Дуалы Розенталь

Девушка представив какого физически будет Лукке, и у неё по щеке стекла слеза, кончик носа стал мокрым, а по телу пробежала дрожь. Она услышала выдох Симона и поймала взгляд лекаря, который был не о жалости, а о готовности взять контроль над ночной агонией насколько это было возможно, — я... я все подготовлю... с-спасибо вам.

— На рассвете, как сойдет на нет комендантский час. Принесу травы и лекарства, а также буду делать перевязку. Но главное — чтобы он пережил ночь сегодня. Мне пора, пусть богиня Халид будет к вам благосклонна.

Старик подхватил свой кожаный саквояж, накинул на плечи поношенный плащ и, больше не говоря ни слова, направился к выходу. Симон и Ребекка остались одни в залитой вечерним солнцем гостиной, встревоженные наступающей ночью, которая обещала стать для их семьи настоящим проявлением ада.

Глава 4

Последний луч солнца осветил комнату мягким оранжевым светом и окончательно скрылся за холмом, погружая комнату в мрачную серость ноябрьского вечера. Симон не смотрел на Ребекку. Он постоянно пытался абстрагироваться, уходя сознанием всё глубже, отчаянно цепляясь за воспоминания о моменте, когда всего три дня назад весь их мир — простой и предсказуемый — пошатнулся, а сегодня... сегодня могло стать последним «сегодня» для его брата. В одной руке он сжимал бутылочку с маковым опием, а вторая по локоть была покрыта подсыхающей, кровью Лукки.

Вдруг кухонная дверь тихо скрипнула и Берт пересек порог комнаты. Он мельком глянул на Симона, а затем на запертую входную дверь и поправил свой окровавленный на правом плече сюртук.

— Если хотите, я могу составить вам компанию, — нарочито беззаботно произнес Берт. — Дома меня все равно никто не ждет, кроме кошки. К тому же у меня отличная охранная система имитации того, что я дома — патрули и не сунутся. Я вообще... мне очень нравятся хозяева, у которых есть чай. Сразу видно, что толковые люди... и запасливые.

Ребекка, до этого непрерывно смотревшая на лицо Лукки, наконец перевела взгляд на Берта и слегка кивнула.

Симон тяжело перевел дыхание. Безумная болтовня этого человека и его странные, но невероятно точные манипуляции с подушками на софе спасли Лукке жизнь. Отказываться от помощи сейчас было бы безумием.

— Да... Если можете, то я был бы очень благодарен, — Симон крепче сжал склянку в ладони и повернулся к архивариусу всем телом. — Ночь не будет легкой. Я... если вы... вы можете испугаться. Мне нужно вас предупредить. Врач сказал, что начнется бред, лихорадка. И... я ведь даже не знаю, как вас зовут.

— Нелегкие ночи у всех, как и времена, — Берт мягко усмехнулся, и в этой короткой усмешке на миг проглянул совершенно другой человек — более собранный и пугающе уверенный в себе. — Но это не повод бегать. А я, знаете ли, темное время суток страсть как не люблю! Ой, вообще кошмар, у меня дома целые залежи этих мано-кристаллов во всех углах пересувал, чтобы светло было, как днем.

Симон на секунду запнулся от слов про мано-кристаллы. «Он сказал, что пересувал во все углы?»— лихорадочно пронеслось в голове банкира. Эти артефакты всегда стоили столько, что на один небольшой осколок служащий среднего звена из Министерства экономики мог безбедно жить около месяца. Кристаллы были и в доме Розенталей, но до дефицита они покупали их строго по одной штуке раз в месяц. А когда в шахтах де Гоа произошел обвал, цены взлетели так, что их могла себе позволить только высшая знать и богатейшие люди королевства.

— А мое имя Альбрехт Симмарил ди Кидженденс де ла Крус, — задорно продолжал Берт, шутливо раскланявшись. — Работаю архивариусом. Но пока временно без работы, так как архив сгорел месяц назад. Сижу вот, восстанавливаю всё по памяти. Интересная задачка, доложу я вам! Тренирует мозг пуще любых шахмат.

— Господин ди Кидженденс де ла Крус, — тихо произнесла Ребекка.

Эта фамилия явно принадлежала древней, породистой знати Равена. Вкупе с его мимолетным упоминанием о раскиданных по дому мано-кристаллах, стоивших баснословных денег, Альбрехт превращался в абсолютную загадку. Или, как минимум, чертовски искусно пытался ею казаться.

