Конец света

– В смысле? – прошептала Ида. – Ничего я не сделала.

– Твои родители тебя ненавидят?

– Не думаю, – ответила Ида, имея в виду мать.

– Тогда почему они сослали тебя сюда?

– Я сама себя сюда сослала, – сказала Ида.

Луиза посмотрела на нее с интересом:

– Зачем?

– Чтобы получить образование.

– Ну, это ты вряд ли здесь получишь.

– А вдруг.

– Исключено. К тому же ты здесь не задержишься.

– Ты не можешь заставить меня уехать, – сказала Ида, решив взглянуть опасности в лицо. Она старалась, чтобы голос ее звучал ровно, но не могла заставить себя посмотреть в глаза Луизе.

– Вообще-то могу. Но могу и передумать, если ты расскажешь, почему сюда приехала.

– Хотела сменить обстановку, – ответила Ида.

– Какую? – спросила Луиза.

– Никакую, – ответила Ида, теряя терпение от этого допроса. – А тебя сюда почему сослали?

– Потому же, что и всех остальных, – чтобы сбыть с рук самым дешевым образом.

– Сиротские приюты вообще бесплатные, – возразила Ида и с удовлетворением отметила, что губы Луизы скривились в подобии улыбки.

У доски мистер Лэнгфилд в очередной раз прочистил горло и произнес:

– Ну вот, мы завершили обзорную экскурсию по основным событиям жизни Лютера и дошли до Вормсского рейхстага. – Он сделал паузу. – Есть ли у кого-то вопросы?

Наступило короткое молчание, и тут же почти все руки одновременно взлетели в воздух.

– Мисс, ой, то есть сэр, а вы раньше работали в школе для девочек? – спросила одна из учениц.

Учитель часто заморгал.

– Это не имеет отношения к делу!

– А в какой-нибудь школе вы работали?

– Разумеется, – ответил он.

– А они были умнее или глупее нас?

Он беспомощно покачал головой.

Дальше посыпались вопросы того же рода, на которые следовали того же рода ответы.

– Сэр, у вас удобная комната?

– А вы выросли в городе или в деревне?

– А какие у вас планы на Рождество?

– Сэр, я пыталась бросить Марте пенал – она попросила линейку, – но он случайно улетел в окно. Можно я вылезу и достану его?

– Нет, конечно.

– Но крыша плоская, это наверняка безопасно.

– Я сказал – нет! Девочки, де-воч-ки! Никаких больше вопросов, если они не касаются истории.

Руки опустились. И тут же снова взлетели.

– А Мартин Лютер из дому принес молоток и гвозди, когда прибивал к двери церкви свое объявление? Или ему пришлось их специально покупать?

– А у нас Барбара Бриджес продавала всем браслеты из драже по пятнадцать пенсов, а если не купишь, то тебя не пускали за главный стол обедать, можно ли считать, что она продавала индульгенции?

– А у папы Льва была мама-львица?

– А папские буллы считаются буллингом?

– А почему Лютер хотел упразднить монашеский обед? Он был невкусный?

Мистер Лэнгфилд как мог справлялся с вопросами, но через несколько минут сдался:

– Все, хватит. Продолжаем урок. Все вопросы – в конце.

Оставшиеся руки неохотно опустились.

Он снова заговорил, и класс погрузился в дремоту.

Вдруг откуда-то из середины помещения раздался вопль. Это кричала Эйприл, сидевшая слева от Дианы.

– Что это? – выкрикнула она. – Что с ней такое?

Все повернулись к Диане. На глазах у всего класса ее правая рука яростно дернулась вперед – казалось, движение началось от самого плеча. Учебник и пенал слетели с парты. Диана попыталась зажать плечо, чтобы удержать его на месте, но рука снова дернулась. Кисть сжалась в кулак.

– Диана, перестань! – сказала девочка, сидевшая впереди.

– Я не нарочно! – проговорила Диана, запинаясь. Ее правая рука снова резко дернулась. Создавалось впечатление, что рука зажила своей жизнью и пытается отделиться от тела и улететь в другой конец комнаты.

– Она одержимая! – вскричала другая девочка – В нее вселился призрак мисс Гамильтон!

– Призрак сожженной монахини! – вскричала третья.

– Изыди! – выкрикнул кто-то сзади.

– Ну-ка, все успокоились! – громко сказал мистер Лэнгфилд. В его голосе прозвучала нотка паники, но он кинулся к парте Дианы и присел так, чтобы заглянуть ей в глаза. Ее рука снова дернулась и чуть его не задела. – Диана? Что с тобой? Все хорошо? – спросил он.

