Собирая себя из осколков

— Это ты ничего не можешь. И на меня он стал кидаться поэтому.

— Ладно, поздно уже. Я хотела сказать, чтобы ты не забывала, что Чироя нельзя выносить из комнаты Эрика. Остальное вроде все сказала. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, фригидная амеба.

Последнее доносится тебе в спину. Но уже все равно. Надо лечь в кровать. Хотя бы просто полежать. Поспать уже не удастся. Твоя голова касается подушки, и в нее туманом проникает сон. Капельницы, шепот, стоны, скрип старой пружинной кровати из далекого детства, запах больницы и алкоголя. Как запах может проникнуть в сон? Но он это делает. Ты просыпаешься, в глазах калейдоскопом продолжает крутиться сон. Сердце бьется бешеным темпом. Хочешь прижаться к мужу, но возникает ощущение липкого отвращения. Это что-то новое. Ты очень тактильная. Ты всегда просила, чтобы тебя погладили или обняли. Другое дело, что муж этого терпеть не мог, и ласки тебе доставались, как соседскому рыжему одноглазому коту — только после пива. Обычно гладила и всячески мяла ты, компенсируя тактильность и за себя, и за мужа. Тебе нравилось чувствовать его кожу под пальцами: где-то нежную, где-то шероховатую, где-то совершенно гладкую, где-то покрытую завитками волос, тоже разных по жесткости... Ты наслаждалась этим процессом и буквально ощущала на себе фантомные объятия мужа.

Но сейчас ты понимаешь, что можешь прижаться к любой стене в доме с тем же успехом. Даже если Николай тебя обнимает, то только чтобы согреться самому, чтобы удобно закинуть ногу или уставшую после работы руку. Лучше подсунуть ему подушку в таком случае. А тебе — плотнее закутаться в одеяло. Вы где-то точно свернули не туда. Вернешься из командировки и обязательно поговоришь с Николаем обо всем. Не выскажешь, а именно расскажешь...

В сон проваливаешься совсем ненадолго, чтобы ощутить любимое жжжжж под ухом. Встаешь. Кухня. Кофе. Готовишь, упаковываешь по контейнерам. Лепишь записки на холодильнике.

Собираешься, берешь сумку. Выходишь чуть пораньше, чтобы Павлу не пришло в голову посигналить у ворот в пять утра. Он может. Он полностью уверен, что водители — самые важные в мире люди и могут делать в рамках своих обязанностей что угодно. Эх, тебе бы хоть половину его уверенности в себе. Торопишься. Успеваешь. Кидаешь ноутбук и сумку в багажник, сама залезаешь на переднее сиденье крузера. Пашка в шутку пытается поцеловать в щеку. Дурак. Глубоко и счастливо женатый, между прочим.

Видишь глаз бабы Любы в заборе. Ну все — сплетнями дачи обеспечены до осени.

— Ты хочешь, чтобы я к тебе второй женой переехала? Нафига так делать?

— Ха-ха-ха. Не надейся. Алиска свернет тебе шею еще на подходе.

— А тебе?

— А я че? Я человек простой, че с меня взять, кроме денег?

Забираете по пути Аркадия Борисовича, который заполняет салон собой и перегаром под завязку. Важаев тоже едет, но отдельно, на своей супербыстрой почти ракете.

Ты проспала почти все красоты, пока ехали по трассе. В Н-ске все серое, хоть и лето. Грязь, которая, кажется, лежит с прошлогоднего таяния снега. Пусть город и большой, но совершенно тебе не нравится. Хотя, может, это потому что вы проезжаете по самым окраинам. Было бы странно строить грузовой терминал и автобазу в культурном районе областного центра.

Телефон начал пиликать входящими сообщениями примерно с полдесятого. Шефа нет. Контора полтора часа пила чай, после чего начали делать вид, что работают, зная, что ты с директором в машине. На что-то отвечаешь в мессенджере. Ноут в багажнике. Но ты не хочешь лезть туда, чтобы не задеть безразмерное тело директора, который самозабвенно храпит, вызывая вибрацию по салону. Знали бы в конторе, что их видимость бурной деятельности некому оценить, занялись бы своими делами и отстали от тебя.

Останавливаетесь. Сразу выходишь, оставляя Павла будить биг босса. Голубая спортивка Важаева уже припаркована возле здания. Офис, наверное. Хотя не понять: все вокруг в одинаковых серых, покрытых пылью тонах. Жуть.

