Конец света

– Да нет, вроде целиком, – ответила Ида.

– Ну хорошо, – сказала Софи.

Сейчас они проходили через еще одну боковую дверь здания, к которому Софи подвела Иду по длинному, выложенному линолеумом коридору. Там стоял затхлый сырой запах.

– Может быть, сироты и падшие женщины – это не обязательно. Просто рекомендация, – продолжала она. – Шестиклассники в результате никогда не приезжают, так что про них мы обычно ничего не знаем. Я здесь с первого класса, и до тебя никто еще не появлялся.

– А почему? – спросила Ида, которой становилось все больше и больше не по себе.

– Да не знаю. Наверное, иногда находят что-нибудь получше, а иногда узнают побольше про Святую Анну и решают, что их старая школа не так уж плоха.

– Но тебе-то здесь нравится? – спросила Ида, когда они вышли из коридора через другую боковую дверь и оказались снаружи.

Вопрос, казалось, поразил Софи.

– Нравится ли мне здесь? – повторила она.

– Да.

– Понятия не имею. Никогда об этом не думала. Я здесь, и все. А если не здесь, была бы где-то еще.

С этим было трудно поспорить.

Наконец они остановились у зеленой двери, которая вела в непритязательного вида здание из красного кирпича.

– Так, это Рен, – сказала Софи. – Я в Бернеме. Но Рен тоже неплохо.

За дверью оказался коридор с потертой ковровой дорожкой. Вдоль коридора тянулся ряд синих дверей.

– Какой у тебя номер комнаты? Посмотри на своем брелоке.

Ида достала ключ из кармана:

– Семь.

Софи покачала головой:

– Нет, ты, наверное, прочитала вверх ногами. Может, четыре?

– Не думаю, – сказала Ида. Она протянула Софи ключ, чтобы та убедилась сама.

– Да, действительно семь, – нахмурилась Софи. – Не может быть, чтоб они так с тобой поступили, особенно учитывая, что ты наполовину сирота.

Ида уставилась на нее.

– Давай, иди за мной, – сказала Софи.

Она подвела Иду к концу коридора, и они поднялись еще на несколько ступенек. Наверху была дверь, а за ней еще одна, и на ней красовалась цифра 7.

– Они ее сюда отселили подальше от всех, в пристройку, – прошептала Софи.

– Кого? – спросила Ида тоже шепотом.

– Луизу Адлер, – прошипела Софи, многозначительно подняв бровь, как будто само имя должно было все объяснить.

Она неуверенно подняла руку и тихонько постучала в дверь. Они подождали. Ида затаила дыхание. Когда никто не ответил, Софи сказала с явным облегчением:

– Наверное, ее нет. Попробуй свой ключ.

Ида вставила ключ в замочную скважину, открыла замок и толкнула дверь. Перед ней была маленькая комнатка с двумя узкими кроватями у противоположных стен, с комодом в ногах каждой кровати и маленькой раковиной в углу. Здесь явно кто-то жил. На одной из кроватей валялась скомканная одежда. На прикроватном столике – баночка крема, на подконнике громоздились стопки книг. На подушке лежала книга обложкой вверх, наполовину прикрытая одеждой. Иду поразила необычная картинка на обложке. Там была изображена человеческая голова. И то место, где должен быть рот, было заклеено странной, бледной, сморщенной кожей. А одно ухо деформировано так, что оно напоминало конический конец трубы. Крошечные ручки и ножки гротескно торчали из-под того места, где должно было быть тело. Ида прочитала заголовок: «У меня нет рта, но я должен кричать»[3].

– Просто оставь здесь вещи, – сказала Софи, – и пошли на ужин. А распакуешь все потом. Тебе нужен туалет? Он внизу. Можем остановиться по дороге.

Когда Ида заколебалась – она все еще рассматривала странную обложку книги, – Софи сказала:

– Если мы поспешим, то можем избежать встречи с Луизой Адлер. Так будет лучше.

– Но мне-то придется с ней встретиться рано или поздно, – сказала Ида, – раз уж мы живем в одной комнате.

– Тебе придется, – согласилась Софи. – А мне нет.

Наступила пауза, и Софи жизнерадостно добавила:

– Может быть, ты тоже сможешь найти какой-нибудь способ с ней не встречаться. Например, будешь притворяться спящей каждый раз, когда она приходит, а с утра вставать пораньше и уходить до того, как она проснется. Ты так неделями сможешь с ней не видеться!