Она резко втянула в себя воздух и кивнула. Внезапно рывки прекратились, и она рухнула на парту, сжав плечо другой рукой, как будто пыталась удержать его на месте.

– Не знаю, что случилось, – сказала она чуть погодя. Она тяжело дышала и казалась еще бледней, чем раньше.

– Давай-ка отведем тебя в медпункт, – сказал мистер Лэнгфилд. – Ты можешь идти?

Диана неуверенно поднялась на ноги.

– Да, – сказала она.

– Вы лучше отнесите ее на руках, сэр, – сказала одна из девочек с непристойным воодушевлением.

– Я могу идти, – повторила Диана.

– Пойди с ней, – сказал мистер Лэнгфилд, обращаясь к Эйприл.

Они все смотрели, как Диана, пошатываясь, выходит из класса в сопровождении Эйприл, которая несла оба портфеля.

Ида украдкой бросила взгляд на Луизу – у той было задумчивое выражение лица.

– С ней такое бывало раньше? – спросила Ида.

– При мне нет. Очень странно.

– Она притворялась?

– С какой стати?

– Чтобы привлечь внимание?

Луиза пожала плечами:

– Может быть. Кто знает. Может, ее кто-то отравил.

Ида почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Это не смешно!

– Возможно, ты будешь следующей.

– Так, все сели на места, – сказал мистер Лэнгфилд. Он возвратился к доске, но вид у него был растерянный. – Я уверен, с Дианой все будет хорошо. Давайте вернемся к Мартину Лютеру.

– Сэр, – подняла руку одна из девочек, – как вы думаете, он сейчас с нами, в этой комнате?

– Нет, – ответил мистер Лэнгфилд.

– Значит, это был призрак мисс Гамильтон?

– Хватит глупостей! – сказал он с явным раздражением. – Я напишу на доске несколько тезисов. Перепишите их в свои тетради.

Так и прошел остаток урока. Когда через пятнадцать минут зазвонил звонок, все уже почти успокоились. Но как только девочки высыпали в коридор, они тут же снова стали обсуждать Диану и ее таинственно самостоятельную руку. К концу перемены история облетела всю школу. Мнения разделились: в нее вселился злой дух, она притворялась, ее отравили русские и/или работники кухни.

Софи, Анжела и Виктория были рады, что Ида оказалась свидетелем событий и теперь они могли получить информацию из первых рук. Ида старалась точно описать то, что видела, хотя быстро устала от бесконечного повторения истории. Она не стала упоминать замечание Луизы об отравлении. Почти наверняка Луиза просто пыталась ее испугать. Но несмотря на всеобщее возбуждение, этот эпизод оставил у нее тяжелый осадок. Она помнила выражение ужаса на лице Дианы, и ей казалось, что какой-то злой рок преследует ее – вот он перебрался сюда с острова и заразил это новое место, где она так надеялась найти убежище.

6

Диана Фулбрук провела утро в изоляторе. Элинор, как ее классная руководительница, зашла к ней на перемене и обнаружила, что девочка более-менее пришла в себя. Она была бледна и выглядела обессиленной, но внезапные конвульсии, случившиеся на уроке истории, больше не повторялись.

– Я не знаю, что это было, мисс, – сказала Диана. Она сидела на кровати и пила фруктовый напиток, который медсестра ей выдала, чтобы повысить уровень сахара в крови. – Как будто рука действовала сама по себе.

– С тобой такое раньше случалось? – спросила Элинор, присаживаясь на край кровати. На таком расстоянии она отчетливо видела, что у Дианы под глазами темные синеватые круги.

– Нет. – Диана задумалась. – Ну, бывало, что рука слегка дергалась, когда мышца сама сокращается. И иногда все тело вздрагивает, как когда засыпаешь, только я в это время не была в кровати и не засыпала. Но как сегодня – не было.

– Я уверена, что беспокоиться не о чем, – сказала Элинор, хотя, по правде говоря, ей было не по себе.

Диана в этом триместре вела себя странно. Элинор обратила внимание, что во время уроков она словно отсутствует, а на подруг несколько раз огрызалась, что на нее было совсем не похоже.

– Тебя что-то беспокоит, Диана?

Девочка помотала головой.

– Ты выглядишь усталой.

– Я в последнее время плохо сплю, – призналась Диана.

