Полная версия
Конец света
Ребекка Уэйт
Конец света
Rebecca Wait
Havoc
Copyright © 2025 by Rebecca Wait
© Александра Борисенко, Виктор Сонькин, перевод, 2026
© Андрей Бондаренко, оформление, 2026
© «Фантом Пресс», издание, 2026
Д-р Джеймс Холливелл (невролог)
д-ру Джорджу Фишеру (неврологу)
1 ноября 1984 г., четверг
ФаксПолицейские по-прежнему так и торчат в школе, хотя пока что, к их явному сожалению, никого не арестовали (иногда кажется, что они бы с удовольствием арестовали меня, чтобы я хотя бы не путался у них под ногами). Сотрудники Агентства по гигиене окружающей среды тоже тут. Оставшиеся девочки в ужасе: они боятся, что подхватят «это» (чем бы «это» ни было). Родители и учителя в панике. А я тут один как перст и понимаю не больше прочих.
Ты приедешь, Джордж? Когда уже?
Дж.Часть I
Сентябрь 1984
1
Ида никогда не отличалась пунктуальностью, но даже для нее недельное опоздание было, пожалуй, некоторым нарушением этикета. Она звонила в школу и пыталась предупредить их, но связь была плохая, и хотя женщина на другом конце провода отвечала вполне доброжелательно, Ида сомневалась, что за всем этим треском и шумом та расслышала ее объяснения про шторм, паром и все остальное.
Вся поездка не задалась. Ей в конце концов удалось попасть на большую землю – за отсутствием парома пришлось плыть на ржавой рыбацкой лодке соседа, а поезд из Обана задержался из-за ливня. В хостеле в Глазго какой-то мужчина сказал, что хочет показать ей карточный фокус, но на самом деле хотел показать кое-что другое, и ее соседке – тетке из Дамфриса – пришлось гнать его из комнаты, фыркая: «Тю, было б на что там глядеть!»
И даже теперь, когда поезд наконец остановился на нужной станции, на самом юге Англии, Иде не повезло. Она высунулась из окна, чтобы открыть дверь вагона, но ручку заело, и она чуть не оказалась в западне. Поезд уже трогался, и в эти мгновения паники, изо всех сил дергая ручку, Ида почти признала, что мать и сестра были правы: она совершила ужасную ошибку (то есть это мать считала, что она совершила ошибку, а по мнению Шарлотты, ошибку совершила школа).
Но затем, в последний момент, будто из ниоткуда возник мужчина и резко распахнул дверь. Ида вывалилась из вагона и едва успела выдернуть сумку и рюкзак, как поезд тронулся, зияя дверным проемом.
Вечерело. Маленькая деревенская станция казалась совершенно пустынной, если не считать Иды и ее спасителя. Ида посмотрела на него. Средних лет, в мешковатых вельветовых штанах и зеленом анораке. Значит, это его прислали ее встретить? Она ожидала, что приедет женщина.
Он тоже смотрел на нее.
– Я новая ученица в школе Святой Анны, – сообщила Ида.
– Да, рыбонька? Ты вроде постарше, чем в школу поступают.
– Я в шестом классе. Мне шестнадцать, – добавила она, и это прозвучало так, будто она оправдывается.
– А, вот что? Молодец.
Повисло молчание. До Иды стало доходить, что мужчина не имеет никакого отношения к школе, просто случайный прохожий, который наверняка подумал, будто она все о себе вываливает первому встречному. Она вежливо улыбнулась и, подхватив багаж, направилась к единственной скамейке на платформе. Мужчина остался на месте, черкал что-то в маленьком блокноте. Потом двинулся к выходу и пропал из виду, Ида осталась сидеть с рюкзаком на коленях. Она решила подождать – вдруг кто-то все-таки придет, чтобы ее встретить. А она пока попытается придумать какой-то план Б. Вся ее жизнь казалась ей порой планом Б.
– Ты точно хочешь уехать с Гебридских островов? – спросила мисс Кристи во время первого телефонного разговора, когда Иде предложили стипендию. – Там ты хотя бы в безопасности.
– В безопасности от чего? – спросила Ида.
– От бомбы. Обстановка в мире сейчас напряженная и становится все накаленней. Или все холоднее, как посмотреть. Ты знаешь, что на Часах Судного дня без трех минут полночь?
