Дуалы Розенталь

— Благодарю вас, сейчас поищу! — Берт радостно всплеснул руками и мгновенно скрылся за кухонной дверью, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Из коридора донеслось его веселое: — Можете мне не помогать, я парень самостоятельный!

В гостиной воцарилась тяжелая, звенящая тишина.

Вдруг Лукка судорожно вздохнул. Его веки, покрытые мелкой сеткой лопнувших сосудов, дрогнули. Он со свистом втянул сквозь зубы прохладный воздух комнаты и медленно, с огромным трудом открыл глаза. Серый туман в его зрачках на секунду рассеялся, и он сфокусировал взгляд на лице брата-близнеца. В этом взгляде не было слез, только пугающая, ледяная ясность.

— Симон — его изменившийся, лишенный прежней глубины голос прозвучал как шелест сухой травы. — Симон, послушай меня.

— Тихо, Лукка, лежи, — Симон подался вперед, его пальцы сильнее вдавили окровавленную ветошь в пах брата. — Ребекка побежала за лекарем. Тебе нельзя говорить. Не шевелись.

— Если... если... это конец, то... я... — Лукка дернул подбородком, превозмогая страшную, выворачивающую наизнанку боль, которая волнами шла от натянутого ковра под тазом. — ...я сам подписал бумагу. Они дали выбор. Петля или это.

— Да какая разница, просто помолчи... ради... — Симон сжал зубы, его голос сорвался на отчаянный, приглушенный шепот, — ты же ни в чем не виноват. Какие еще бумаги? К черту бумаги! К черту всё их «правительство» и законы! Мне плевать на всю их систему, Лукка. Главное — ты вернулся. Ты здесь. Живой.

Лукка судорожно, со свистом втянул воздух. Его пальцы, испачканные в дорожной грязи и тюремной копоти, из последних сил схватили ткань на плече Симона, подтягивая близнеца ближе к себе. Его взгляд на секунду стал пугающе, лихорадочно трезвым.

— У Ребекки есть ты... теперь... — прохрипел Лукка, и крупная капля пота скатилась по его бледной щеке. — Позаботься о ней, Симон. Если я... позаботься. И не лезь к кандзирам... Слышишь? Не вздумай. Это будет просто бойня, они только и ждут повода. Пожалуйста...

— Не... не полезу, — Симон затряс годовой, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком. — Не полезу никуда, клянусь тебе. Только ты пообещаешь мне выздороветь. Что угодно, Лукка, проси что угодно! Но я и тебя не потеряю. Мы не так давно похоронили родителей, я не останусь в этом проклятом доме один. Ты должен выжить. Ты обязан. Понимаешь меня?

Лукка закрыл глаза, его грудь судорожно вздымалась ощущения в области таза причиняли ему адскую, выворачивающую муку, но он нашел силы едва заметно, горько кивнуть.

В этот момент, тяжелая дубовая створка входной двери с грохотом распахнулась, впустив в просторную прихожую порыв прохладного осеннего ветра. В дом буквально влетела запыхавшаяся, испуганная Ребекка — её домашние туфли были измазаны в уличной грязи, а волосы растрепались. За руку она тащила пожилого лекаря.

Лекарь шатался. На нем был помятый, несвежий сюртук, от него за версту разило дешевым крепким вином, а в мутных глазах стояла глухая, отрешенная тоска человека, у которого северяне совсем недавно отобрали единственного сына. Он явно был пьян в стельку, когда девушка нашла его на улице.

Но как только старик переступил порог, его взгляд упал на софу. Он увидел бледного как смерть Лукку, свернутый валиком ковер под его бедрами, Симона, чьи руки были в темной крови, и огромную, багровую лужу, уже залившую дорогую светлую обивку.