– А что тебе мешает заснуть, ты знаешь? – Диана пожала плечами, но Элинор, стараясь вести себя деликатно, не отступала: – Дома что-то не так?

– Нет. – Диана снова колебалась. – Ну, отец втемяшил себе в голову, что после школы мне нужно пойти на секретарские курсы. А я не хочу.

– А чем бы ты хотела заниматься?

– Служить в полиции, – ответила Диана, несколько удивив Элинор.

– А твой отец против?

– Он считает, это неподходящая работа.

– Ну, у этого есть свои резоны, – сказала Элинор. – Я не думаю, что это веселое дело. – Увидев выражение лица Дианы, она добавила: – У тебя еще почти два года до окончания школы, полно времени, чтобы решить. И, может быть, убедить отца.

Диана слабо улыбнулась. Покинув ее, Элинор отправилась в кабинет Кирсти, школьной медсестры.

– Температуры нет, – сказала Кирсти. – Ест и пьет нормально. Я ей дала парацетамол.

– А что с ее рукой-то случилось, как вы считаете?

– Понятия не имею, – беззаботно отозвалась медсестра, хотя Элинор казалось, что той стоило хотя бы изобразить работу мысли. – Что-то такое странное. Человеческое тело полно тайн.

В справедливости этого утверждения не было никакого сомнения, но, опять-таки, Элинор казалось, что уж кто-то, а медицинский работник должен стремиться разъяснить эти тайны.

– Нужно, чтобы врач ее осмотрел?

– Не думаю, – сказала Кирсти. – Если рецидива не будет. Пусть останется здесь до обеда, отдохнет, а потом идет на свои уроки. Скорее всего, она просто переутомилась.

Ушла Элинор с ощущением легкой неудовлетворенности.

День был суматошный. Уроки следовали один за другим, в обед она дежурила, а после последнего урока долго беседовала с одной из младших учениц, которая хотела поговорить о своих отношениях с одноклассницами. Судя по всему, призрак «остракизма» снова ожил: накануне одноклассницы подкараулили эту девочку и «подвергли ее остракизму». Такое поведение оставить без внимания было нельзя, и Элинор отправилась разбираться с тремя зачинщицами в общую комнату младшей школы. Две девочки заплакали и пообещали, что извинятся, но третья продолжала упорствовать.

– Не хочу я дружить с Хейзел! У нее голос противный.

Голос у Хейзел действительно не то чтобы приятный, подумала Элинор, прежде чем успела подавить эту мысль.

– Никто вас не заставляет дружить насильно, – сказала она. – Но не дружить с человеком не значит вести себя жестоко по отношению к нему. Понятна разница?

– Да, – мрачно ответила девочка.

Ответ ее Элинор сочла неубедительным.

– Если я еще хоть раз что-нибудь услышу про остракизм, – сказала она, – или до меня донесется хоть намек, что вы обижаете Хейзел, вам запретят ездить в Саутхейвен. Будете оставаться со мной после уроков каждый день до конца триместра. Это понятно?

Девочки ответили, что это понятно. Такое наказание, подумала Элинор, возвращаясь в свой класс, где она оставила Хейзел в слезах за книгой, для нее самой едва ли не суровее, чем для виновниц.

Она позволила Хейзел остаться в классе до ужина и отправила ее восвояси в слегка более радостном расположении духа, взяв с нее обещание, что она будет больше общаться с Карен Майклз, симпатичной, задумчивой девочкой с легким нарушением слуха. Элинор надеялась, что они смогут подружиться.

Только после ужина, вернувшись к себе, она наконец-то снова вспомнила про Диану. Поставила чайник и позволила себе посидеть в тишине, пока он закипит, чувствуя, как наваливается ужасная усталость. Она ненадолго закрыла глаза.

Чайник закипел, пришлось подниматься. Пока чай заваривался, она достала стопку тетрадей по географии шестого класса, перебрала, нашла тетрадку Дианы и уселась в кресло с чашкой чая.

Тетрадь ее не порадовала. Диана всегда отличалась аккуратностью; в прошлом году на экзамене по географии в конце года она получила B, что в школе Св. Анны считалось огромным достижением. Но последние записи были неаккуратными и даже странноватыми. Почерк стал крупнее и извилистее, чем ее обычное безупречное чистописание. Не хватало знаков препинания, в паре мест предложения обрывались. Все это создавало ощущение исключительной небрежности, но Диана-то никогда не была небрежной ученицей. Элинор встревожилась. Она взглянула на диаграмму ледниковой системы на последней заполненной странице, которая совершенно не походила на обычную работу Дианы. Контур расплывался, большая часть пометок отсутствовала, имеющиеся были распиханы вдоль диаграммы как попало – что-то вроде рисунка, сделанного маленьким ребенком, которого не очень интересуют ледниковые системы.