– А что с ней не так? – спросила Ида, торопливо спускаясь по ступенькам вслед за Софи.

– Ну, это длинная история, – сказала Софи. – Но нам надо торопиться, а то останемся без жареной картошки.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

31 октября 1984, пятница

Факс [отрывок]

Действия психопата-отравителя в школе-интернате для девочек – вроде бы не слишком правдоподобная версия, нет? Полиция полна решимости отыскать такового, но, как ты мне не раз говорил, не стоит хвататься за самую дикую версию в надежде сделать свою работу поинтереснее.

Попытался тактично внушить это сержанту полиции, но он не прислушался.

С другой стороны, полицейские, конечно, вряд ли найдут отравителя, но, по-моему, случай может оказаться весьма любопытным.

Джордж, а тебе прямо так трудно снять телефонную трубку, когда тебе звонят, да?

Дж.

4

Во время каникул школу посетила смерть.

– Естественная смерть, – сообщила на собрании мисс Кристи.

Элинор сочла это уточнение избыточно театральным.

Все, разумеется, уже знали, что бедная мисс Гамильтон, пожилая учительница истории и старейшая сотрудница школы, скончалась незадолго до начала триместра. Собственно, мисс Кристи и заметила, что мисс Гамильтон против обыкновения не пришла к вечерне, и распорядилась, чтобы кто-нибудь ее проведал. Мисс Гамильтон обнаружили в ее классной комнате – она неподвижно сидела в учительском кресле. Подготовка к занятиям подступающего триместра была в разгаре, и казалось, что она просто заснула.

– По крайней мере, она умерла за любимым делом, – заметила Маргарет Гоббс, другая учительница истории. – Планировала урок о Вормсском рейхстаге.

Милая мисс Гамильтон, подумала Элинор. Когда она сама пришла в школу, почти двадцать лет назад, только-только закончив образование и не горя особым желанием преподавать географию, мисс Гамильтон была к ней очень добра. В те времена Элинор с трудом справлялась даже с классом самых послушных девочек. По всей видимости, ее учениц не слишком увлекали эрозия почвы и дрейф материков.

– Помните, что вы все в одной команде, – сказала ей тогда мисс Гамильтон. – Даже если кажется, что это не так. Представьте, что так, и тогда поверите сами – а потом и девочки подтянутся.

Это был довольно современный и, между прочим, эффективный подход. Или, может быть, мисс Гамильтон просто была совершенно уверена, что Элинор всему научится, что ей не придется с позором увольняться, отработав свой первый в жизни триместр.

Смерть мисс Гамильтон ставит их в несколько затруднительное положение, сообщила мисс Кристи, но тут же оговорилась:

– Я не склонна считать, что это входило в намерения мисс Гамильтон.

Триместр начинался меньше чем через неделю, и теперь некоторые классы остались без преподавателя истории. Кому-то придется ее заменять, пока не найдут постоянного сотрудника. Мисс Кристи сказала, что уже занимается этим.

Все жалели мисс Гамильтон, но мысль о появлении нового коллеги взбудоражила их интерес. Элинор поделилась этим соображением с Верой Кларк, латинисткой, с которой они жили в одном блоке.

– Да глупости. Ничего интересного. Будет все то же самое, – сказала Вера, безрадостно помешивая ложкой в стакане овалтина. – Кристи шею сломает, пытаясь в это время года кого-то найти, и даже если ей чудом удастся отыскать кого-нибудь приличного, нормальных денег все равно нет, так что никто приличный сюда не приедет.

– Но наши девочки такие замечательные, – сказала Элинор, чувствуя, что разговор надо слегка насытить положительными эмоциями.

– Замечательные? – переспросила Вера. – Да в основном просто дурехи. Одна надежда: кто-нибудь из совсем молодых, с непросохшим дипломом, ничего еще не понимает. Пышет энтузиазмом и при этом готова работать за гроши. Продержится тут триместр или около того, поймет, что это страшная ошибка, и сбежит в нормальную гимназию, мы глазом моргнуть не успеем.

– Да ладно, – сказала Элинор. – Это слишком уж пессимистично.

– Достаточно взглянуть на корабль, чтобы понять, что он тонет, – сказала Вера.

– Может, ее взбодрит непростая задача, – предположила Элинор.

