Собирая себя из осколков

Так все больше дел плавно, ненавязчиво переходило в твои руки. Ты обязана заниматься домом и огородом, потому что женщина. Ты обязана заниматься ребенком, потому что мать. Ты обязана помогать мужу с воспитанием его сестры, потому что та девочка. Ты обязана помогать мужу со стройкой и ремонтом, потому что любишь. А тебе и так повезло: есть любимый муж и крыша над головой.

И ты не замечала, что было что-то не так. Ты была влюблена, счастлива и со всем справлялась. Пока не вышла на работу. Тогда впервые ты насмелилась и попросила помощи у домашних. У самых близких. Но ведь начать работать было твое решение. Не справляешься — не ходи. Живи и радуйся тому, что есть. Лучше даже из ограды не выходить, тогда ни одежды не надо будет, ни прически, и на машине никуда не надо будет ездить.

Не к чему придраться. Железная логика. Когда ты просишь о помощи, тебе все могут сказать «нет». И вроде имеют на это право, и вроде ты не должна чувствовать обиды. Логично. Не можешь справиться сама — не берись. Только внутри, на уровне солнечного сплетения, что-то сжимается, и чувствуешь себя одинокой. У тебя семья, близкие, а ощущаешь себя идущей куда-то из последних сил, туда, где нет счастливого финала, а просто конец. Но умом понимаешь, что ты не обижаешься, это внутреннее одиночество не несет в себе агрессии. Это твое переживание. Твое, поэтому переживаешь одна и не говоришь об этом.

Когда тебя просят о помощи, ты почти всегда чувствуешь, что обязана помочь. Потому что либо просит кто-то важный для тебя, либо ты можешь помочь без лишних затрат. Ну разве что своего времени и сил. Если тебе просто не хочется помогать или делать то, о чем попросили, ты чувствуешь стыд. Важным для тебя людям нужна помощь, а ты вместо этого можешь просто отдохнуть или заняться тем, что приносит удовольствие. Нет, это неправильно. Нужно все сделать, всем помочь и только потом, когда не останется неприятных дел, все вместе смогут отдохнуть. Хоть сил заняться чем-то приятным уже не останется. Порой ты замечаешь, что другие ведут себя иначе. Тот же муж прекрасно отдыхает и смотрит, как ты готовишь, полешь грядки или делаешь уборку. Он может смотреть на это часами, и в голову ему не придет, что случись обратная ситуация, он тут же упрекнул бы тебя в конченном эгоизме.

Когда, в самом крайнем случае, ты насмеливаешься и говоришь свое твердое «нет», это либо вызывает агрессию Николая, Юльки, матери, коллег по работе, либо удивление и неверие. Типа: «Да ладно, говорить можешь что угодно, но пойдешь и сделаешь, как всегда». Либо тихую обиду — но так, чтобы ты точно о ней знала. На следующем этапе тебя начинают уговаривать, находят миллион аргументов, почему ты должна, угрожают, указывают на слабые места, напоминают прошлые ошибки.

Ты почти всегда сдаешься, и грудь сдавливают все те же тиски. Зато потом, когда ты помогаешь, делаешь то, что тебе не нравится, но нравится другим, ты видишь довольное лицо человека, и внутри тебя тебе хорошо. Тебе хорошо, когда всем вокруг хорошо. А твоя жизнь идет дальше. Ты просто откладываешь свои желания, планы, что-то важное исключительно для тебя. Ведь у тебя семья, обязательства, ты должна думать о них. Ты же не эгоистка. А в душе и голове остается «ждун», который верит, что завтра точно все будет по-другому и кто-то сделает тебе что-то приятное просто так… Конечно, это Эрик, который приносит тебе все открытки, рисунки, поделки и даже конфеты, когда в садике день рождения у кого-то и ему перепадает угощение.