Глава 3

Рабочие дни в командировке еще насыщеннее, чем на работе, потому что неудобно, не на месте и незнакомо, но и работу никто не отменял. Успеваешь пару раз позвонить на Юлькин смартфон, чтобы поговорить с Эриком. Он грустит, но вроде все неплохо. С помощью мессенджера узнаешь, что он ест и во что играет. Как здорово, что придумали сотовую связь!

Ночью тебе принесли результаты аудита. Смотришь и понимаешь, что ничего не понимаешь. Идешь к Важаеву в номер. Он как бы с экономическим образованием. Никто не открывает, но зато из-за поворота выныривают оба твоих босса. Оба навеселе, судя по громким возгласам и тому, что держатся друг за друга. Спрашивать у них что-то бесполезно.

— А почему с нами нет экономиста? — вырывается у тебя как-то само.

— Олечки? Так ее муж не отпустил. Нельзя ей с двумя мужиками в командировку. — Подтыкивая друг друга в пивные брюшки, ржут эти… Даже не знаешь, как их назвать.

— То есть так можно было? — хочется плакать.

— Тебе нельзя, Александра. Должен же был ехать человек, который в курсе всего. Отчет можешь выслать Ольге Владимировне по электронке. Но только утром, наверное. Сейчас спят, поди, уже с мужем. Ха-ха.

Проходят мимо тебя. Ты возвращаешься в номер. Вариантов, кроме «успокоиться», нет. Принимаешь душ. Как хорошо, что здесь все прилично. Тебя поселили не в клоповник, а в один отель с боссами. Вдруг что спросить захотят.

В пушистом халате ложишься в мягкую кровать. Наслаждаешься тишиной и тем, что не ты эту постель стирала и застилала. Представляешь, что ты на курорте. Ты все равно там ни разу не была. Можешь представлять что угодно. Смотришь в сторону мини-бара, но глаза закрываются раньше, чем рождается какая-то мысль.

ЖЖЖЖЖЖ под ухом.

Нет. Еще слишком рано. Открываешь маленькую часть глаза. Смотришь: сообщение от мужа.

Фото в сауне с голым торсом, рядом его коллеги по работе.

Подпись: «Гуляем!»

Печатаешь: «ОК».

Закрываешь глаза.

Голосовое сообщение: «Просто ок? Да, я в хламину. Мне руки отрежет завтра станком из-за тебя! В командировку ее понесло! Путешествия ей захотелось!»

И зачем ты ляпнула про путешествие? Не могла подобрать другие аргументы? Как его это задело... Николай очень редко выходил куда-то из дома дальше соседнего участка. Подобные посиделки с коллегами случались где-то раз в год...

Еще год назад ты бы пыталась как-то успокоить мужа, что-то доказать, оправдаться, объяснить, попросить его ехать домой. В слезах бы всю ночь просидела, переживала бы за него. Потом у Юльки спрашивала, в каком он состоянии. Говорила, где лежат лекарства от похмелья.

Сейчас ты просто устала. В тебе что-то сломалось, и ты не делаешь ничего. Ты выключаешь звук на телефоне и надеешься, что муж придет домой и ляжет спать. Всегда же приходил. И ты своими рыданиями и звонками не особо влияла на ситуацию. Да и вообще — главное, чтобы не напугал Эрика. Поэтому пусть уж лучше сразу на работу едет. Блин, что с тобой не так? Было не так год назад? Или сейчас? Откуда эта пустота? Ты ведь любишь его. Любишь? Почему у остальных иначе? Их любовь нежная, ее видно. С другой стороны, почему половина твоих знакомых в разводе? Где и что сломалось: в тебе, в мире, в людях? Миллионы мыслей крутятся в голове, хочется поймать правильную. Но нет.

Сон валит тебя, как охотник медведя.

Просыпаешься от стука в дверь.

Первый раз за всю жизнь ты не слышала будильник!

Вскакиваешь!

— Сейчас, Аркадий Борисович, ага. Через пять минут выйду.

Еще два дня командировки пролетают со скоростью света. Ты открываешь глаза — утро, и сразу ночь. Как в первую ночь тебе могло показаться, что это курорт? Ты выдохлась, вымоталась и извелась. Вечер пятницы. Собираешься домой, успокоив по телефону Эрика. Его роль сыграла девочка, которая всегда учила слова за всех в группе и только ждала, что кто-то заболеет и не придет. Об этом ты сыну не говоришь, просто обещаешь, что в следующий раз у него будет роль и что запишешь его в театральный кружок.