– Не сомневаюсь, что команду «Титаника» взбодрила непростая задача, стоило им увидеть айсберг, – сказала Вера с довольно обидным призвуком сарказма.

Элинор часто казалось, что Веру она раздражает. Они жили в одном блоке уже три года, с тех пор как Памела Гаррисон, прежняя Верина соседка, к изумлению всего коллектива, вышла замуж и покинула школу. До того Элинор жила во вполне удовлетворительной отдельной комнате – правда, санузел располагался в коридоре и его приходилось делить еще с несколькими преподавательницами, но зато в комнате ей была доступна такая роскошь, как собственный чайник и электрическая плитка. Двойные блоки были побольше – с общей гостиной, санузлом и двумя отдельными спальнями, – и о них обычно все мечтали, но таких было всего три, и шанс поселиться там выпадал нечасто, потому что в целом учителя, оказавшиеся в школе Св. Анны, не относились к людям, которые пытаются найти какую-нибудь возможность улучшить свое положение, да и возможность улучшить положение им обычно на пути не попадалась.

В один прекрасный день, за завтраком, вскоре после того, как о скором отбытии Памелы Гаррисон стало известно, Вера промаршировала к столу Элинор.

– Пэм уезжает, так что в моем блоке появляется место, – сказала она. – Его, естественно, надо будет занять. Кристи ни в жизнь не оставит мне обе комнаты.

– Да, вряд ли, – согласилась Элинор, не вполне еще придя в себя после такого вмешательства в мирный процесс поглощения овсянки.

– Я подумала, может, вы захотите, – сказала Вера.

Элинор изумилась. С Верой они были знакомы неплохо – что неизбежно для постоянных сотрудников небольшой школы-интерната, – но она никогда не считала ее подругой (впрочем, если решить, что слегка опасаться подруги – это нормально, тогда да), у них никогда, как мог бы выразиться кто-нибудь из девочек, не «щелкало». Вера была на пятнадцать лет старше Элинор и не слишком походила на учительницу латыни (Элинор представляла себе, что учительница латыни должна быть педантичная и тихая – собственно, вроде нее самой). У Веры же был облик человека, видавшего виды, и бесцеремонная манера, которая больше подошла бы учительнице физкультуры – вроде тех, что мучили Элинор, когда она сама училась в школе много лет назад. Однако Вера преподавала латынь скучающим школьницам вот уже почти три десятка лет, так что удивляться нехватке деликатности, пожалуй, не приходилось. Она обожала Тацита, всячески одобряла Цезаря, а Овидия находила легкомысленным. К Катуллу она относилась со слегка неожиданной нежностью – примерно как к любимому, но непутевому племяннику.

– Лучше уж вы, – продолжила Вера, – а то Кристи мне кого-нибудь еще подсунет. Бог знает, с кем тогда придется иметь дело. С кем-то из словесниц наверняка. У меня нервов не хватит после долгого дня слушать дома, как кто-то рыдает над Вордсвортом. А вы тихая и мне особо мешать не будете.

При этих словах она с таким подозрением посмотрела на Элинор, что та инстинктивно попыталась защититься:

– Нет, не буду.

– Отлично, – сказала Вера. – Так и решим.

И зашагала прочь, оставив Элинор в полном недоумении: как все это могло решиться так молниеносно и без всякого ее участия? На следующий день мисс Кристи сообщила, что она может переместить свои пожитки в блок, как только Памела уедет. Возражать на этом этапе было бы уже странно, так что соседство с Верой Кларк стало очередным событием в жизни Элинор, которое с ней просто произошло, а не было результатом сознательного выбора.

Теперь, пытаясь разрядить атмосферу шуткой, Элинор задумчиво сказала:

– Ну, если корабль действительно тонет, нам придется с этим смириться. – И игриво добавила: – Как музыкантам на палубе «Титаника».

Элинор рассчитывала, что Вера оценит ее внимание к изначальной метафоре, но Вера, пристально на нее посмотрев, сказала:

– Время от времени, Элинор, у вас возникают какие-то прискорбные фантазии.

Элинор пристыженно умолкла.

Тем не менее в конечном счете она оказалась права: когда почти через неделю после начала триместра вакансия наконец заполнилась, это и вправду оказалось интересно.

Это был мужчина.

Первое, что подумала Элинор, увидев его (мысль пришла сама, без всякого ее участия), – быть беде.