Убираешь со стола, моешь посуду. Нужно успеть в огород и белье погладить. Ужин опять придется готовить утром. Вечером не хватит времени. Николай лежит на диване и тупит в телефоне. Эрик, совсем немного похлебавший супа из своей разноцветной тарелки, крутится возле него на диване. Хочет смотреть телевизор, но не знает, как спросить. Кажется, сын немного побаивается Николая. Наверное, думает, что будет мешать отцу смотреть в телефон. Тут Эрик что-то вспоминает и бежит в детскую. Как всегда, забыв про всякую осторожность, вбегает по лестнице вверх и сбегает вниз. Через мгновение залетает назад в кухню, улыбаясь как солнышко, в руке — конфета и все та же машинка, которую таскал в детский сад.

— Пап, я сегодня носил машинку, котол-лую ты любишь, в детский сад. Богдану очень понл-лавил-лось.

— Ыгы, — пробурчал муж, все так же глядя в телефон.

— А еще тебе вот что пл-линес! Делжи конфету, она вкусная. У Ал-л-лисы был день л-л-лождения. Я не стал есть и тебе пл-лин-нес. — Сын как, всегда, когда волнуется, начал заикаться.

— Че тебе надо? Вообще не понятно, что ты лопочешь. Какого хрена мы такие деньги на логопеда выкидываем?!

Николай отмахнулся, встал с дивана и вышел на улицу.

На тебя смотрят глаза цвета неба, в которых блестят слезы. Нижняя губа Эрика трясется. И без того растаявшая конфета, сжатая в кулаке, выжималась сквозь крошечные пальчики шоколадной массой. Ты не должна показывать, что что-то не так. Что тебе тоже до чертиков обидно за сына. Аккуратно достаешь конфету, кладешь на блюдце и убираешь в холодильник. Отмываешь дрожащие пальчики от шоколада. Садишься на корточки, чтобы смотреть в глаза, и, пока вытираешь пальцы, пытаешься убедить сына, что у папы в телефоне просто что-то очень важное. И если бы он мог, он обязательно бы взял конфету. И он очень рад, что Эрик брал машинку в садик. Это он сам тебе по телефону говорил. И еще много чего важного, нужного и того, что помогло бы переключить внимание.

Глава 2

На следующий день встаешь пораньше, чтобы приготовить завтрак, обед и ужин, отпарить ноги и руки перед работой, и ползешь унылым зомби в офис.

Четверг и пятница даются всегда тяжелее всего. Сил остается только на то, чтобы открыть глаза, а надо делать все то же самое, что и каждый день: готовить, гладить, убираться. Когда-то ты начинала свое утро с йоги. Переезжая в частный дом, ты мечтала о практике на улице на восходе солнца. Но постоянные насмешки мужа над асанами — вроде и не злобные, но такие назойливые, пробирающиеся под кожу, — и постепенная потеря сил привели к тому, что теперь ты довольствуешься небольшой зарядкой в ванной.

И пусть эта конкретная неделя короткая — четыре дня, а пятница уже выходной, — ты не чувствуешь особой разницы. К выходным добираешься с надорванным мозгом, уставшим телом и новыми обоями для Юлькиной комнаты.

Выспаться не получается. Встаешь еще раньше, чем обычно: по утрам выдергиваешь самую большую траву из огорода. Выкраиваешь пару раз по полчаса на занятия с сыном. Остальное — ремонт. Хорошо, что есть опыт, и одна комната для вас двоих с мужем — это не проблема, пусть и за ограниченный период времени.

Ты попыталась еще протестовать:

— Все-таки мне кажется это неправильным. Вдруг есть какие-то личные вещи, которые она не хочет нам показывать. А мы выносим мебель, перестилаем кровать.

— Какие вещи?! Скажи еще, презервативы найдем!

— Почему нет. Может, у нее и парень есть, просто она не показала его еще нам. Она взрослая девушка.

— Какая взрослая?! — ты аж вздрогнула от вопля Николая. — Нет у нее никого. Рано еще.

Николай свирепеет, и ты делаешь, что он говорит, чтобы лишний раз его не раздражать. Эрик очень грустит после таких разборок. А доказать мужу в этом его состоянии, что можно травмировать ребенка, невозможно. Продолжаете ремонт.

