко развел руки в стороны, заглядывая в глаза зрителям первого ряда, прямо туда, где сидели Лукка и Ребекка. — Что же нам на самом деле нужно-то, господа?! Что нам всем нужно прямо сейчас?!

Он замер, выдерживая театральную паузу, пока джазовые музыканты за его спиной выдали глухую, интригующую дробь на барабанах.

— Пива и чипсов! Желательно того пива, которое пили из «Краквази»! — галёрка на задних рядах сейчас орала громче всех, окончательно сорвав с себя маску приличия.

— Ты заработай сначала на то пиво! — в ответ бедноте яростно огрызнулись из средних рядов нуворишей.

— Просто гулянок! — один из предпринимателей за дубовым столиком в сердцах высказал мнение большинства, со стуком опустив кружку. — Чтобы, если уж увлекся чем-то, не дразнили прикладами эти утырки на патрулировании!

— Кому нужны ваши простые радости, если есть потребности высокого уровня?! — брезгливо бросил кто-то из замолкших было богачей первого ряда.

— Да это всё ерунда! — гоготали в ответ рабочие с галёрки. — Ты своей мамке скажи, сколько того бабла в лесу закопал! А там, по ходу, еще толпа твоих же дружков всё под чистую вынесла!

— Да нечего там было закапывать!

— О! Друг, тогда бы я с тобой выпил, — галёрка одобрительно присвиснула спорщику. — Чисто как по общему несчастью!

— А простой жизни кто-нибудь вообще хочет?! — вдруг звонко, перекрывая гул, крикнула со своего места одна из молодых девушек за столиком нуворишей. — Просто жить как свободные люди!

— Ну, госпожа, — Рикки Рикстоун виртуозно перехватил инициативу, снова беря слово под затихающий аккомпанемент джаза. Он сделал пару пружинистых шагов по сцене и хитро прищурился. — А вот вы знаете... Вы-то как раз в курсе истинного значения свободы. А господа в первом ряду — нет. Вот так вот вышло, что нет!

Он артистично обвёл микрофоном линию дорогих круглых столов, задержав взгляд на Лукке и Ребекке, а затем устремил руку куда-то вверх, в сторону невидимого дворца королевской династии Хэдендроув:

— Да что там говорить, даже наш дражайший король Стефан не в курсе, что это за птица такая-то! — Рикки выдал короткий, дерзкий смешок. — Может, свобода — это нечто съедобное? Но при этом и такое, чем можно с непривычки подавиться...

Конферансье резко замер, вытаращил глаза и судорожно схватился за горло, невероятно натурально изображая, будто задыхается, под общий нервный хохот зала. Спустя секунду он выпрямился, легко сбросив маску, и его изменившийся, внезапно ставший серьезным голос полетел под своды старого водохранилища:

— ...Или свобода — это то единственное, что прямо сейчас может спасти и вас, и нас, и их.

Ребекка за своим столиком невольно переглянулась с Луккой. Фразы Рикки, балансирующие на грани опасной политической сатиры, заставляли нутро сжиматься. Лукка лишь крепче сжал ножку бокала, чувствуя, как этот подвальный диспут о свободе медленно, но верно сгущает воздух вокруг них.

— А вот что вы скажете насчет любви?! — Рикки Рикстоун вдруг резко переменил тему, виртуозно уводя разговор в сторону, дабы окончательно не уходить в опасные грани политической сатиры. Он ослепительно улыбнулся и раскинул руки. — Господа, любовь ведь спасала людей во все времена! Люди, ей-богу, были готовы отдать половину королевства за одну только руку прекрасной дамы, которую впервые в жизни видят!

Джазовый пианист за его спиной моментально подхватил настроение, переходя на игривые, легкие мажорные аккорды. Зал, еще секунду назад натянутый как струна после слов о короле и свободе, с облегчением выдохнул.

— Вот помните, как в наших старых сказках? — Рикки забавно пошел по сцене, высоко поднимая колени и изображая незадачливого путника. — Шел себе добрый молодец, шел, никого вообще не трогал... А тут — бац! И прямо перед носом сидит лягушка, да еще и стрелой ему угрожает! И всё, господа, пиши пропало. Никуда ты больше от неё не дернешься, пока либо не поцелуешь через силу, либо не решишь абсолютно все её накопившиеся проблемы. Причем, заметьте — даже если это не только её личные проблемы, а проблемы всего её болотного королевства!

По средним рядам нуворишей прокатился дружный, громкий хохот, а пролетарии на галерке смачно захлопали ладонями по столам, оценив житейский юмор конферансье. Богачи первого ряда тоже расслабились, на их застывших аристократических лицах наконец появились снисходительные, едва заметные улыбки.

Лукка тихо, искренне рассмеялся и мягко подтолкнул локтем Ребекку, которая всё еще держала спину идеально прямо. Конферансье на сцене продолжал кривляться прямо перед влюбленными. Ребекка улыбнулась жениху в ответ, чувствуя, как удушливый страх перед войной за стенами бара окончательно отступает, уступая место их маленькому, запретному празднику.

— И вы знаете, опасное это дело — сказки! — Рикки Рикстоун артистично всплеснул руками, комично округлив глаза прямо перед микрофоном. — Я вот как то пытался младшим объяснить, почему у мужчин выбора вообще не остается, когда они неосторожно залезли в пряничный домик к ведьме. Причем чисто просто так залезли! Чай, кофе попить, поболтать о жизни, о высоких материях... А на следующее утро вдруг оказывается, что у неё уже двое детей по печкам сидят, а она вовсю и третьего планирует! Иначе, угрожает, заколдует тебя в имбирного пряничного человечка, и потом придется целый отряд мышей-экзорцистов вызывать, чтобы тебя обратно расколдовывали!

По залу подвального водохранилища прокатился новый, оглушительный взрыв смеха. Задние ряды рабочих откровенно хохотали, нувориши за квадратными столами утирали слезы, а джазовые музыканты выдали игривый, насмешливый проигрыш на трубах.

Лукка прикрыл рот ладонью, его плечи мелко дрожали от смеха. Он обернулся к Ребекке, чьи глаза в мягком свете кристалла маны тоже искрились неподдельным, редким весельем. Смешная, абсурдная тирада Большого Рика про мышей-экзорцистов окончательно разбила лед довоенного напряжения.

Ребекка сделала легкий глоток рубинового «Лоранского подсолнуха». Она потянулась к столу и кончиками пальцев нежно коснулась пышных, алых лепестков бегонии. Бутон слегка сдвинулся по полированному дереву. Из-за этого движения край плотной оберточной бумаги, расписанной черной тушью, чуть отогнулся вверх, прямо под ровный луч встроенного мано-кристалла.

И если бы Ребекка прямо сейчас опустила глаза, она бы увидела, что прямо под стеблем её цветка, на карикатурном рисунке, изображен жирный, уродливый генерал северян, у которого из расстегнутого паха вместо мужского достоинства трусливо торчала жирно выведенная пушка стреляющая холостыми бланками. Но Ребекка смотрела только на сияющее лицо Лукки, а Рикки Рикстоун на сцене уже победно вскидывал микрофон, готовясь выдать новый аккорд своего комедийного монолога.