Ида не имела ни малейшего представления о том, что такое Часы Судного дня, и не решилась спросить. Она не могла понять, серьезно говорит мисс Кристи или шутит. В голосе вроде бы ни намека на юмор, но по телефону такое определить трудно.
– Уверена, – сказала она.
– Сегодня по радио будет передача, которую тебе надо послушать, – сказала мисс Кристи. – Радио 4, ровно в семь. О том, как Великобритания готовится к ядерной войне. Ты должна во всем разобраться, прежде чем примешь окончательное решение.
Ида записала передачу, чтобы послушать на плеере. Она боялась, что ее станут проверять. Информация была пугающей, но ее решение не изменилось. Ида сама уже выпала в осадок от того, что сделала ее мать, и просто не могла беспокоиться о ядовитых осадках, что выпадут после ядерного взрыва, если Советский Союз пустится во все тяжкие.
Сейчас, сидя на вокзальной скамейке, она старалась насладиться покоем. По крайней мере, здесь нет никого, кто слышал бы хоть что-нибудь о позоре ее матери. Здесь нет никого, кто мог бы оскорбить Иду, возвести на нее поклеп (фигура речи, с которой ее познакомила добрая миссис Келли в публичной библиотеке Обана), или напи́сать в ее портфель (а это, к сожалению, не фигура речи), или, что было хуже всего, смотреть на нее с этим холодным выражением, в котором, как ей вначале казалось, читается разочарование. Потом она поняла, что ее просто презирают. Потому что все, конечно, думали, что она знала. Причем верили в это так убежденно, что иногда Ида и сама начинала верить.
Она снова взглянула на часы. Прошло уже двадцать минут, а за ней так никто и не пришел. Ида даже не очень удивилась, обнаружив, что снова никому не нужна.
– Ну что? – Над ней навис знакомый зеленый анорак. – Решил вот вернуться посмотреть, забрали тебя или нет. Сказал про тебя супруге, а она велела пойти проверить.
– Не знаете, ходит тут автобус до школы Святой Анны? Или такси? – У Иды не осталось денег на такси, но, может быть, кто-то в школе одолжит ей, когда она туда доберется.
Вопрос, казалось, позабавил его.
– Автобус или такси? Это вряд ли, рыбонька. Но, слушай, я не могу тебя здесь оставить одну. Супруга не велела. Я тебя отвезу. Так супруга мне подсказала. И еще велела, чтоб я ее упомянул раз-другой, чтоб ты не подумала, что я какой-то извращенец.
– Вы очень любезны, – сказала Ида. И понадеялась, что он не станет показывать ей карточный фокус.
– Мне не трудно. – Он поднял ее сумку. – Супруга велела, говорю же. Но она грит, ты ей скажи, что, мол, жена у меня, а то решит, что ты ее прикончить задумал.
Иде было бы спокойней, если бы он не упоминал убийство.
– Хотя ведь и женщины разные бывают, – раздумчиво заметил ее спутник, пока они шли по платформе.
– Да, наверное, – ответила Ида.
– Вот взять, к примеру, Миру Хиндли[1].
Он подвел ее к видавшему виды красному автомобилю, припаркованному у газона возле станции.
И когда они трогались, добавил:
– К тому же ты не видела мою супругу.
– Это правда, – ответила Ида.
– Но она у меня есть.
– Я не сомневаюсь, – сказала Ида. Она не стала пристегиваться на случай, если придется срочно выпрыгивать из машины на ходу.
Они ехали по живописным дорожкам, вьющимся между живыми изгородями, а потом дорога поднялась вверх, на белые скалы, и дальше шла над морем, так что по одну сторону от машины простирались поля, а по другую – водная гладь.
– Школа Святой Анны, значит? – снова заговорил мужчина. – Любопытное местечко.
– Кажется, да, – согласилась Ида.
– Девочки оттуда приезжают иногда к нам в деревню. В конце триместра и всякое такое. – Он резко вошел в особенно крутой поворот. – Они все там чокнутые. Ты уж прости, что я так говорю.
Его слова встревожили Иду.
– Да?
– Ну так а чего ждать, если всех этих девчонок заперли в доме на скале подальше от людей.
– Но ведь все школы-пансионы такие, разве нет? – с беспокойством спросила Ида.
– Пансион пансиону рознь, – отозвался собеседник.
Ида не нашлась что ответить, и они снова погрузились в молчание.
– Надеюсь, ты привезла с собой много теплой одежды, – сказал наконец мужчина, – здесь такие холода бывают, особенно когда ветер с моря.