В понедельник уже не понимаешь, где тебе лучше: с надорванными руками и бесконечным чувством вины дома или с вывернутым наизнанку мозгом и вечным цейтнотом, но сидя на стуле в прохладном кабинете на работе. Просто живешь дальше.

День за днем, и точно знаешь, что будет так неделя за неделей.

Однако вернувшийся после обеда Аркадий Борисович решил раскрасить твою жизнь новыми яркими красками. Это тебе не ремонт в чужой комнате. Это:

«Командировка!» — шевелится, складывая из звуков слово, пухлый рот твоего начальника.

Серьезно? Какая командировка? У тебя в теплицу не зайти. Дома — только после ремонта, все разбомблено. У Эрика в пятницу утренник в саду. Это пи…ец.

— Архипова, это просто командировка, никакого пиздеца.

Смотришь непонимающе на шефа.

— Да-да, ты это вслух сказала. Ты хорошо проработала документы. На планерке мы обсудили еще кое-какие моменты. Спасибо, кстати, тебе за идею с аудитом. Я связался с продавцами. Они сказали, что готовились к продаже и независимый аудит провели, заключение на подходе. Так что пробей, что за контора их проверяла, и готовься к командировке. Будем изучать все на месте и решать, надо ли нам оно.

— На следующей неделе?

— В среду, Саша, в эту среду.

— Бляяя.

— Что с тобой? Вроде не материлась раньше? Портишься на глазах, милочка.

Выходишь из кабинета и ловишь вопросительный взгляд сердца всего коллектива, Вероники Андреевны. Это от нее в лексиконе Аркадия Борисовича прочно засели такие слова, как «милочка» и «дорогуша».

Бредешь в детский сад, не представляя, как расскажешь Николаю про командировку.

— Мам, ты глустишь?

— Да, Эрик, я напряжена и расстроена.

Ты читала, что детям нужно четко называть эмоции, чтобы они смогли определять свои, растить эмоциональный интеллект и точно знать, что расстроена ты не из-за ребенка. А еще ребенку важно понимать, что ему вовсе не обязательно расстраиваться, если ты расстроена. Только у тебя так никогда не получалось. И ты всегда ощущала вселенскую вину, если рядом кто-то печалился или злился. Может, хоть у сына с этим все будет в порядке. Ты старалась. Для этого ты даже скачивала таблицу чувств, потому что оказалось, что ты не понимала и половины того, что у тебя внутри происходит.

— Не глусти, смотли, что я тебе сделал! Настоящий летний букет!

Видишь в руках у сына букет из бумаги разных цветов. Да, для него чем ярче, тем красивее.

— Спасибо родной. Он очень классный! Надо теперь вазу под него делать. Будем из пластилина лепить вечером?

— Да! Ты посидишь со мной?

— Какое-то время. Мне нужно будет серьезно поговорить с папой. А ты полепишь тихонько в комнате.

— Лугаться будете?

— Это как пойдет…

Вздыхаешь. Выходите из садика. Доходите почти до твоей работы, там на парковке ждет Николай. Считываешь его состояние моментально. Он чем-то раздражен. Голова пухнет от всего, что происходит на работе, от того, что не сделано дома, от того, что ждут от тебя. А ты не должна ждать ничего. Ты обязана принимать всех и все, как есть. Почему так получилось? Почему не можешь вырваться из этого? Или так и должно быть? Тогда почему тебе нехорошо? На улице конец мая. Сын растет. Муж — есть. Работа — есть. Все неплохо, но тебе нехорошо.

Садитесь в машину. Путь домой. Напряженно подбираешь слова в голове. Дышишь. Почему так тяжело?

Ужинаете. Немного лепите с Эриком. Объясняешь ему, что и куда приклеивать и что должно получиться. Проворные детские пальчики легко вдавливают яркие бусины в пластилин, которым вы облепили пластиковый бутылек. С наслаждением подбираешь цвета и радуешься, когда сын с тобой соглашается, и еще больше радуешься, когда он выбирает что-то свое. Успокаиваешься сама и дожидаешься, пока Николай отдохнет в телефоне. Выходишь. Плотнее закрываешь дверь в детскую.