— Просто Берт, — архивариус чуть махнул рукой. — Мое имя слишком длинное, не утруждайтесь.

Видя, что Симон находится в ужасающем, подавленном состоянии, а Ребекка выглядит ничуть не лучше, он решил мягко, но уверенно взять командование в этом доме на себя.

— Негоже вам в таком виде стоять, господин Розенталь, — Берт критически оглядел Симона, качнув головой. — Вы по локоть в бурой юшке, пятна уже на жилетку пошли. Смывайте это скорее. От вида чужой засохшей крови на собственной коже люди дуреют быстрее, чем от ран. Идите наверх, обмойте руки, переоденьтесь в чистое. Нам обоим сегодня понадобятся свежие, собранные силы.

Симон глухо, неопределенно передернул плечами. Его педантичная натура до зубовного скрежета страдала от липкой, подсыхающей крови близнеца на коже. Спорить он не стал — внутренняя потребность в стерильности, понятном порядке и очищении моментально взяла верх над оцепенением. Он развернулся и двинулся к лестнице.

Архивариус тем временем повернулся к Ребекке. Его голос потерял шутливые интонации, сменившись сухим, четким распределением обязанностей:

— А вам, леди Ребекка, предстоит первое боевое крещение. Доктор Тагеллани влил в нашего юношу убойную порцию опиата, сейчас Лукка спит так крепко, что не почувствует абсолютно ничего. Используйте эти два часа затишья. Наш мальчик провел три дня в казематах, а пока я нес его, на него осела вся уличная дорожная пыль.

На втором этаже хлопнула дверь в комнату Симона и сразу послышались пара глухих хлопков уже за ней.

— Я... я думала, что больше его не увижу, — она схватила таз колыхнув внутри мутновато-красного оттенка воду. — И все из-за того, что мы за-задержались, — она сглотнула. — Все это из-за меня.

— Мадмуазель, не всякую ношу на душе стоит на себя вешать. Тем более в моменты отчаяния, как сейчас, а пока вы и этот юноша не стали пеплом, все можно преодолеть. Если хотите рассказать историю, то...

Ребекка его перебила, — возможно хочу, но прошу... обещайте, что личное осуждение оставите при себе... достаточно лишь моей агонии...

Архивариус не стал возражать. Ребекка выполнив все приготовления, про которые говорил Берт и врач, удобно устроилась около любимого и горечью в голосе начала свой рассказ.

Три дня назад.

Лукка и Ребекка по-тихому спустились на первый этаж, стараясь, чтобы ни одна ступенька старой лестницы не издала лишнего звука. Для своего высокого аристократического статуса они были одеты достаточно просто, но от этого не менее изысканно.

Симон ранее строго-настрого запретил им покидать дом без крайней, жизненно важной необходимости. Единственным легальным поводом выйти за ворота была редкая покупка еды и самых простых хозяйственных средств. Уже больше года они не знали ни развлечений во внешнем мире, ни каких-либо безмятежных, вольных прогулок. Вся их жизнь сузилась до маршрута к лавке менялы и коротких выходов во внутренний сад с видом на реку. Но даже оттуда, сквозь кованые прутья забора, открывался жуткий, давящий вид на разрушенные кварталы через реку — немой памятник первым дням штурма Равена.

Но сегодня была особенная дата. Годовщина того самого дня, когда они официально стали парой. Им обоим до крика, до удушья хотелось хоть как-то обозначить это событие. Только они двое, без тяжелого, удушающего контроля Симона. Им хотелось хотя бы на пару часов, хотя бы в одном коротком моменте избавиться от липкого ощущения, что мир вокруг смертельно опасен из-за патрулей оккупантов.

Ребекка аккуратно завязала шнуровку на сапожках. Она была одета в плотную темно-синюю юбку с теплой подкладкой и простую рубашку, поверх которой накинула согревающую шерстяную накидку-пончо. Короткий шарф она плотно заправила в ворот пальто, спрятав пальцы в кожаные перчатки. Лукка выбрал строгий костюм, поверх которого надел добротное длинное пальто, начищенные сапоги до колена и темно-синий шелковый галстук — на нем, если присмотреться, были едва различимы вышитые нитками в тон крошечные розочки.