Шоковая терапия сработала мгновенно. Врач замер, его кадык судорожно дернулся. Словно от сильного удара, из его глаз в секунду ушла алкогольная муть, уступив место пугающей, профессиональной трезвости. Выброс адреналина буквально выбил хмель из его головы. Из кухонной двери в ту же секунду высунулся Берт, сохраняя свой чудаковатый, невозмутимый вид:

— О, а вот чай, наконец, готов! Нам как раз не хватало авторитетного мнения в нашей приватной беседе. Проходите, уважаемый, проходите, у нас тут юноше срочно требуется ваше искусство!

Лекарь даже не взглянул на Берта. Он сорвал с себя помятую шляпу, швырнул её прямо на пол прихожей и быстрыми, на удивление твердыми шагами направился к софе, на ходу открывая свой кожаный саквояж.

Берт тем временем подошел к двери и весело погрозил пальцем пустой улице:

— Ну а теперь, я, пожалуй, запру эту прекрасную дверь на все засовы. А то патрули северян нынче ходят без приглашения, а у нас тут, кажется, намечается сугубо приватная медицинская дискуссия!

Ребекка только сделала шаг вперед, собираясь пройти дальше в гостиную к софе, как Берт мягко, но решительно повернулся и взял её под руку, уводя чуть в сторону, а на его лице снова появилась та самая чудаковатая, слегка дурашливая улыбка:

— Мадмуазель, я тут чай приготовил, давайте посидим и поболтаем в столовой. Вы там сейчас ничем не поможете. Слезы — уж точно плохое обезболивающее для мужчин, так что от вас потребуется только забота, но чуть позже, когда наши уважаемые ученые мужи закончат свои важные дела.

Ребекка замерла, её губы задрожали, она попыталась выбраться, но Симон громко и чётко ей сказал:

— Ребекка, послушай господина. Уходи на кухню. Я обязательно тебя позову, слышишь? Иди с ним.

Девушка судорожно вытерла слезы кулаком. Она видела кровь, видела бледное, как мел, лицо Лукки и понимала, что Берт прав — в операциях она ничего не смыслит, а её паника только помешает. Без долгих уговоров, понурив голову, она развернулась и ушла с Бертом в соседнюю комнату. Архивариус тут же зашел следом и плотно закрыл за собой дубовую дверь, отсекая звуки гостиной.

Симон повернулся к подошедшему лекарю, его колотила крупная дрожь.

— Что... Что от меня нужно? Что принести?! — Симон едва не срывался на крик, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

— Чистую воду в таз и самое крепкое вино, и очень быстро, — старик подошел к софе, вытащил из саквояжа хирургический нож и точным, резким движением распорол порты Лукки от голенища сапога до самого пояса, обнажая залитый кровью пах. По комнате мгновенно распространился тяжелый, металлический запах.

Симон быстро сообразив, сорвался с места и спустился вниз в подвал дома.

Жестко и абсолютно трезво прокричал лекарь ему в след, попутно закатывая рукава рубахи, — лучше всего сухое белое! Или крепленый порто!

Через несколько минут Симон вернулся держа таз с ключевой водой расплёскивая её на ходу. Под мышкой он крепко прижал бутылку вина в ужасе посмотрев на пах брата.

— Бутыль, быстро! — врач схватил и вытащил бутылку за тонкое горлышко, поставил на пол между сапог, с силой упер бранши хирургического зажима из сумки в корковую пробку и навалился всем весом. Мягкая, подмокшая в погребе пробка с глухим хлопком улетела внутрь бутылки. — Таз вниз! Лейте вино на руки! Выше, до самых локтей, лей не жалей!

Симон, действуя на чистых инстинктах, наклонил горлышко. Тяжелая, маслянистая струя старого вина, пахнущая вяленым виноградом и резким спиртом, ударила в подставленные ладони лекаря. Старик начал яростно, с сухим шуршанием тереть ладонь об ладонь, размазывая вино по коже, тщательно прочищая ногтевые ложа и межпальцевые складки, а затем размашистыми движениями погнал багровую жидкость вверх по предплечьям, до самых локтевых суставов

— Помогите мне тут, — врач взял второй стерильный хирургический зажим из саквояжа и моток чистых шелковых нитей. — Хватай его за плечи, парень. Держи намертво. Тюремные коновалы просто забили рану грязной ветошью. Если я сейчас вытащу этот ком, кровь может хлынуть фонтаном. Мне нужно перевязать артерии заново.