Элинор попыталась успокоить себя. С начала учебного года прошла всего неделя, многие девочки заново привыкают к школе после долгих летних каникул. Всем нужно еще немного времени. Кроме того, работа такого уровня – не редкость в школе Св. Анны. Многие выполняют задания кое-как. Но Диана-то, подумала Элинор, никогда ничего не делала кое-как. Надо предпринять еще что-то – хотя бы снова поговорить с Дианой завтра, попытаться понять, что ее тревожит.

Пока она размышляла, в гостиную вошла Вера и с шумным выдохом рухнула в кресло напротив.

– Только закончила с продленкой, – сказала она не поздоровавшись. – Линда снова, понимаешь, заболела. Вы замечаете, как ее недомогания всегда совпадают с ее дежурствами? Боюсь, завтра вам придется вместо нее дежурить по спальням. Чертовы словесницы.

– Ужас какой, – сказала Элинор. Она обдумала ситуацию и в конце концов решила все-таки поделиться своим беспокойством с Верой. – Знаете, меня беспокоит Диана Фулбрук.

Вера мрачно смотрела на электрический камин, но при этих словах подняла голову:

– Вот как? Я слышала, что утром был какой-то переполох.

– Да, что-то странное. Она плохо выглядит. И успеваемость страдает.

– Небось какая-нибудь любовная драма приключилась летом, – сказала Вера. – И теперь она сохнет и пишет письма возлюбленному, заливая их слезами.

– Диана – разумная девочка, – возразила Элинор. – Такое на нее не похоже.

– Не смешите меня, – сказала Вера. – Где вы вообще видели разумных девочек?

– И у нее разногласия с отцом по поводу выбора карьеры, – добавила Элинор. – Не знаю, имеет ли это отношение к происходящему.

– По-моему, пустая трата времени, – сказала Вера. – У наших девочек не бывает карьеры. В лучшем случае работа.

Элинор задумалась, карьера у нее или работа, и пришла к печальному выводу, что, скорее всего, работа.

– Да и в любом случае, – добавила Вера, – карьера или работа, это ненадолго. Они потом все равно находят себе унылого мужа и заводят унылых детей.

– Диана хочет служить в полиции, – сказала Элинор, – а отец это не одобряет.

– В полиции? Господи. Тяжело ей придется.

– Да, надо будет иметь дело с весьма неприятными типами.

– Ага, с сослуживцами, – сказала Вера. – С другой стороны, сердцу не прикажешь. И она еще не самая буйная из наших девочек. Представьте себе только, что будет, если Эйприл Стивенс дать в руки полицейскую дубинку.

– В общем, не знаю, в этом дело или нет, но что-то ее явно беспокоит, – сказала Элинор. – Наверное, надо позвонить ее родителям в выходные.

– Сомневаюсь, что они сильно помогут, – сказала Вера, – если судить по опыту. Я понимаю, почему папаша недоволен ее желанием пойти в полицию. Считает, что такая работа не для девочек. Я бы плюнула и звонить им не стала.

– Но если Диана несчастлива, мне кажется, они должны об этом знать, – возразила Элинор.

– Девочки в ее возрасте и должны быть несчастливы. Им это нравится. Я считаю, пройдет.

Элинор в этом нисколько не была уверена, но Вера ее явно не поддерживала, и обсуждать Диану дальше особого смысла не имело, так что она решила сменить тему.

– Мистер Лэнгфилд вроде бы нормально осваивается. Не повезло, конечно, что все это с Дианой случилось на его первом уроке. Он, должно быть, перепугался.

– Мистер Лэнгфилд? – сказала Вера. – Он тут долго не протянет. Жалко, конечно, он у меня вызывает все больше интереса. Но к нашей учительской рутине он не приспособлен.

– Он же преподавал в Вестминстере, – напомнила Элинор. – Наверняка он грамотный учитель.

– Не знаю, с чего вы взяли, что в Вестминстере учителя грамотные, – сказала Вера и добавила, как будто только что вспомнив об этом: – К тому же ни в каком Вестминстере он не преподавал.

– В каком смысле? – Элинор решила, что снова перепутала Вестминстер и Винчестер – все эти мужские заведения, которые в жизни Элинор и учениц Св. Анны играют не больше роли, чем если бы они располагались на Луне.