Стоя у массивной дубовой двери, они переглянулись. Сердце у каждого бешено колотилось в груди. В этот миг, несмотря на возраст и пережитые бомбежки, он и она чувствовали себя испуганными, но отчаянными подростками, которые тайком, вопреки всем запретам, покидают в бурю отчий дом ради своего первого запретного свидания. Тут краем глаза, справа, они заметили ровное свечение в глубине гостиной и невольно повернули головы, мгновенно замерев у самого порога.

Симон сидел в глубоком кресле, придерживая одной рукой прочитанную почти полностью вчерашнюю газету, а в другой — кристалл маны, который светился мягким желтым цветом, позволяя разбирать мелкий шрифт не напрягая зрение. Симон практически всегда оставался серьезным, собранным и молчаливым. Когда он читал, то часто надевал очки в тонкой металлической оправе, и сейчас из-за этого строгого аксессуара и усталости выглядел даже немного старше своих лет.

Он не стал поспешно подниматься с места. Симон прекрасно понимал, что Лукка и Ребекка явно собираются далеко не по хозяйственным магазинам. Почти всё утро он слышал из своей комнаты их беспокойное шебуршание, в особенности — суету младшего брата. Лукка, в отличие от собранной Ребекки, в полную конспирацию по делу играть умел из рук вон плохо. Симон до последнего момента надеялся на их здравый смысл и не хотел устраивать скандал посреди дня. Но сейчас, глядя на их изысканные наряды и шелковый галстук брата, он просто не выдержал.

— Вы совсем больные? — резко и ледяным тоном произнес Симон, медленно опуская газету на колени.

У Лукки от этого внезапного, бьющего наотмашь высказывания брата-близнеца душа мгновенно ушла в пятки. Весь его подростковый запал авантюризма испарился в одну секунду.

— Мы просто на час... туда и обратно, — с трудом выдавил из себя Лукка, непроизвольно поправляя воротник пальто. — А ты вот сразу так ругаться начинаешь...

— Мне нужно отчитываться перед тобой, куда я иду, Симон? — Ребекка резко шагнула чуть вперед, заслоняя собой растерявшегося жениха.

Она прекрасно понимала, что они сейчас просто глупо теряют драгоценное время, хотя могли бы уже беспрепятственно выйти из дома. Ей до тошноты не нравилось играть по чужим правилам и подчиняться этим удушающим ограничениям. Тем более она была свободной девушкой из влиятельного дворянского рода ди Нойтресс и раз этот особняк принадлежал её жениху Лукке, значит, это был и её дом тоже, где никто не имел права запирать под замок.

Симон медленно снял очки для чтения и аккуратно положил их поверх сложенной газеты, не сводя с Ребекки тяжелого, леденящего взгляда. Мягкий желтый свет кристалла маны в его руке сейчас подчеркивал каждую жесткую складку у его губ.

— Отчитываться? Перед комендатурой ты будешь отчитываться, леди ди Нойтресс, когда их патруль прижмет тебя к стене в переулке, — Симон говорил тихо, но от этого его голос казался еще более пугающим. — Вы двое словно в лесу родились. Три дня назад на Северном рынке кандзиры повесили пятерых дворян за «незаконный оборот валюты». А вчера Регент Наррейксон подписал указ о принудительной регистрации всех бывших служащих Министерства экономики. — Он резко встал, указывая сначала на Ребекку, а потом на Лукку, — и кроме того, для пятнистых дикарей твой вышитый шелком галстук и её нарядное пончо, что это если не дворянская изысканность? Просто прямая декларация того, что у нас в подвалах еще осталось золото, которое они еще не успели выгрести.

Лукка судорожно сгнул слюну, жесткая статистика Симона всегда била без промаха, уничтожая любую иллюзию безопасности. Младший из близнецов поспешно сделал шаг между Ребеккой и братом, примирительно вскинув руки в кожаных перчатках:

— Симон, ну пожалуйста, не начинай... Мы всё прекрасно понимаем. Пойдем только по главной дороге и только в обход Северной площади. Сам знаешь, ведь от центрального моста до набережной рукой подать. В старой кондитерской Стэшел, купим те самые лимонные пирожные, которые Бекка так любит, и сразу назад. Никаких ресторанов, никаких прогулок под руку на виду у всех, мы будем тише воды, клянусь тебе. Пожалуйста давай без повышения тона, сегодня ведь... ну, ты сам знаешь, какой сегодня день.

Ребекка упрямо вздернула подбородок, но промолчала, всё еще тяжело дыша от возмущения, пока Лукка отчаянно пытался удержать хрупкое равновесие между её гордостью и ледяным рассудком старшего брата.