Симон послушно навалился грудью на плечи близнеца, прижимая его к светлой обивке софы, которая на глазах темнела от расползающегося багрового пятна. Его разум, привыкший к четкой логике, сейчас буксовал. Он смотрел на разорванное мясо между ног брата и просто не мог уложить в голове картинку — не мог поверить, что это правда, и что всё это происходит с ними.

Глава 3

— Он... он выживет? — Симон заглянул в суровое лицо врача, ловя каждый его взгляд. — Как его разрезали? Мы можем рану п-промыть?..

— Выживет, если кровью не истечет в ближайшие десять минут, — лекарь перехватил хирургическую иглу изогнутыми щипцами, продел сквозь ушко толстую шелковую нить, зажав в пальцах. — Как разрезали? Под корень, парень. Отрезали подчистую у лобковой кости. Рану промывать сейчас нельзя, сначала я должен поймать сосуды. На счет «три» я дергаю старый тампон. Держи его плечи. Если он дернется и я промахнусь мимо артерии — ты похоронишь брата сегодня к вечеру. Раз... два... три! — выдохнув, он направил щипцы и с силой рванул присохшую тюремную корпию из паха Лукки.

Лукка, до этого лежавший в глубоком беспамятстве, от этой дикой, первобытной боли судорожно выгнулся дугой. Его грудная клетка натянулась так, что затрещали ребра, а из горла вырвался страшный, захлебывающийся хрип. Из открывшейся воронки мгновенно ударила густая струя темной крови, заливая пальцы лекаря.

— Дави на плечи! Не давай ему сорвать узлы! — рявкнул врач, уже по локоть утопая пальцами в ране, нащупывая скользкие концы перерезанных сосудов. — Сюда чистый холст, быстро! Зажимай прямо над моими пальцами!

Симон, действуя на одних инстинктах, сильнее придавил судорожно бьющегося брата, схватил поданную тряпку и с силой вжал её в пах Лукки. Картинка в его голове наконец сложилась, превратившись в одну ледяную, страшную истину: северяне забрали у его брата-близнеца всё, кроме жизни. И теперь Симон был готов зубами держать эту жизнь, чего бы это ни стоило.

— Держи, не отпускай! — сквозь зубы процедил лекарь. Его пальцы, мокрые от багровой юшки, орудовали внутри раны с пугающей, автоматической быстротой. — Упрись ему в грудину, он сейчас опять выгнется! — Лукка хрипел, его веки судорожно подергивались, а пальцы ног сводило судорогой. Старик нащупал паховую артерию, которая ушла глубоко в ткани после того, как её отсекли коновалы северян. Один точный прокол, зажим — и лекарь туго затянул первый узел. Струя крови, бившая из раны, мгновенно ослабла, превратившись в густую, ленивую струйку.

— Один есть, — выдохнул врач, утирая локтем пот со лба. — Теперь вторую. Если она порвалась внутри — мы его потеряли.

Он снова полез пальцами под лобковую кость Лукки. Симон чувствовал, как под его ладонями бешено, как пойманная птица, колотится грудная клетка брата. Рубашка Симона на груди уже насквозь промокла от холодного пота близнеца. Картинка перед глазами банкира плыла, но он держал. Давил на плечи Лукки всем своим весом, баюкая в голове одну-единственную мысль: «Только дыши, пожалуйста, только дыши».

Второй сосуд лекарь ловил дольше — минуты три, которые показались Симону вечностью. Нить соскальзывала со скользких тканей, старик тихо и грязно матерился, поминая всех богинь Равена. Наконец, раздался сухой звук затягиваемого шелка. Кровь перестала течь потоком. Рана теперь просто мокла, заполняясь густой сукровицей.