– Я из Шотландии, – ответила Ида, – у меня вся одежда теплая.
– Вот и хорошо, рыбонька. Все будет в порядке. А мы как раз приехали, – добавил он, когда они поравнялись с высокой каменной стеной и проехали между столбами ворот, очутившись на широкой подъездной дорожке, посыпанной гравием. Он остановил машину. Перед ними высился викторианский фасад Идиной новой школы.
Едва ли можно было представить себе менее гостеприимное пристанище – школа располагалась на самой верхушке скалы, обдуваемая холодными ветрами с Ла-Манша. Но Ида была не уверена, что это строение смотрелось бы лучше в других декорациях. Перед ней высилась старая усадьба, которая как будто застыла в падении и теперь всеми силами старается удержать равновесие, – казалось, стоит отвести от нее взгляд, как она развалится на части. Крыша основного здания растеряла, похоже, большую часть шифера, подпиравшие ее контрфорсы растрескались, местами от них отвалились куски. По бокам красовались башенки, а между ними, с небольшими промежутками, – остроконечные окна мансарды. Несколько стекол пересекали трещины, а одно было просто выбито.
– Радует глаз, а? – сказал ее спутник.
– В брошюре это выглядело совсем иначе, – произнесла Ида слабым голосом.
– Так там было фото?
– Рисунок, – призналась Ида.
Мужчина расхохотался:
– Рисунок? Вот молодцы! Хитро!
Акварель на обложке рекламного проспекта изображала прелестную загородную усадьбу, залитую мягким, золотистым вечерним светом. Дом находился в прекрасном состоянии – окна целые, камень не растрескался, вся черепица на месте. Иде тогда не пришло в голову задаться вопросом, почему они не поместили на обложку фотографию, – она решила, что это еще один признак утонченности учебного заведения.
– Кажись, здесь был монастырь? – спросил мужчина.
– Я не знаю, – ответила Ида, ее осведомленность с каждой минутой скукоживалась.
– Там приключился какой-то скандал с монашками, и их закрыли. Не помню уж, что там случилось. Кто-то помер, кажись. Был пожар… Всегда выясняется, что был пожар, да? Запамятовал, что и как.
Ида взялась за ручку своей сумки:
– Спасибо большое, что подвезли.
Она уже не боялась за свою жизнь и была благодарна своему спасителю.
– Не за что, рыбонька. Удачи тебе! – добавил он несколько неуверенно.
Спаситель уехал, приветливо помахав ей в окно, а Ида осталась стоять перед крыльцом.
Она вдохнула соленый морской запах, на мгновение ощутила, что она дома, потом, наоборот, ее захлестнула тоска по дому – хотя она сама не знала, по чему скучает. Точно не по острову, точно не по матери.
Она постояла так еще мгновение, а потом поднялась по ступеням, волоча сумку, и позвонила в дверь.
2
Отца Ида никогда не видела (насколько она знала), но мать всегда утверждала, что потеря невелика. А вот отец Шарлотты требовал внимания, даже после того как они сбежали от него обратно в Глазго.
– Как хочешь, – говорила мать, – но нельзя не признать, что он человек заметный.
Он был англичанин, но когда работал в Глазго, познакомился там с Идиной матерью. Вроде бы произошло это в автобусе – он тогда еще не был отцом Шарлотты, а был просто Питер, – и Идина мать довольно долго умалчивала, что у нее уже есть ребенок, так что когда Ида наконец была предъявлена, Питер не без основания заподозрил, что его заманили в ловушку.
Питер гнусавил и всасывал воздух через зубы после каждой фразы, как будто подводил итог. У него были твердые убеждения о многих вещах – особенно о женской эмансипации, о валлийцах и о растущей популяции городских лис. «Тут вот какое дело: они не понимают, что им на самом деле нужно». (Всасываем воздух.) «Они прутся туда, где им никто не рад». (Всасываем воздух.) Он был склонен перескакивать с темы на тему по ходу разговора, так что его собеседники иногда с удивлением узнавали, что ночью валлийцы рылись в мусорных ящиках или что пара эмансипе бурно сношалась у него под окнами.