Отвечаешь логопеду, что вы очень занимаетесь и будете на следующей неделе.

Чемодан собран. Дверь номера уже приоткрыта. Ты до слез хочешь домой. Можно было бы выйти из гостиницы сразу у себя дома. Без муторной дороги.

В номер влетает, как бешеный дирижабль, Аркадий Борисович!

— Саша, нас зовут на банкет! Одевайся!

— Аркадий Борисович! Я одета, и я еду домой.

— Ты чего, глупая? Там все нахаляву. Лучший ресторан города!

— У меня ребенок дома.

— Три дня живет твой ребенок и еще поживет. Муж есть, значит, все ок.

— Нет, я поеду. На вокзал. Вещей у меня немного. До свидания. Рада, что вы скоро станете директором холдинга, — вымученно улыбаешься.

Ты выходишь. Катишь за собой чемодан. Он катался с тобой по привокзальным тротуарам еще со студенчества. Вспоминаешь то почти беззаботное время, когда единственное, что выводило из себя, — это нотации матери. Вспоминаешь, как бежала из дома в город и мечтала о взрослой жизни. И вот взрослая жизнь вроде бы наступила, а решаешь все не то чтобы сама. Муж, начальник, обстоятельства. Сейчас решила ты. И ты выходишь в ночь одна в незнакомом городе. Такое себе решение.

— Постой, Саша! — догоняет тебя запыхавшийся Борисыч. — Ну что ты такая упрямая. Ты да Важаев. Тот еще каблук. Свистнули ему его девахи, и поскакал, сломя голову. Сейчас я позвоню ему. Поди, не уехал из города без подарка для своих. Так что возьмет тебя, если что.

Как бы Важаев ни отпирался в трубку, какие бы маты ни выплескивались из смартфона в толстые уши босса, последний был непреклонен. Аркадий Борисович буквально впихивает тебя в спортивную тачку Важаева. Тебе уже все равно. Внутри все клокочет. Такая сумасшедшая тревога, как будто пара минут отделяют тебя от катастрофы. И ты не настаиваешь гордо на автобусе, потому что разница между машиной и автобусом — около четырех часов в пути. Автобус только отправится через полтора часа.

Садишься в машину. Набираешь номер гордого мужа, который не звонил и не брал трубку уже два дня. Недоступен. Набираешь Юльку. Время — восемь вечера, хоть еще очень светло. Что с Эриком — непонятно. Тепло, и он может быть на улице. Смотришь в черный экран смартфона. Позвонить больше некому: с соседями — друзьями детства Николая, тоже живущими в садоводстве, которое уже почти поселок, ты не общаешься. Они какие-то хамоватые и пошловатые. По первости и вообще норовили тебя облапать. Николай быстро пресек все это. Ну а ты прекратила всякие контакты. Да и Николай стал общаться с ними гораздо меньше. Разве что Алик периодически приходит с разными просьбами. Почему муж с ним общается — непонятно, ведь видно, что особой симпатии к этому бородатому брюнету не испытывает.

Важаев молчит всю дорогу. Видно, что недоволен. Но из-за тебя или нет, тебе все равно. Трубку дома опять никто не взял.

— Да, дорогая, — вздрагиваешь от чересчур слащавого голоса твоего почти босса слева. — Это не от меня зависело. Конечно, я сам хотел встретить нашу принцессу. Так жаль, что не получилось. Говорю тебе, совещались до последнего. Никакого фуршета. Ты же знаешь, я соскучился. Конечно, я купил своим пупсикам. Увидишь. Ну, не дуйся.

Смотришь, как преображается лицо этого неприятного типа в разговоре, скорее всего, с женой. Удивляешься. Не хочешь больше злоупотреблять его временем.

— Меня можно на первой остановке высадить. До дома я и на такси доберусь. Извините, что навязалась. Но мне очень надо домой. — Поджимаешь губы, не дождавшись ответа, и отворачиваешься к окну, смахивая слезинку. Теребишь волосы в хвостике, чтобы чем-то занять дрожащие от тревоги руки.

В полной тишине на бреющем полете доезжаете до родного города. На звонки дома так никто и не ответил. Тебе кажется, что твое сознание готово отделиться от тела, чтобы лететь к сыну. Кожа в каком-то непонятном ознобе тоже не хочет ни секунды находиться без Эрика. Что это? Переутомление или материнский инстинкт? Вы никогда не расставались с сыном больше, чем на день, пока он был в садике. А тут — целых три дня. Но вчера тебе не было так плохо. Наверное, это предел.