— Всё, фонтан заперли, — лекарь бессильно опустил плечи, но тут же потянулся к саквояжу. — Теперь самое паршивое, Симон. Ему отрезали под корень и коновалы не оставили уретры. Если сейчас не вставить отвод — через сутки моча пойдет внутрь таза, начнется гангрена, и парень сгниет заживо.

Старик извлек из футляра тонкую, идеально гладкую трубку из тусклого серебра. На одном её конце были сделаны крошечные насечки для нитей.

— Мне нужно найти обрубок уретры в этом месиве, — лекарь взглянул на Симона воспаленными, абсолютно трезвыми глазами. — Наркотик у него в крови почти сдох. Сейчас он придет в себя от боли. Держи его так, словно от этого зависит твоя жизнь. Потому что от этого зависит его жизнь.

Среди перерезанных мышц и связок врач разглядел маленькое, сочащееся отверстие уретры. Как только серебряная трубка коснулась обнаженного, разорванного нервного узла, Лукка распахнул глаза.

В его зрачках не было разума — только дикий, неописуемый ужас. Из его груди вырвался такой громкий, пронзительный крик, что дубовая дверь в соседнюю комнату, где сидели Ребекка и Берт, жалобно задрожала. Лукку подбросило на софе с такой силой, что Симона едва не отбросило назад.

— Держи-и-и! — заорал лекарь, с силой проталкивая серебро глубже в укороченный канал, внутрь мочевого пузыря.

Симон взвыл от бессилия, навалился на брата всем телом, практически прижав свое лицо к его мокрому от пота лбу.

— Лукка, стой! Стой, брат, надо! Потерпи, ради всего святого, потерпи!

Лукка судорожно хватал ртом воздух, его зубы стучали, а пальцы намертво впились в предплечья Симона, раздирая кожу ногтями до крови. Но старик-врач уже делал свое дело: он взял иглу и тремя быстрыми, грубыми стежками пришил серебряную трубку за ушки на лобке Лукки, чтобы металл не выскочил, когда парень будет метаться в лихорадке. Из трубки в подставленный лекарем маленький железный таз сразу же закапала прозрачная жидкость, смешанная с багровыми сгустками.

— Готово, — лекарь отвалился назад, тяжело дыша. Его руки дрожали, а рубашка была полностью забрызгана кровью банкиров. — Трубку не трогать три недели. Мочиться будет через неё. Каждый день промывать кипятком с солью. Если загноится — зовите меня, будем резать заново.

Старик потянулся к баночке с густой, сильно пахнущей миртом и медом мазью. Он щедро, не жалея, зачерпнул пальцами бурый бальзам и забил им всю открытую воронку вокруг трубки. Кожу наглухо зашивать не стал — оставил рану «дышать», чтобы гной выходил наружу. Сверху он наложил чистые, плотные холсты, чтобы они работали как компресс, впитали излишки крови и жидкого бальзама. Доктор взял длинную горизонтальную ленту-пояс, аккуратно, используя плоский металлический зажим как направляющую, просунул её под поясницу Лукки и туго завязал на животе, чуть выше пупка. Широкий же вертикальный «хвост» повязки, который свисал из-под поясницы, бережно пропустил его между сведенных коленей вверх, закрывая им пах и наложенные холсты с мазью. Прямо по центру этого хвоста, на ощупь сделал ножницами надрез, сквозь который аккуратно высунул наружу серебряную канюлю.

Лукка больше не кричал. Очередной болевой шок окончательно выключил его сознание, и он бессильно обмяк на софе, дыша редко и поверхностно. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок.

Лекарь поднялся, подошел к тазу с водой, стоявшему на полу, и сев на корточки, начал молча смывать кровь с рук. Его плечи снова поникли, к нему медленно возвращалась прежняя, глухая тоска по погибшему сыну. Он повернулся к Симону, который так и сидел на коленях перед софой, не в силах оторвать взгляда от изувеченного брата.