Симон открыл было рот, готовый выплеснуть глухое, ядовитое раздражение, которое копилось в нем против Ребекки. Ему очень хотелось высказать ей в лицо то, что из-за её эгоистичных капризов и каких-то надуманных «символических» дат, Лукка — вечно заботливый, любящий и почти безотказный партнер — вынужден постоянно вступаться за неё. Ему претило, что они с братом, никогда прежде в жизни не спорившие по-крупному, теперь из-за этой девицы разворачивают целую полемику на пустом месте. Но он вовремя прикусил язык, Симон отчетливо понимал: Лукке сейчас критически важен хотя бы относительный мир в их общем доме. К тому же из глубин памяти вдруг всплыло воспоминание о том, как их отец до войны тоже всегда трепетно помнил романтические даты, дарил матери цветы и устраивал сюрпризы, и в их дворянском кругу это считалось абсолютной нормой. Раз Лукка сейчас просто пытается продолжить традиции, то это веская причина, чтобы заставить себя наступить на горло собственной спеси и он запретил себе ломать брату этот день.

Симон сделал глубокий вдох, силой воли гася готовую сорваться вспышку гнева.

— Точное время, когда ты планируешь вернуться в дом? — голос прозвучал гораздо спокойнее и он строго посмотрел на Лукку.

— Мы вернемся до комендантского часа, — Ребекка ответила вместо Лукки и резко, в одно движение открыла тяжелую входную дверь, впустив в прихожую порыв холодного осеннего ветра и охапку сухих листьев.

Симон даже не повернул головы в её сторону.

— Я не у тебя спрашивал, — ледяным тоном процедил он, продолжая сверлить взглядом брата.

Атмосфера в прихожей мгновенно накалилась снова и Лукке на секунду показалось, что Симон сейчас просто сорвется с места, быстро, силой захлопнет обратно дубовую створку прямо перед их носом. Понимая, что нужно действовать немедленно, младший из близнецов быстро шагнул к Симону.

— Так, братец, ты слишком сильно напряжен, — Лукка решительно обнял его за плечи, хотя прекрасно знал, что Симон все эти семейные нежности терпеть не мог и всегда от них ужасно смущался.

Симон замер, выпрямив спину, но Лукка не отпускал его, продолжая излишне тормошить, пока лед в глазах старшего наконец не начал таять.

— Мы вернемся ровно через три часа, за час до комендантского, — тихо, но уверенно пообещал Лукка, заглядывая ему в лицо. — Не волнуйся ты так. Я обязательно возьму тебе тех хрустящих палочек с солью к чаю, которые ты любишь.

Симон всё это время продолжал буравить тяжелым, предупреждающим взглядом стоящую у порога Ребекку, но под напором Лукки наконец тяжело выдохнул. Отказать младшему он физически не мог.

— Ладно, — слегка вредным, ворчливым тоном буркнул Симон.

Лукка, счастливый, что гроза миновала, наконец отпустил его и ослепительно улыбнулся.

— Только строго по инструкции, — добавил Симон, надев круглые очки. — Вышел, двигаешься исключительно по тому безопасному пути, который ты мне сейчас озвучил, и сразу назад. Без самодеятельности.

Ребекка недовольно, раздраженно хмыкнула на эти вечные нотации. Она плотнее завязала ленты своего чепца под подбородком и быстро вышла и спустилась по лестнице, не желая слушать больше ни секунды.

— Строго по инструкции! — Лукка озорно подмигнул брату и крепко похлопал Симона по плечу. — Я становлюсь еще более аккуратным, когда со мной леди.

Он быстро надел короткополую шляпу, лихо поправил туго завязанный темно-синий галстук с вышитыми розочками и выскочил из особняка вслед за Ребеккой, оставив Симона одного в пустом холле. Тяжелая дверь за захлопнулась, отрезав их от безопасности дома.

Они миновали набережную и свернули в неприметный, заваленный сухими листьями тупик, где за тяжелой железной дверью скрывался совершенно иной, потайной Равен.

Этот небольшой полуподпольный бар, в стиле старого паба и одновременно богемного литературного кафе, располагался в уникальном месте. Раньше оно было частью огромного городского водохранилища Дагарты, построенного каменщиками более пятисот лет назад. Со временем русло пустили по совершенно другому подземному коллектору, старые резервуары осушили и довели до ума, а владельцы заведения превратили древний каменный мешок в сухое, невероятно уютное пространство с потрясающей естественной вентиляцией через старые сточные шахты.