Другой его страстью была рассылка факсов. Когда они с Идой, Шарлоттой и их матерью жили вместе, у него был собственный факс, старая модель, которую он утащил из конторы. Он установил его в гостиной на небольшом столике, слегка напоминавшем алтарь, и запретил к нему прикасаться. Он отправлял факсы в «Таймс», стоило ему найти на страницах газеты заблудшую запятую или лишние кавычки, он отправлял факсы членам парламента из своего избирательного округа со сведениями и жалобами на очередное столкновение с лисами. Кроме того, он владел собственным метеорологическим оборудованием и начинал каждый день с проверки атмосферного давления по барометру и количества осадков по дождемеру, после чего отправлял факс с данными в метеорологическую службу. Полное отсутствие реакции его нисколько не смущало. (Его начальник вообще-то умолчал, что аппарат они списывают главным образом потому, что он толком не работает – посылать посылает, а вот получать не получает. Не исключено, что в противном случае Питеру пришло бы по факсу некоторое количество юридических нот с требованием прекратить противоправные действия.)
Шарлотта была на четыре года младше Иды и, видимо, характер унаследовала от отца, точно так же, как Ида унаследовала нечто противоположное – видимо, бесхарактерность – от собственного отца без особых примет, кто бы он ни был.
Питера, человека деятельного (деятельность, правда, в основном сводилась к отправке факсов), Идина невыразительность раздражала.
– Чего она такая тихая? – спрашивал он Идину мать. – Странно же.
– Ничего не странно, – отвечала мать, – просто она такая.
– Почему она несчастная все время? Она вообще, что ли, не благодарна за то, что живет в моем доме, ест мою еду?
Звучало это так, как будто Ида подкрепляется прямо из его тарелки.
– Благодарна, – говорила мать Иды. – Оставь ее в покое. Она застенчивая.
Так Ида впервые узнала, что застенчива, и от этого испытала облегчение. Теперь, стоило ей почувствовать себя неловко или повести себя странно, она вспоминала про застенчивость, которая все объясняет.
В первые несколько лет жизни застенчивость не требовалась, потому что у Иды были бабушка с дедушкой. Мать всегда говорила, что Ида не может помнить жизнь с ними, но когда перед самым рождением Шарлотты они съехали, Иде было почти четыре года, и она все прекрасно помнила. Мать в то время появлялась дома нечасто, потому что недавно познакомилась с Питером, так что за Идой присматривали в основном бабушка с дедом. В их доме у Иды была собственная маленькая спальня, окна которой выходили на заросший сад. В этом саду Ида проводила с бабушкой и дедушкой долгие часы. Она помнила, как собирала с дедушкой клубнику вокруг дома и как бабушка учила ее названиям растений: боярышник, шиповник, терновник, бобовник. Даже много лет спустя, уже почти забыв, как выглядели бабушка с дедушкой, она иногда повторяла про себя названия деревьев и кустарников как молитву.
Домик с запущенным садом на окраине Глазго пришлось покинуть, когда Питера перевели на другую работу. Ида уехала с матерью и Питером почти за двести миль, и они оказались уже в Англии, в Престоне. Там они жили в маленьком доме с тонкими стенами, где всегда было холодно и влажно. Мать скоро легла в больницу, и Иде пришлось несколько дней провести на новом месте с Питером. На обед, завтрак и ужин он вручал ей бутерброды с сыром, без масла, и не говорил, когда пора спать, так что ей приходилось разбираться самостоятельно. Потом мать вернулась с новорожденным младенцем.
Примерно в это время у Иды развился постоянный голод, который не проходил, даже если она только что поела. Ее могло уже тошнить от переедания, а она все равно хотела еще. Она была такая голодная, что поглощала все найденное в промежутках между приемами пищи, любую еду из нижних ящиков кухонных шкафов, с нижних полок холодильника, любые остатки – и все равно продолжала чувствовать пустоту внутри.
– Что-то не в порядке с ребенком, – сказал Питер. – Отведи ее к доктору, пусть глистов выведут. Я не собираюсь лишние деньги на нее тратить. – Он втянул воздух сквозь зубы, чтобы подчеркнуть свою решимость.
К счастью, пока Шарлотта была маленькой, Питер старался в доме не показываться. Шарлотта была злобным, вечно недовольным младенцем, а позже стала злобным, вечно недовольным ребенком (а уж что будет в подростковом возрасте, страшно подумать). Успокоить ее не могло ничто. Она орала постоянно и спала короткими промежутками, не дольше получаса. Мать бродила по дому растрепанная, в заляпанной одежде, качала Шарлотту и повторяла: «Шшшш, шшшш, ну пожалуйста, шшшш». А иногда просто сидела на диване с орущим младенцем, качалась взад-вперед и сама тоже плакала.