— Ну что, парень, — тихо сказал лекарь, встряхивая руки. — Жизнь я ему запер внутри. Кровь больше не течет. Но мужчиной твой брат не будет больше никогда. Теперь молись своим Богиням, чтобы у него ночью не начался антонов огонь в крови. Худшее вы сделали — донесли его живым. Теперь иди, выпей чаю, который там твой чудной приятель заварил. Вам обоим понадобятся силы.

— Что... что будет с ним дальше? — Симон судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри всё леденеет от незнакомых медицинских терминов. — Что за антонов огонь? Я... я не понимаю. Вы можете остаться? Пожалуйста, я заплачу сколько хотите... У нас в подвале куча бочек с вином... Лучшим вином в Равене! Только присмотрите за ним. Пожалуйста.

Лекарь забрал из своего саквояжа небольшое полотенце. При упоминании вина его и без того мрачное лицо потемнело еще сильнее. Он медленно повернулся к Симону, и в его воспаленных глазах промелькнула такая глубокая, выжженная горем тоска, что Симону стало не по себе. Старик вспомнил своего сына, которого северяне точно так же лишили будущего, и никакое золото мира, никакое вино не могли заглушить эту пустоту.

— Антонов огонь, парень, — это когда рана внутри начинает гнить и чернеть, а кровь превращается в яд, — глухо, но отчетливо произнес лекарь, вытирая пальцы ветошью. — Сколько времени твой брат провел в казематах северян?

— Три дня... он просто... в тот день... меньше десяти метров до дома не дошел... — Симон сам не узнавал свой голос, словно не только Лукка только что кричал от боли, а он вместе с ним в унисон.

— Твой брат три дня провел в грязных казематах комендатуры. Я знаю, что там твориться... Его резали на столе, где до него лежали десятки других. Инфекция уже внутри него. Тюремные коновалы забили ее ветошью, я её вычистил, но огонь уже зажжен. Сегодня ночью его начнет бить лихорадка. Он будет бредить, метаться, кричать. А все месиво, вокруг серебряной трубки начнет раздуваться.

Старик подошел ближе к софе и тяжело положил свою мозолистую, пахнущую лекарствами руку на плечо Симона, заставляя парня посмотреть на него.

— Остаться я не могу. Если кандзиры или патруль северян увидят, что меня нет дома после комендантского часа, тогда на площади будет еще две петли — для меня и для тебя. Но я скажу, что тебе делать. Вино твое из подвала пригодится, но не мне. Притащи самую крепкую бочку. Будешь лить его на холсты, которыми обмотан его пах. Спирт и кислая лоза — единственное, что может выжечь заразу снаружи.

Лекарь бросил короткий взгляд на кухонную дверь, за которой скрылся Берт и Ребекка, а затем снова наклонился к Симону, сказав чуть громче:

— Твоя задача на эту ночь — держать его. Силой. Шерстяной ковер под тазом не убирай, ноги держи сведенными. Если он в бреду рванется и вырвет серебряную трубку вместе с мясом и швами, которые я только что положил на артерии... ты не успеешь добежать до двери. Он истечет кровью за тридцать ударов сердца.

Симон с трудом поднялся с колен. Ноги были ватными, в ушах шумело от пережитого шока.

— Х-хорошо, — выговорил он, заикаясь от внутреннего холода, который внезапно сковал всё его тело. — Но, может у вас будет обезболивающее или еще что-то? Чтобы ему хоть немного легче?

Старик медленно запустил руку в глубокий карман поношенного плаща, нащупал там четыре маленьких глиняных бутылочки, запечатанные темным воском, и три из них протянул их Симону. Его пальцы едва заметно дрожали.