Он был не то чтобы хорош собой, но достаточно молод, чтобы девочки оживились, – на вид лет тридцать – тридцать пять. Элинор было бы трудно определить, что именно ее беспокоит – Мэтью Лэнгфилд казался совершенно нормальным молодым человеком, не представляющим решительно никакой угрозы. Разве что его преувеличенно учительский облик вызывал легкое раздражение, как будто он специально нарядился, пытаясь соответствовать платоновскому идеалу учителя-мужчины. Вельветовые брюки, рубашка (слегка помятая), твидовый пиджак (с заплатками на локтях). Русые волосы (взъерошенные). Чисто выбрит.

Элинор смогла все это заметить, потому что обстоятельства свели их за ужином сразу после его прибытия, через несколько дней после начала триместра. На вторую смену в столовой она пришла рано, последние девочки еще только уходили после первой. В этот день она заступала на дежурство в семь вечера, так что ей надо было побыстрее управиться с ужином. Почти никто из преподавательниц еще не пришел, и Элинор устроилась в одиночестве у края одного из длинных дубовых столов, где и приступила к не очень вдохновляющей порции рыбного пирога с овощным гарниром.

Она была погружена в свои мысли и не отрывала глаз от тарелки, поэтому, когда в поле ее зрения неожиданно опустился поднос, который держали две крупные руки, она вздрогнула. Руки (в манжетах) поставили поднос с другой стороны стола.

Элинор едва успела все это смутно осознать, и тут мужской голос с неожиданной церемонностью произнес:

– Добрый вечер.

Вот это он и был.

Элинор не то чтобы увидела его впервые. В середине дня она обнаружила, что главный внутренний двор в сопровождении мисс Кристи пересекает незнакомец с чемоданом в руке. Оценить его в тот момент было трудно, разве что отметить, что это человек высокий, светловолосый и, несомненно, мужского пола. Теперь Элинор подняла голову, встретилась взглядом с его голубыми глазами и, чувствуя, что некоторым образом попала в засаду, попыталась ему радушно улыбнуться, хотя ее рот был набит рыбным пирогом.

– Я Мэтью Лэнгфилд, – сказал он, садясь. – Учитель истории.

Элинор сглотнула, быстро протерла рот салфеткой и ответила:

– Элинор Олстон. Я преподаю географию.

– Географию! – воскликнул он с бо́льшим энтузиазмом, чем, по мнению Элинор, заслуживала эта информация. – То есть сможете мне помочь, если я потеряюсь. Планировка тут, кажется, довольно запутанная. – Он взглянул на нее с улыбкой.

Регионального выговора почти не было слышно. Элинор это показалось интересным. Некоторые его слова как будто слегка завихрялись, некоторые гласные звучали чуть площе или короче обычного. Уэст-Кантри? Восточная Англия? В любом случае малозаметно.

Он сидел напротив нее на скамье, с некоторым трудом пытаясь пристроить под столом длинные ноги. Внезапно ей показалось, что он слишком близко – стол был длинный, но узкий, их подносы почти соприкасались. Хорошо бы еще кто-нибудь к ним присоединился.

– Да, планировка и правда запутанная. Вы со временем разберетесь. – И, постаравшись придать голосу ободряющую интонацию: – Но ведь ваши уроки в Уэстоне – там преподаются все гуманитарные предметы. Так что если вы разберетесь, как соотносятся между собой Уэстон, Гэлбрайт и Школа, этого будет достаточно – по крайней мере, поначалу. Хуже бывает, если надо метаться между разными зданиями.

– «Школа»? – сказал он. – Это главное здание так называется?

Она кивнула:

– Не слишком конструктивно, я согласна.

– Наверное, тот, кто давал зданиям названия, к этому времени слегка устал.

– Ну, им не всем давали названия одновременно, – сказала Элинор и тут же спросила себя, с какой стати она это ему объясняет. Разумеется, он пошутил. Интересно, она что, утратила способность нормально общаться с мужчинами?

Он снова улыбнулся и взял вилку с ножом. Элинор почувствовала, что проникается к нему симпатией, и это ее удивило. Но его улыбка показалась ей какой-то пустой, отстраненной, почти как изображение улыбки, а не что-то настоящее. Мысль странная, но теперь она уже не могла от нее отделаться.

– Приятно, что здесь есть горячая еда, – сказал он. – И пирог. Здорово!