Уже почти возле остановки, где ты хотела выйти, тишину разрывает звонок. Это Юлька. Хватаешь телефон, потным пальцем не сразу попадаешь на зеленый кружочек, чтобы ответить.

— ДА!

— Санька! Санька! Твою мать! Санька! Он не дышит! Мне кажется, он не дышит!

В трубке всхлипы, возня, какие-то стоны!

— Эрик! Он холодный совсем! Санька!

Твое сердце останавливается и больше не бьется. Дыхание замирает. Смотришь на Важаева, но просто открываешь рот. Сказать ничего не можешь.

Он поворачивает свою кругловатую голову. Смотрит пристально на тебя. И его губы в обрамлении слегка отвисших щек что-то говорят. Ты не понимаешь или не слышишь. Еще мгновение, и до тебя, как сквозь вату, доходят слова мужчины.

— Диктуй адрес. Я в ваших садоводствах не ориентируюсь.

Что-то произносишь. Но не слышишь себя, потому что сердце вдруг отмирает и начинает бешено стучать в висках. Юлька что-то орет в телефоне.

Тебя грубо толкают в плечо. Важаев. Как ни странно, это помогает. Начинаешь воспринимать реальность.

— Отмирай, мамаша. Звони в экстренную службу. Вызывай скорую на адрес.

— Но я не знаю, что с ним.

— А если узнаешь, сможешь помочь? Может, ты врач еще тайный? Ставишь диагноз по телефону, лечишь по фотографии?

Ты звонишь в скорую, говоришь, что сыну плохо, что не дышит. Обещают приехать.

— Вспоминай, где документы на ребенка. — Важаев, матерясь, скребет пузом спортивки по дорогам в садоводстве.

— Что? — ты не соображаешь совсем. — А! Они со мной.

— Нда. Все еще хуже, чем я думал. Ты уехала, а ребенок дома без СНИЛСА и полиса. Какая же ты бестолочь, Александра.

Зла в его голосе нет. Просто усталость. Телефон мужчины взрывается в очередной раз веселой мелодией, когда ты вылетаешь из машины и бежишь в дом, не прощаясь.

На кухне на разложенном диване лежит Эрик. Он и правда какого-то синюшного цвета. Без движения. Глаза закрыты. Ты наклоняешься ухом к груди. Пальцами пытаешься нащупать пульс. Другой ладошкой, поднесенной к лицу, пытаешься ощутить дыхание сына. Ты как осьминог обхватила его всего.

Пульс есть, дыхание очень слабое. Но он жив. Слава богу, он жив.

— Что случилось? — спрашиваешь мнущуюся в проеме Юльку.

— Не знаю. Я на улице была. Зашла, чтобы забрать у него свой телефон. Думала, он уснул с ним. Но когда искала телефон в его кроватке, чуть руку не отморозила. У него ножка ледяная прям была, и ладошки. Начала тормошить его. Он не просыпается.

— Что он ел? Как он ходил в туалет?

— Я не знаю. А в туалет… я же не буду заглядывать.

Идешь собирать сумку с самым необходимым в больницу. Заходишь в ванную, там стоит характерный тошнотворный запах. Значит, Эрика вырвало. Где же скорая? Кидаешь все в сумку за две минуты. Главное не забыть Чироя и трусы с полотенцем, остальное — пустяки. Не на необитаемом острове. Скорой нет. Начинаешь звонить в экстренную службу еще раз. В трубке непонятный пик.

Юлька, притихшая с размазавшейся тушью, надувшейся пандой сидит в углу у дивана. Пытаешься напоить Эрика хоть немного. Все вытекает назад. Он как тряпочка. Рот не открывается или не закрывается. Проглотить ничего не удается.

— Где Коля?

— Я не знаю, — раздается тихий голос из угла. — Вроде в баню к Алику собирался. Они весь день опять что-то чинили. И это типа «благодарность». Я звонила ему, но он уже не берет.

Понятно, значит, точно с пивом. Выходишь, чтобы завести машину, но из нее торчат провода. Муж опять что-то делал со своей ласточкой. В экстренной службе берут трубку. Объясняешь, спрашиваешь, где скорая. Не было вызова по этому адресу.

— Как не было?!

— В базе такого нет.

— Так, сделайте! — орешь, как Юлька десять минут назад.

— Конечно, говорите, какой адрес.

Забегаешь в дом. Опять набираешь подсоленной воды в шприц. Сын все сплевывает на диван. От него такой явный запах ацетона, будто ногти кто-то красил.