Они обставили это подземелье с изысканным вкусом, стараясь придать ему скромный шик и слегка позолоченный, угасающий блеск былой эпохи. Весь Прекрасный век Дагарты, начавшийся и продалжавшийся так беззаботно, теперь резво, на глазах уходил в прошлое, уступая место новым тёмным временам оккупации. И люди внизу отчаянно цеплялись за этот уходящий лоск.

Внутри стоял густой, сизый полумрак. Задние ряды занимали уединенные столики, укрытые тяжелой, потертой бархатной тканью глубокого бордового цвета. На каждом из них тускло мерцал бронзовый подсвечник. Далее, ближе к центру, шли массивные квадратные дубовые столы с безупречными ажурными салфетками — в крышку каждого из них был плотно, намертво вдолблен один небольшой кристалл маны, дающий ровное белое свечение. И, наконец, в самом первом ряду, прямо напротив пустующей пока сцены, располагались самые дорогие места. Там возвышались массивные лампы на круглых столиках с чистейшими ограненными кристаллами, а по углам, скрестив руки на груди, залом чинно наблюдали несколько хмурых, всевидящих охранников из местных портовых тяжеловесов.

Большая часть мест была забита до отказа. В воздухе висел удушливый, пряный шлейф дешевого и дорогого табака — мужчины в строгих костюмах и дамы в чепцах смачно и много дымили тонкими сигаретами, стряхивая пепел в латунные пепельницы. Зал жил своей, лихорадочной тайной жизнью: люди то испуганно шептались, прижимаясь головами друг к другу, то вдруг взрывались неестественно громким, пьяным смехом, глуша страх перед грядущим комендантским часом крепким импортным виски и абсентом.

Лукка аккуратно снял шляпу, пропуская Ребекку вперед мимо окутанной дымом барной стойки. Здесь, под пятивековыми каменными сводами, они впервые за год почувствовали себя так, словно войны за порогом особняка никогда и не было.

Розенталь наклонился к Ребекке и заговорщически шепнул ей на ухо, что их столик — прямо перед самой сценой. На нем действительно уже красовалась небольшая латунная табличка, сообщающая, что место зарезервировано.

Пока они пробирались через плотные ряды и клубы сигаретного дыма, Лукка то и дело приветливо улыбался и успел пожать руки нескольким старым знакомым. Но когда его взгляд зацепился за неприметного парня в глубоко надвинутой шляпе, стоявшего у прохода, младший близнец мгновенно переключился в деловой режим. На ходу он опустил руку в глубокий карман пальто, ловко перехватил там небольшой, тяжелый сверток с монетами, прижал его большим пальцем к ладони и выудил наружу. При коротком, естественном рукопожатии Лукка ювелирно, без лишних движений вложил деньги прямо в руку парню.

— Спасибо, что пустили нас сюда сегодня, — с легкой, обезоруживающей улыбкой тихо сказал Лукка.

— Нет проблем, — так же тихо отозвался парень, мгновенно пряча монеты в рукав. — Друг моего друга — и мой друг. А за бабки так вообще можешь купить себе наше постоянное членство, если интересует. Место верное, патрули сюда не сунутся.

— Я думал об этом, но пока нет, — Лукка едва заметно покачал головой. — Честно говоря, хочется быть с вашими людьми только в сугубо деловых отношениях. Лишние клятвы верности сейчас ни к чему.

— Жаль, — парень в шляпе разочарованно хмыкнул, косясь на портовых охранников. — Если покупаешь нас своими навыками, то продажа чего хочешь идет со скидкой. Тем более в кризис продуктовые талоны от новой комендатуры еще никто не отменял. Подумай, банкир.

— Я бы с радостью взялся за какой-нибудь крупный заказ, но только как полевой финансист, — Лукка тепло улыбнулся и перевел взгляд на Ребекку.

Девушка уже дошла до их столика в первом ряду и теперь со спокойным, грациозным нетерпением ждала своего жениха, рассматривая мягкое свечение ажурной лампы с кристаллами маны. Он коротко кивнул собеседнику, давая понять, что разговор окончен, и поспешил к своей леди.

Лукка галантно помог Ребекке снять шерстяное пончо. Она аккуратно сложила накидку, короткий шарф и шляпу на третий свободный стул, так как в этом скрытом от чужих глаз заведении по понятным причинам не было общей гардеробной.