– Он сказал, что знает мужа моей подруги, Родни Троубриджа, который там преподает математику.

– Ну?

– Да нет никакого Родни Троубриджа, – раздраженно сказала Вера. – Мне казалось, это очевидно.

– Вера! – воскликнула Элинор в ужасе. – Зачем вы его пытались подловить?

– Подловить? – удивилась Вера. – Так себе улов. Его легенда изначально не выдерживала никакой критики. Учитель, который добровольно меняет Вестминстер на нас. Абсурд. Я решила, что объяснений может быть два: либо он не сам уволился из Вестминстера, а его выгнали, либо что ни в каком Вестминстере он и не был. И, как видите, вторая версия оказалась правильной. Остается вопрос: зачем врать? Кристи кого угодно приняла бы с распростертыми объятиями независимо от квалификации и опыта, потому преувеличивать свои достижения не было никакого смысла. Если, конечно, он не скрывает что-то и вправду ужасное, такое, чего даже школа вроде нашей не потерпела бы. Надо сказать, Элинор, я не ждала, что встреча с новым учителем может пробудить во мне интерес, но теперь мне прямо любопытно.

– Надо же, – сказала Элинор. – Ну, у всего может быть невинное объяснение.

– Да что ж вы такая доверчивая, Элинор. Уверяю вас, объяснение будет еще какое виновное.

Спать Элинор легла в беспокойных мыслях о Диане и о Верином открытии относительно Мэтью Лэнгфилда. Она всегда плохо спала, еще с детства, и ясно понимала, что наступающая ночь покоя не принесет. Навалилось бесконечное уныние. Такое с ней иногда случалось поздним вечером или ночью. После смерти матери стало хуже. Смерть матери беспокоила ее и снилась по ночам задолго до того, как мать почувствовала первое недомогание. Она понимала, что когда матери не станет, она останется совершенно одна, что о ней никто больше не позаботится. Дурацкое беспокойство для женщины ее лет – но что поделать.

Нет, у нее, конечно, были друзья. Была Марго, ближайшая из оставшихся школьных подруг, – возможно, потому, что, в отличие от остальных, она так и не вышла замуж, они с Элинор оказались, так сказать, в одной лодке. Иногда на каникулах они с Марго ходили в пешие походы. Как правило, они хорошо ладили, хотя время от времени Элинор казалось, что Марго на нее давит (иногда Элинор задумывалась, не сама ли она провоцирует в людях такое отношение).

Были и друзья из педагогического колледжа, с которыми она оставалась на связи, были ее здешние коллеги. В общем и целом она была менее одинока, чем множество людей, и на здоровье не жаловалась; она понимала, что этому сползанию в жалость к себе надо сопротивляться. Но тоска, которая охватывала ее по ночам, порой бывала невыносимой. Интересно, думала она, нападает ли такое уныние на кого-нибудь еще? Она представила, как спросит у Веры: «Вы когда-нибудь плачете при мысли о том, как мы все одиноки?» Это ее ненадолго отвлекло, ей стало полегче, но вскоре тоска вернулась. Наверняка Вера плачет. Жизнь ужасна.

В такие мгновения ей представлялось, что краем глаза она заглядывает туда, где очутился когда-то ее отец, – в темноте столь чудовищной, что он не смог ее выдержать. Может быть, это тоже отцовское наследство, наряду с несколькими сотнями фунтов в облигациях и старыми наручными часами, которые по-прежнему исправны, – она надевала их каждый день. Но она-то все-таки не в плену. Ее не пытали, не морили голодом. В ее жизни мало что происходило. Жизнь почти не происходила. Отчаяние в эти мгновения казалось абсолютно несоответствующим тому спокойствию, в котором она жила. Никаких драм, никаких трагедий. Просто незамужняя учительница географии в третьеразрядной девичьей школе на английском побережье.

Это она прибиралась в комнате мисс Гамильтон после ее смерти – вызвалась сразу же, потому что иначе за это с мрачным удовлетворением взялись бы Линда и Труди, никаких добрых чувств к мисс Гамильтон не питавшие. Печальное это было занятие – раскладывать старые кардиганы и твидовые юбки по мешкам, стараясь не замечать, до чего они истертые. Складывать книги и письма мисс Гамильтон. Семьи у нее не было, кроме племянницы в Канаде, так что все в результате отправилось в Армию спасения – кроме писем. Элинор колебалась, не зная, предпочла бы мисс Гамильтон их сохранить или уничтожить, и в конце концов аккуратно упаковала и послала бандеролью племяннице.