Сбрасываешь звонок. Ищешь приложение такси, единственного, что едет в ваши дали. Ожидание 50 минут. Серьезно? Вечер пятницы. Чего ты хотела…

Вдруг дверь с улицы открывается. Думаешь, что это Коля. Но в проеме всей своей недовольной лысоватой физиономией стоит Важаев.

— Александра, тебя долго ждать? Или все в порядке с ребенком?

— Скорая не приедет, потому что какой-то сбой. Вы правда отвезете нас? Но у вас два сиденья.

— Ничего — на руках подержишь. — Важаев уже стоял на кухне. — Мелкий такой мелкий у тебя. Эту сумку брать? Все взяла? Документы с собой? Не выложила?

Идешь следом с Эриком на руках. На Юльку даже не смотришь.

Долетаете до больницы за считанные минуты. Ты держишь на губах сына смоченный стерильный бинт. Но он не сделал ни глотка. Это больше нужно тебе, чтобы хоть что-то делать. Чтобы не просто держать в руках ватное горячее тело. Температура поднимается. Терморегуляция нарушена, потому что ладошки сына ледяные.

Телефон Важаева трещит не переставая. Ты виновато косишься. Его лицо каменное, почти серое. Он действительно хочет быть с ними, со своими близкими. Не злится на бесконечные звонки жены и дочки, а хочет к семье.

В приемном покое начинают процедуру оформления. Обвиняют тебя, как всегда, во всех грехах. Приносят стакан регидрона.

— Поите, мамаша, поите! 39,5 — чего вы хотели? На лицо обезвоживание. Это же как вы довели малыша до такого?

Нервы закончились. И в тебя вселяется кто-то извне. Какая-то ненормальная истеричная фурия.

— ТАК! — орешь на всех сразу. — Показывайте, где у вас процедурный. Я беру ребенка, и мы идем на капельницу.

— Вы здесь не командуйте, — повышает голос только что вошедший взъерошенный врач с отпечатком подушки на левой щеке.

— А вы выполняйте свои обязанности! Помогайте ребенку! А не то! Видели, на какой машине я приехала? Хотите, чтобы губернаторский вертолет следом сел и мигалки прокуратуры разбудили пациентов!? — Похоже на поэму прям. Что ты несешь? Какой вертолет…

Неожиданно из-за спины раздается хриплый бас Важаева.

— Александра Владимировна, я поеду тогда. Если будет нужно звоните в любое время дня и ночи. Привезти вдруг что надо.

Важаев разворачивается. А тебя уже ведут в реанимационное отделение. Отдаешь Эрика врачу. Прислоняешь лоб к мутному желтоватому стеклу. И почему инфекционка всегда такая грязная и мерзкая?

Смотришь. Смотришь. Смотришь. Главное — не пропустить ни одной манипуляции. Ты давно не доверяешь врачам, поэтому все сверяешь с открытыми источниками. Но сейчас сил искать что-то в интернете нет, поэтому просто смотришь, боясь упустить из виду их ошибку.

Обнимаешь дранного игрушечного кота, которого не разрешили положить в реанимационный бокс к сыну. Стискиваешь Чироя сильно-сильно, слезы катятся по щекам, хочется вытереться об игрушку. Но в последний момент останавливаешься — ему и так в жизни досталось. Ты уже не можешь вспомнить, серый он был или бежевый.

Утром Эрика переводят в палату. На четверых. Видимо, врач не передал по смене, что ты какая-то крутая. Но плевать. Сын уже дышит стабильно. Маленькое сердечко четко отдается в жилке на руке. Видно, как она бьётся. Капельницы будут ставить еще несколько дней. Но с ним все будет хорошо. Повторяешь себе это как мантру и кладешь наконец-то потрепанную мягкую игрушку сыну под бок.

Сидишь на единственном табурете. Еще на двух кроватях спят подростки. Одна пустует, но приготовленное на краешке белье, говорит, что это не надолго. Заходит женщина с тряпкой и в белом халате. Кто это? Ты не очень понимаешь в больничной иерархии.

— А вы, гражданка, собирайтесь домой.

— Почему?

— Дак ребенок у вас большой. Не положено с мамашами. У нас до трех лет только с мамками. А потом самостоятельно. И кроватей лишних нет.

— Но он же в себя еще не пришел. Он же напугается! И потом — я за капельницей слежу.

— Не рассчитано на вас. Видите: стул только один и кроватей нет. На свободную не смейте моститься. Белья лишнего не выдам. И питания нет на такую махину.