Стоило им устроиться на мягких стульях перед светящимся кристаллом маны, как к столику бесшумно подошел официант в строгом жилете и сразу же подал им две кожаные папки меню.

— А у вас шоу-программа во сколько начнется? — поинтересовался Лукка, устраиваясь поудобнее и бросая взгляд на пустую сцену.

— Буквально через несколько минут, господин, вы пришли как раз вовремя, — вежливо улыбнулся официант, склонив голову. — Если вы готовы определиться по напиткам, у нас сегодня весьма внушительная барная карта. Или, если позволите, я могу вам что-нибудь посоветовать. Возможно, у вас какой-то особый повод или вы просто решили отдохнуть от городских новостей? — он достал свой небольшой блокнот приготовившись записывать.

— У нас годовщина, — впервые за долгое время искренне и тепло улыбнулась Ребекка, открывая барную карту. — И я думаю, я точно знаю, какое вино мы закажем.

Её утонченный вкус аристократки ди Нойтресс моментально выхватил среди редких импортных позиций одну бутылку, чудом уцелевшую на складах паба в этот кризис.

— Принесите нам бутылку старого «Красного Лоранского подсолнуха» урожая шестьдесят второго года, — мягко произнесла она, закрывая меню.

Официант понимающе и уважительно кивнул. Выбор Ребекки был безупречен: это было не вызывающе пафосное или баснословно дорогое коллекционное вино, а редкое, изысканное сухое красное из южных провинций. Оно славилось своим легким, шелковистым вкусом с тонкими нотами спелой вишни и диких ягод, а долгое, теплое послевкусие идеально подходило для промозглого ноябрьского вечера. Такое вино приятно кружило голову, расслабляло натянутые за год нервы, но и оставляло разум абсолютно чистым.

— Великолепный выбор для праздника, леди, — одобрил официант. — Сейчас подам.

— По закускам мы пока подумаем, — Лукка листал небольшую брошуру, которая была в разы меньше и скромнее чем барная карта.

Когда официант удалился в сторону барной стойки, он нежно накрыл ладонь Ребекки своей рукой, заглядывая ей в глаза. На несколько минут подвальный полумрак и мягкий свет кристалла стерли из их мыслей и комендантский час, и суровые требования Симона. Ребекка чуть подалась вперед, глядя на то, как ровный свет кристалла маны очерчивает профиль любимого.

— Хотелось бы мне вот так всегда чувствовать себя в безопасности, — тихо, почти невесомо произнесла она. — Просто гулять с тобой, без оглядки ходить на вечера, подобные этому. Быть рядом и не думать о кандзирах, о патрулях и этой постоянной, удушающей опасности на улицах. А чуть позже... чуть позже у нас бы появились дети. И тогда поводов для счастливого выхода из дома стало бы гораздо больше.

Лукка замер. Его безумно, непреодолимо тянуло к ней в этот миг. Но даже под защитой этих пятивековых каменных сводов дворянское воспитание не позволяло открыто демонстрировать истинные, интимные чувства на людях. Парень лишь плавно приблизился к ней через стол, улавливая едва заметный, до боли знакомый аромат её духов и с трудом подавляя желание сжать её ладонь слишком крепко.

— Ты бы убегала от меня, моя леди? — с нежной, хитрой улыбкой шепнул он. — Ты же прекрасно знаешь: я бы последовал за тобой на край света. И создал бы абсолютно любые условия для твоего комфорта, чего бы мне это ни стоило.

— От идеального мужчины и убежать? Этого никогда не произойдет, — она почувствовала как румянец согрел щёки. — А я бы сделала всё для твоего комфорта. И для всех тех, кто искренне дорог нам обоим, — Ребекка кожей чувствовала это ответное влечение, но тоже вовремя сдержалась, гордо расправив плечи.

— Господин, леди, прошу прощения, что так бесцеремонно отвлекаю вас от беседы, — раздался сбоку тихий, робкий голос.

К их столику у самой сцены аккуратно подошел молодой человек. Он был одет в поношенные, сплошь замусоленные разноцветной краской одежды.

— Не желаете ли подарить прекрасной даме цветок? Всего три монеты за штуку. Мы бережно выращиваем их под мано-кристаллами в подвальных теплицах, они после этого очень долго не осыпаются и стоят как свежие.