Элинор пожалела его: он в шаге от разочарования.

– Вы сюда долго добирались? – спросила она.

– Да нет, терпимо, – сказал он и сунул вилку в рот. Элинор увидела, как выражение лица у него на мгновение изменилось, но он решительно пожевал и проглотил. – Я выехал из Лондона на утреннем поезде.

– Из Лондона, – откликнулась она. – Вы там преподавали?

– Ага, – сказал он, подбирая с тарелки следующую порцию еды, на этот раз несколько осторожнее. – Вы знаете, из какой рыбы это сделано?

– Точно не знаю, – сказала Элинор. – Может быть, катран или сайда. Скумбрия и селедка тоже могут там присутствовать.

– Выраженный такой вкус, правда? – сказал он.

– Да, не понимаю, как у них так получается. Я обычно добавляю много соли и перца и представляю себе, что это копченая рыба.

Он задумчиво взялся за солонку.

– Должно быть, у вас тут часто бывает рыбный пирог, – сказал он, – на море-то.

– Не слишком часто, – сказала Элинор, чтобы его не расстраивать. – Вы до этого тоже преподавали в школе для девочек?

– Для мальчиков, – ответил он.

– Да? В какой?

Рот у него был набит, и он проглотил еду, прежде чем ответить.

– В Вестминстере.

– Ух ты, – сказала Элинор. – Наверное, там все совсем не так, как здесь.

– Пока не знаю, – сказал он и снова так же улыбнулся. – Сообщу через неделю-другую. Хотите воды? – Он взял два стакана, стоявших среди прочих на середине стола, и поставил ей и себе, налил в них воды из графина. – Вы давно здесь работаете?

– Около двадцати лет. – Сознаваться в этом незнакомцу ей не очень понравилось.

– Двадцать лет! – сказал он. – Наверняка знаете здесь все назубок. Сможете объяснить мне, что к чему.

Он почти очарователен, подумала Элинор, но очаровываться не спешила. Отчасти потому, что он явно пытался ей понравиться, и это ставило ее в тупик. И что-то странное было в его манере. Но неразумно же принимать его в штыки после столь короткого знакомства, особенно если учесть, что он, наверное, слегка растерян и думает о том, какое впечатление производит. Элинор и сама не может похвастать особой непринужденностью.

– Тут, конечно, многое изменилось с тех пор, как я пришла, – сказала она.

Впрочем, это была неправда. Подумав, Элинор решила, что школа почти нисколько не изменилась с момента ее появления в начале шестидесятых – да, может, и с момента прихода мисс Гамильтон в тридцатых. Мэтью Лэнгфилд, наверное, предполагал, что окажется в современном, бурлящем учебном заведении, которое воспитывает новых женщин и готовит их к будущей блестящей карьере. Ему еще предстоит узнать, что он попал в своего рода дыру во времени.

– Еще бы, – сказал он. – Хотя я надеюсь, что некоторые старые традиции сохранились. Преемственность – тоже дело хорошее. В Вестминстере, естественно, на традиции все молятся.

Элинор ответила не сразу. Она внезапно с беспокойством осознала, что и сама может считаться одной из старинных школьных традиций. Может быть, она, как и школа, не очень-то изменилась с течением лет. Ей иногда казалось, что она застряла. В следующем году ей исполнится сорок, она прожила больше чем полжизни и так мало сделала.

Она с облегчением увидела, что к ним с подносами приближаются Труди Пирсон и Линда Фокс, хотя вид этой парочки редко вызывал у нее облегчение. Обе преподавали литературу и любили декламировать стихи без предупреждения (особенно Теннисона, которого они боготворили). Труди было под тридцать, и наружностью она обладала неземной – бледная настолько, что кожа казалась почти прозрачной, а волосы, брови и ресницы почти белые. У нее было множество старомодных халатов, которые она живописно расшивала золотой и серебряной нитью и надевала к ужину, несмотря на очевидное неодобрение мисс Кристи (они с Труди по-разному смотрели на то, что можно отнести к вечернему туалету, а что к ночному белью). Линда была немного постарше, очень худая, с большими темными глазами слегка навыкате. Главное, что Элинор знала про Линду, – она родилась прямо в плодном пузыре, с волосами на голове и полным набором зубов. Элинор ее никогда не расспрашивала, но Линда часто рассказывала об этом, особенно за едой.