Питер обычно работал допоздна, а дома баррикадировался в гостиной и начинал свои факсовые баталии. Поскольку мать Иды всегда занималась Шарлоттой или пыталась прибрать квартиру, чтобы Питер не злился, Ида могла есть все, что попадется на глаза. Неприятности наступали позже, когда мать обнаруживала, что еды нет. Тогда она начинала рвать и метать. Питер давал ей деньги на хозяйство, но на постоянное пополнение запасов продовольствия этого не хватало.
– Зачем ты это делаешь? – спросила мать, застав Иду на месте преступления с куском сухого хлеба во рту. – Я же тебя накормила обедом. Что я делаю не так? – На этой фразе ее голос сорвался в крик, а Ида, с полным ртом хлеба, разрыдалась.
Из-за набитого рта плакать толком было трудно, так что она закашлялась, потом подавилась, противная полупрожеванная кашица вывалилась наружу, а Ида продолжала всхлипывать. Мать тоже заплакала и обняла ее.
– Не расстраивайся, – сказала она. – Ничего страшного. Я очень устала. Тихо, ребенка разбудишь. Иди приляг со мной.
Ида перестала плакать. От матери пахло матерью – чем-то вонючим, кисломолочным, немытым, – и Ида жадно вдохнула этот запах.
И они пошли в спальню матери и Питера, и легли на кровать, хотя была середина дня, и заснули, держась друг за друга, но вскоре младенец закричал, и мать дернулась и выпрыгнула из кровати.
Позже Ида узнала, что бабушка и дедушка предлагали, чтобы она осталась у них, а не ехала в Престон с матерью и Питером. Об этом ей рассказала мать.
– Они хотели, чтобы я тебя оставила. Думали, что я тебя брошу. Так они обо мне думают. Но я не готова расстаться со своим ребенком. Я бы тебя ни за что не бросила.
Чувствуя себя предательницей, Ида осознала, что предпочла бы остаться.
После переезда они почти не наведывались в Глазго. Питер говорил, что это слишком далеко и к тому же родители матери его не любят и пусть идут на хрен. Идиной матери не разрешалось пользоваться машиной без Питера, потому что она плохо водит, да ей особенно и не хотелось видеться с родителями.
– Их послушать, я все делала не так, – сказала она как-то раз. – Все не слава богу. Когда я забеременела тобой, они были в ужасе. Просто в ужасе.
Но от Иды бабушка с дедушкой никогда не были в ужасе, в этом она не сомневалась – такое просто знаешь. Она часто мечтала, как сбежит к ним обратно, в свою спальню с малиновкой на стене. Они всегда посылали ей и Шарлотте подарки и открытки на дни рождения и на Рождество и всегда писали «Благослови вас Господь», прежде чем написать «Целуем», и Иде от этого становилось спокойнее. Иногда они звонили Иде и в конце разговора тоже говорили «Благослови тебя Господь» и велели ей хорошо себя вести, и Ида обещала, что непременно будет. Ей нравилось, как они это говорят – как будто и так знают, что она будет вести себя хорошо.
Дедушка умер, когда Иде было одиннадцать, а бабушка – когда ей было тринадцать, и на этом все кончилось. Впрочем, деньги, которые унаследовала мать, позволили ей уйти от Питера. К тому моменту они жили в Манчестере в доме побольше, но с деньгами, доставшимися по завещанию, мать смогла увезти их обратно в Глазго. Они ехали ночью на поезде, с багажом из одного чемодана на каждого, и несколько недель жили в хостеле, а потом в съемной квартире. Но когда Питер обнаружил, куда именно они делись, и начал слать мстительные факсы в контору, где Идина мать работала секретаршей, они снова переехали. Он не угомонится, пока меня не убьет, сказала мать, так что надо уехать куда-нибудь, где он не сможет нас отыскать.
Это оказался маленький, продуваемый всеми ветрами остров в сорока милях от большой земли.
Шарлотта, которой уже было десять, пришла в ужас:
– Это же край света!
Ида сказала:
– Может, и ничего.
– Тебе ничего, – ответила Шарлотта. – У тебя друзей же нет, так что никакой разницы.