Махина, это, наверное, ты: метр шестьдесят ростом и сорок шесть килограммов весом.

— А за капельницей вот оболтусы последят. Все равно будить. Скоро на процедуры. Если хотите с сыночком, можно в платную палату, как освободится место. Пока занятые все.

— Я не уйду никуда, вызывайте главного врача или кого там. Я останусь здесь с сыном!

Тот бес, который вселился в тебя в приемном покое, походу все еще с тобой.

Бабуля смотрит на тебя каким-то странным взглядом. Ну не тряпкой же она тебя пойдет выгонять?..

— Оставайся, пока врач не придет. А там — как он решит. Совсем синий у тебя малец, еле дышит.

Ты подлетаешь с табуретки, щупаешь пульс. Бабуля — убийца нервов.

Присаживаешься на край скрипучей кровати-сетки. И только сейчас вспоминаешь о телефоне. Хорошо, что сегодня суббота, выходной. С работы уже бы достали тебя и не один раз.

А так — один пропущенный от Юльки в час ночи.

Сообщение от Важаева, чтобы ты обращалась, если что.

Муж не звонил. Надо ему все рассказать. Капельницу убрали, оставив катетер в тоненькой ниточке-ручке. Врача еще нет. Десятый час. В выходные они, скорее всего, позднее.

Берешь трубку, чтобы нажать вызов. Но смотришь — входящий. Николай. Отвечаешь.

— Да, Коль, привет! — выдыхаешь все напряжение. Хочешь все рассказать. Чтобы стало легче. Чтобы понять, что правда все будет хорошо.

— Ты где шаришься, тварь? Собирай свои чемоданы и вали, шлюха, из моего дома.

Муж орет в трубку так, что подростки в палате подскакивают на своих кроватях. А ты убавляешь звук и не находишь слов.

— Коль. Ты чего?

— Коль? Спокойная такая? Коль… Больше нечего сказать?! Я просыпаюсь, а тебя до сих пор нет! Ну ладно ночью ехала ты. Но сейчас уже день. И это я чего? Ты, Санька, совсем страх потеряла?! Шалава!

— Тебе Юлька ничего не говорила?

— Когда бы? Спит еще. А ты сегодня до вечера за вещами приезжай. И знай, что сына ты больше не увидишь.

— Коль, я с Эриком в больнице. Мы ночью уехали. Он не дышал почти. И до сих пор не просыпается под капельницей. А ты где был?

Но ответа тебе уже не надо. Обида и нервное напряжение прорывают плотину слез… Телефон выскальзывает из руки и падает на пол. Тебе все равно. Сжимаешься в уголочке кровати. Ждешь прихода врача и твоего здравого смысла. Бессонная ночь давит кирпичом, долбит в висках.

— Держите, тетенька, — раздается у тебя над головой. Сквозь слезы видишь над собой платок в протянутой руке подростка. Второй мальчишка с напуганным лицом протягивает стакан воды. Берешь платок, берешь стакан воды, берешь себя в руки. Действительно, ты же взрослая женщина в их глазах. Не хотелось бы пугать истерикой детей.

Успокаиваешься, включаешь режим полета в телефоне. Где же врач? Гладишь Эрика по ножкам, в которых ты сидишь, так как он в длину занимает только две трети кровати. Ты сжалась комком, в голове туман и тяжесть после истерики. Приходит медсестра: градусник, лекарства, опять капельница…

К обеду дверь палаты распахивается, и внутрь вносит себя на каблуках врач — нет, не просто врач, а женщина-врач.

— Вы новенькие? Какой хорошенький! Не просыпался?

Отрицательно машешь головой.

— Вы что, мамаша, немая?

— Да. То есть нет. То есть да — мамаша, и нет — не немая.

— Так, когда появились симптомы? Что было? Сколько поднималась температура? Сколько раз был жидкий стул? Сколько раз вырвало? Что ел? Что пил?

Ты сжала губы, но предательские слезы текли ручейками вниз по подбородку.

— Все-таки немая. Спокойно. У меня полное отделение пациентов, а вы вообще здесь на птичьих правах.

Ты смотришь на идеальные локоны из-под колпачка, коротенький халатик, накрашенные и обведенные по контуру яркие губы. Только глаза выдают, что женщине далеко не двадцать пять. Ее тон похож на мамин, она даже в вопросах умудряется зашифровать критику. Ты не знаешь, что сказать, и говоришь правду, зачесывая левой рукой лохматую русую шевелюру за ухо.