– Вы знакомы? – спросила Элинор у коллег. – Это Мэтью Лэнгфилд, новый сотрудник нашей кафедры истории. А это, – обратилась она к Мэтью, – Труди Пирсон и Линда Фокс, они преподают английскую словесность.

Линда и Труди явно подобрались, увидев нового коллегу (мужского пола!).

– Мы слышали, что вы доехали до нас, – сказала Труди.

Она выбрала место напротив него, рядом с Элинор, а Линда села рядом с ним, чуть ближе, чем можно было счесть приличным. Усевшись, они выжидающе на него уставились, как будто предполагали, что этот новый экземпляр должен теперь выкинуть что-то примечательное.

– Мэтью раньше преподавал в Вестминстере, – сказала Элинор; она считала, что пялиться недостаточно, надо поддерживать беседу.

– В Вестминстере? – удивилась Труди. – А здесь-то вы тогда как оказались?

– Удар судьбы, – добавила Линда. – Ужас какой.

– Нет-нет, – смущенно проговорил Мэтью Лэнгфилд, – никакой не ужас. Я просто захотел что-то изменить в жизни. В подобной школе может быть скучновато.

– Вам, должно быть, непривычно теперь оказаться среди такого количества женщин, – сказала Линда, придвигаясь к нему еще ближе и не сводя с него печального немигающего взгляда.

– Да еще на краю света, после лондонской бурной жизни! – бодро добавила Элинор в попытке сбить Линду с ее напористой вкрадчивости. – Надеюсь, вы тут не заскучаете. Мы ведь здесь тихо живем.

– Ну вот еще! – обиделась Труди. – Может, некоторые из учительниц постарше и живут тихо, – она пристально глянула на Элинор, – но уж мы-то с Линдой выходные проводим очень весело.

– Вы куда-то ездите на выходные? – спросил Мэтью.

– Да, – ответила Линда. – Если не дежурим. Через раз. Хотя многие, конечно, все равно остаются, читают или проверяют работы.

– А мы непременно куда-нибудь выезжаем, – сказала Труди. – Иначе скукота. В Брайтон или в Истборн, ходим в пабы. Мы стараемся так подстроить, чтобы наши свободные выходные совпадали. Можете присоединиться, мы вас покатаем по округе, покажем, где тут что. У меня есть машина, – добавила она застенчиво. – Машина есть не у всех.

– У Элинор была, – задумчиво сказала Линда. – Маленькая красная MG.

– Но двухместная, – перебила Труди, не желая, чтобы Элинор примазывалась к ее роскошной жизни. – Никого не подбросишь. Да и не ее это была машина, а жениха.

Элинор почувствовала, что краснеет.

– Труди! – прошипела Линда, от чего стало только хуже.

Труди выглядела смущенной.

– А, так вы замуж выходите? – Мэтью улыбнулся. – Поздравляю!

Элинор была так огорошена этим зигзагом в разговоре, что не могла подобрать хоть какой-то ответ, и в результате нарушить молчание пришлось Труди, которая с сокрушенным видом произнесла:

– К сожалению, больше нет.

Трудно сказать, кто больше смутился, Элинор или Мэтью Лэнгфилд.

– Господи, простите. – Он тоже покраснел. Поскольку он, разумеется, понятия не имел, о чем речь – о кончине? об измене? – он оказался в совсем уж неловком положении.

Загладить такую неловкость не представлялось возможным, и Элинор просто сказала:

– Спасибо. – И с некоторым отчаянием, чтобы хоть как-то сдвинуть разговор, добавила: – Теперь же в Вестминстере и девочек принимают в старшие классы, да?

– Да-да, – закивал он, слегка оправившись.

– Наверное, это многое меняет. Это произошло, когда вы уже работали там?

– Нет, – ответил он после, как почудилось Элинор, секундной заминки. – Прямо перед тем, как я там оказался.

– Тяжело им? – спросила Элинор.

– Справляются, – ответил он с улыбкой.

– Вы будете преподавать в классе мисс Гамильтон, – вмешалась Труди, видимо утомившись от вымученной светской беседы.

– Да, в Вестоне, классная комната В8, – сказала Линда. – Третий этаж.

– Понятно, – кивнул он. – Симпатичная комната?

– Да, очень милая, – подтвердила Труди.

– Где мисс Гамильтон и испустила дух, – добавила Линда.