Все равно там могло быть вполне сносно. Остров был красивый, Питер их не нашел или, если нашел, поленился переться на пароме в такую даль, просто чтобы их убивать. Некоторое время, пока все не испортилось, на острове было неплохо, и Иде казалось, что жизнь не так уж ужасна. По характеру ей подходило жить на далеком острове. Застенчивость тут не казалась недостатком, потому что не так много было людей, рядом с которыми приходилось стесняться, и даже если люди оказывались поблизости, им это вроде бы не мешало. Никто ни от кого не ожидал хороших манер, но эти люди были к ним добры, а позже – очень добры. А потом, в конечном счете, совсем, совсем не добры.
Когда то, что сделала мать, выплыло наружу, с ними никто уже не разговаривал – разве чтобы выказать отвращение. Большая часть жителей острова их просто избегала. Иде от этого казалось, что она медленно угасает и рано или поздно совсем исчезнет. Теперь, если она встречала в магазине кого-то из соседей, те отводили глаза – даже добрая старушка миссис Кларк, что прежде иногда угощала Иду и Шарлотту сладостями. Ида мечтала о том, чтобы больше никогда не бывать в магазине, но поскольку мать теперь не выходила из дома – а часто и из спальни, – все упреки доставались ей. Иде уже было почти шестнадцать – возраст достаточный, говорила мать, чтобы взять на себя хоть какую-нибудь ответственность.
– Почему я все должна делать? – сказала она. – Смотри, что получилось. Я просто дошла до ручки.
Ида ничего не ответила.
– Хватит уже стоять и молчать! – рявкнула мать, внезапно повысив голос. – Ответь что-нибудь, мать твою.
Ида сказала:
– Надеюсь, тебе скоро станет получше.
Как многие дети с маленьких островов, Ида – и Шарлотта, после того как окончила крошечную местную начальную школу, – ходили в среднюю школу на большой земле и в течение учебной недели жили в школьном интернате. Ида надеялась, что это принесет некоторое облегчение, но школьное сообщество состояло из сотканных воедино островных сообществ, и, конечно, земля полнилась слухом, особенно из-за того, что говорить больше было особенно не о чем.
– Это прямо отвратительно, что вы с вашей мамой сделали, – сказала Иде одна девочка по пути в школу в первый день после Идиного возвращения – сказала очень серьезно, без желания подколоть, от чего Иде было только хуже.
Позже в коридоре группа мальчиков помладше врезалась в нее с такой силой, что она уронила портфель, и один из мальчишек ногой отшвырнул его в конец коридора, после чего все с уханьем разбежались.
Ида надеялась, что через пару дней ненависть остынет, но вместо этого все стало еще ужаснее. Поскольку дети считали, что Ида была с мамой заодно, то что с ней ни сделай, лишь поделом будет. Однажды, взяв свой портфель после обеденного перерыва, Ида обнаружила, что он весь мокрый. Запах мочи перебивал все, и ее едва не вырвало, пока она несла его в туалет, чтобы там помыть в раковине. Книги внутри тоже были влажными, и хотя она постаралась их как следует протереть, прежде чем сушить, легкий противный запах из учебников истории и математики так никогда и не выветрился.
Шарлотте было полегче. Большинство детей боялись ей что-либо говорить из страха, что им не поздоровится (Шарлотте было всего двенадцать, но она была крупная для своего возраста и кусалась налево и направо). К тому же ей было все равно, о чем треплются у нее за спиной, поэтому сплетни не оказывали никакого воздействия. Но полностью избежать последствий и ей не удалось. Ида узнала, например, что как-то раз мальчики из Шарлоттиного класса привязали леску к ножке ее стула. Когда Шарлотта пришла в класс и попыталась сесть, мальчишка, державший леску, дернул за нее, так что стул выскользнул из-под Шарлотты и она шлепнулась на пол, ко всеобщей шумной радости. Шарлотта вскочила, схватила стул и, размахивая им, двинулась на обидчиков, точно скандинавская воительница. Страшнее всего оказалось ее хладнокровие. Если бы Шарлотта закричала или заплакала, одноклассники продолжали бы гоготать. Но Шарлотта наступала на них со спокойной злобной решимостью. Мальчишки пытались убежать, спрятаться за партами, за другими учениками, прикрывали головы руками, пока наконец не пришел учитель, который с трудом отобрал у Шарлотты стул и отправил ее к директору. Чудо, что никого не покалечили. Ида понятия не имела, что произошло потом, кроме того, что, к ее удивлению, Шарлотту даже не отстранили от уроков, и на следующий день она снова пошла в школу.