— Да, вот, медицинский опиат. Возьми. Бесплатно, — голос лекаря упал до глухого, серого шепота. — Оно хорошее. Моему сыну никак не помогло Может, вам повезет больше.

Старик понимал, что отдает крайне дефицитную вещь, но его жгла вина за своего ребенка, которого он, как отец и как врач не смог спасти. Таким образом, сейчас, он дает шанс другой семье не пережить горе утраты. Хотя в его голове шептал трезвый рассудок, что это пустая трата, но совесть сейчас была главнее.

— Я сделаю укол, его хватит до полуночи, но предупреждаю, если ты используешь вторую бутыль целиком, другого запаса у меня нет... Поэтому, если будет совсем плохо введи только одну треть от объема.

Симон кивнул, — можно ваше имя узнать? — хрипло спросив.

— Да, Джозеф Тагеллани, — врач пытался понять слушает ли его вообще Симон и главное сможет ли повторить, то, что он ему сейчас покажет.

— Симон Розенталь, — молодой человек едва протянул ладонь для приветствия, но тут же осекся, понимая, что не стоит пачкать своей бурой от крови рукой чистые пальцы врача, и резко спрятал её за спину. Судя по его застывшему взгляду, он находился в состоянии глубокого шока, но отчаянно пытался сосредоточиться.

Ребекка слышала все эти приглушенные разговоры, сидя на кухне рядом с чудаковатым незнакомцем, который привел Лукку. Когда её жених кричал там, в холле, она просто беззвучно и горько плакала — слезы катились сами по себе по её бледным щекам. Берт то и дело заботливо подливал ей горячий чай, щедро добавляя туда сахар, чтобы хоть как-то смыть соленый привкус с губ девушки, и мягко, словно по-отечески, поглаживал её по спине, что-то негромко рассказывая. Но для неё все его слова были лишь далеким, бессмысленным шумом.

Когда Симон за проёмом гостиной глухо попросил у лекаря обезболивающее, Ребекка резко встала со своего места. Её ощутимо качнуло от усталости, а в груди от невыносимой душевной боли оставалось гнетущее чувство залитого свинца.

«Обезболивающее надо колоть. Надо будет его колоть... надо знать, как это делать. Надо знать, как его колоть, чтобы спасти Лукку», — эта единственная, упрямая мысль двигала её онемевшее тело.

Она вышла сначала в темный коридор, а затем, глубоко выдохнув и наотмашь вытерев слезы рукавом платья, твердо подошла к дверному проёму гостиной.

— Я... я могу сделать всё, что н-нужно, — её голос едва заметно дрогнул, но взгляд был прямым. Она смотрела на бледного, как смерть, Симона, на окровавленную светлую софу и забинтованный, мокрый пах жениха. — Как... как надо колоть?

— Не ходи сюда, Ребекка, пожалуйста, — Симон медленно повернул к ней голову. Он смотрел на неё как на нечто глубоко чуждое, ворвавшееся в этот дом. В его голове из-за шока пока не сформировалась ни одна связная мысль, но изнутри его ломали первобытные чувства — отчаяние и нарастающая, леденящая ненависть. — Уходи!

— Леди, у вас трясутся руки? — доктор Джозеф проигнорировал жесткую вспышку Симона. Как опытный медик, он прекрасно видел тремор пальцев Розенталя-старшего и то, каким безумным взглядом тот сверлит девушку. Но глядя на Ребекку, на то, как её хрупкое тело, вопреки всему, держит абсолютную, волевую статику, старик веско добавил: — Этот укол требует идеального спокойствия рук и идеальной точности в голове. Симон Розенталь, посмотрите на себя. Вы сможете сделать его сами, когда ночью начнется огненная агония?

Симон перевел тяжелый взгляд с лица врача на застывшую в проеме Ребекку. И промолчал.

— Как видите... — она подняла руки ладонями к груди, словно хирург перед операцией, — как видите... ни единого пальца не шелохнулось.