Элинор задумалась, кому поручат разобрать ее пожитки, когда до этого дойдет. Как знать, не исключено, что она так и будет работать в Св. Анне, как мисс Гамильтон, из боязни отказаться от привычной школы, а может, просто некуда будет больше податься. Это направление мыслей было особенно опасным. По ночам именно будущее ужасало ее больше всего. Со дня на день неустойчивое финансовое положение школы грозило перерасти в откровенное банкротство. Больше поднимать оплату они не могут – если пытаться брать с родителей нормальные деньги, те отправят девочек в какую-нибудь приличную школу. Уникальное положение Св. Анны на образовательном рынке складывалось главным образом из дешевизны, готовности принять кого угодно и нежелания тревожить родителей без крайней нужды. Их школа не пыталась соответствовать современному миру. Удивительно, что она вообще так долго просуществовала. А без этой работы, думала Элинор, что с ней самой-то станет? Никакого другого дома у нее нет.

Теперь, вспоминая свою помолвку с Энтони, она полагала, что чувствовала тогда не столько любовь, сколько облегчение. Вряд ли это хорошо ее характеризует. Так что, возможно, она отчасти заслужила то, что произошло впоследствии (Элинор не была готова признать, что заслужила это полностью).

Надо вот что сделать, думала Элинор, надо встать и зажечь свет. В темноте все страшнее. Она надела халат, пошла в прихожую, зажгла торшер, взяла с полки потрепанный экземпляр «Доводов рассудка» и уселась в свое кресло.

Час спустя, уже немного успокоившись, она все еще читала. В дверном проеме – видимо, по дороге в туалет – возникла Вера.

– Что, темная ночь души?[6]

Элинор хотелось ответить утвердительно, но она сомневалась, что Вера предложила бы ей занять соседнюю комнату, зная о ее склонности к темным ночам души. Так что она с наигранной легкостью сказала:

– Да просто что-то не спится.

Вера кивнула:

– Ужас. Рагу было очень жирное, правда? Мне тоже жирная еда перед сном потом не дает заснуть.

Элинор сделала вывод, что Вера вряд ли когда-нибудь не смыкает глаз в тисках экзистенциального ужаса.

К утру худшее миновало. Элинор не выспалась, была бледна и чувствовала себя измотанной, но при свете дня безумие отступило. Умываясь и одеваясь, она решила, что не должна позволять себе лениться. Не думать все время о своих невзгодах. Эти мучения – просто вид жалости к себе.

Была суббота; после завтрака Элинор обнаружила Диану в общей комнате шестого класса. Она с подругами играла в бабки. Девочки были увлечены игрой, и Элинор некоторое время стояла в дверях, наблюдая за ними. Был как раз ход Дианы; шарик она бросила аккуратно, а бабки собирала неуклюже – попыталась сгрести их, но не успела сделать это вовремя.

Ее ход завершился, и Элинор подозвала ее к себе.

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Нормально, – сказала девочка.

– Лучше спала?

– Немного лучше.

Она и выглядит чуть получше, подумала Элинор, не такая измученная, как накануне, и немного порозовела.

– Есть планы на сегодня?

– Только домашка, – сказала Диана. – В эти выходные я в Саутхейвен не еду. Мы с Эйприл попозже займемся дневниками.

У всех девочек были дневники. В бесконечные выходные и заниматься-то было больше особенно нечем. Элинор иногда казалось, что девочкам надо бы предоставить больше возможностей для какой-то деятельности, но мисс Кристи не питала к этому склонности (все виды деятельности, как правило, требовали дополнительных расходов). Лучшее, на что девочки могли рассчитывать, – это поездка в Саутхейвен раз в три недели (отдельными группами, по очереди) под надзором тех учителей, которым досталось дежурство по городу в конкретный уик-энд. Саутхейвен был всего лишь непримечательным крошечным городком в десяти милях от побережья (и школы), но поездки туда всегда возбуждали нездоровый энтузиазм. Девочки неизменно бежали в «Вулвортс», где некоторые из них теряли человеческий облик возле прилавка с конфетами. (В частности, Вере как-то раз пришлось повалить на пол, а затем вытащить из магазина, всю в соплях, Глорию Маллеркинс из шестого класса после того, как она сцепилась, в буквальном смысле, с другой девочкой из-за порции банановых зефирок.)