— Хорошо. Тогда ради того, чтобы этот молодой человек пережил эту ночь, леди, попрошу вас внимательно понаблюдать за тем, как я буду делать укол, — лекарь тяжело выдохнул, расправляя плечи. — И вы, господин Розенталь, тоже... Возможно, пригодится.

Старик подошел к тумбочке, на ходу вытаскивая из металлического футляра тяжелый стеклянный шприц с латунным поршнем и длинной толстой иглой.

— Смотрите сюда и запоминайте, — доктор Джозеф заговорил сухим тоном полевого инструктора, полностью игнорируя повисшую в воздухе семейную ненависть. — Сейчас я введу юноше полную дозу из моего флакона. Этого ударного объема ему железно хватит до полуночи, может чуть дольше.

Врач взял шприц в левую руку, а правой аккуратно подцепил иглу.

— Оставляю вам свой бикс со шприцом, пожалуйста будьте с ним аккуратны. Теперь про укол, поршень тянете на себя медленно из ампулы, так как густой раствор идет тяжело, маслянисто.

Джозеф поднял шприц вертикально вверх, прямо к свету хрустальной люстры, и с силой щелкнул ногтем по стеклу.

— Самое важное. Видите пузырьки? Медленно давите на поршень, пока на самом кончике иглы не покажется тяжелая багровая капля. Старик повернулся к софе и пальцами левой руки с силой сжал кожу на правом бедре Лукки, фиксируя крупную мышцу.

— Теперь самое главное, — доктор Джозеф строго посмотрел на Ребекку. — В пах колоть нельзя. Бить будете только сюда, в верхнюю треть бедра.

Он показал как шприц, словно стилет, крепко, ровно, одним хлестким ударом оказался в плоти почти на всю длину. Парень в беспамятстве со свистом втянул воздух через зубы. Джозеф медленно опустил поршень до самого упора, вводя первую, полную дозу. А после укола, Джозеф тут же прижал к точке прокола смоченный в вине холст.

Ребекка ни на секунду не отвела взгляда, когда игла вошла в бедро Лукки. Напротив, её глаза сузились, фиксируя каждое движение пальцев и каждое слово лекаря.

— Это спасет его сейчас. Но ночью, когда начнется агония, вы вскроете вторую бутылочку. И вот тут слушайте меня намертво, леди. Другого запаса лекарства у меня нет. Если вы вколете вторую бутыль целиком — к утру субботы вы останетесь с пустыми руками, и в воскресенье Лукка просто сойдет с ума от болевого шока.

Старик аккуратно положил пустой шприц на столик и ткнул пальцем в стеклянные деления цилиндра:

— Ночью вы введете ему строго одну треть от объема флакона. Слышите? Только одну треть. Стеклянный цилиндр размечен полосками. Наберете полную бутылочку, но поршень остановите вот на этой отметке. Этого урезанного объема хватит, чтобы снять судороги пресса и удержать его сердце от разрыва в самый пик лихорадки, но позволит нам растянуть запасы до начала недели. Оставшиеся две трети вы запечатаете обратно восковой крошкой. Если будет дергаться, держите его сверху.

Доктор Джозеф выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на Ребекку, проверяя, запечатлелся ли этот суровый медицинский протокол в её глазах. Ребекка в этот момент была максимально собранной, она запомнила все, однако, ее пугал Симон, который не двигался и едва дышал.

— Я всё поняла, доктор Тагеллани, — её голос прозвучал удивительно твердо, без единой лишней интонации. — Ровно одна треть, перед этим дезинфекция хересом, колоть в бедро.

— Все верно, — тихо согласился лекарь, застегивая медные пряжки саквояжа. — Лихорадка может начаться через несколько часов... и как только это произойдет, используйте вино. Уберите повязку и лейте тонкой струйкой прямо на паховую воронку. Повторять каждый час, — тут лекарь заметил как Ребекка от этого едва не остолбенела. — К сожалению это единственный способ.