— Коля, я в среду еду в командировку в другой регион. Это на два или три дня. Ты сможешь поводить Эрика в садик? Я понимаю, что ты ненавидишь это и ни разу не водил. Но у него утренник в пятницу. Это очень важно для него. Если тебя не будет, он поймет, но если не будет его — он очень расстроится.

Сказала. И ничего страшного. Правда, забыла, как дышать... Дышишь.

— И ты так спокойно об этом говоришь? Командировка? С твоим боссом? Может, в сауну еще поедешь? Или сюда его приведешь? Он и так уже часть нашей жизни. Звонит, когда хочет: и в выходные, и ночью. Еще и командировка теперь. Ты говорила, что у тебя семья и маленький ребенок? Ты нормальная вообще, всерьез это со мной обсуждать?!

— Коля, а что тут обсуждать? Я должна там быть или ищу новую работу.

— Ну так и ищи работу. Какого хрена ты вообще мне это говоришь?!

— У нас ипотека. Ты забыл, куда уходит половина моей зарплаты? Я не смогу найти работу быстро, чтобы она была возле садика и по пути с тобой. Ты же знаешь это.

— А в командировку ты быстро согласилась ехать. Конечно.

— Это очень важно для фирмы. Мое присутствие там необходимо. К тому же Борисыч обещал премию, если все получится, — зачем-то ляпаешь ты. Никто о таком не говорил. Почему тебе так сложно найти общий язык с мужем? Почему ему так сложно объяснить, что работа — это тоже обязательства и ответственность…

— И сколько премии? Пять тысяч, которые я так и не увижу.

— В смысле не увидишь? Ты кушаешь каждый день и опять упрекаешь, что не видишь моей зарплаты? Я не знаю, сколько, просто говорю, что, может быть, сколько-то получу. К тому же все расходы за счет фирмы. Я смогу побывать в путешествии бесплатно.

— Понятно все с тобой. Так и скажи, что тебе опять захотелось куда-то из дома. Путешествия ей захотелось, бедная и несчастная, заработанная ты моя. Я же не работаю, лежу на диване целыми днями.

— Ты слышишь меня вообще? Это по делу. Меня никто не спрашивал. У Эрика первое выступление в садике? Куда бы я от него захотела? Я сама его уговорила. Блиин. Почему с тобой так сложно? Это же твой сын…

— Ну с тобой дохрена легко. Едь куда хочешь, но вопрос с ребенком реши сама. Звони Юльке. Может, она согласится вернуться раньше. Бабке она надоела уже наверняка.

В последний раз уточняешь…

— А в садик?

— Какой «всадик»? Она в жизни не согласится просыпаться летом в шесть утра и отвозить этого мелкого нытика. Хотя спроси ее. Мне даже интересно.

Муж уткнулся в телефон. Твои слезы на глазах — твоя проблема. Заглядываешь в комнату: Эрик лепит вазочку. Сосредоточенно, тщательно разминая каждый микроскопический комочек пластилина. Делает что-то наподобие лепестков у горлышка. Ты приглядываешься. Слегка подрагивающие руки и нижняя губа сына выдают, что он слушал разговор.

Выходишь на улицу. Набираешь Юльку. Сестра мужа у тетки в деревне, провожает последние свободные дни перед поступлением. Она решила отдохнуть год после школы. Да и Николай не хотел, чтобы девушка уезжала в другой город, пока ей нет восемнадцати. Для него она всегда останется малышкой. Ее отец умер, когда ей было около четырех лет, мать и тогда уже болела. Так что Николай воспитывал ее, заменяя родителей. Ты подключилась уже поздновато, когда Юлька была в самом расцвете буйного пубертата. Естественно, мужу было жалко ее отпускать. И вот она год отдыхала. Закончила курсы ногтевого сервиса, только особого бизнеса не получилось. Делала подружкам ногти в обмен на расходники. Потом были реснички. Но с ними вообще не сложилось. И вот теперь она собиралась поступать, правда, еще не решила куда. Ты помогла ей вытянуть аттестат, но пара троек все равно была. Зато Николай убедил ее не уезжать, а поступать в родном городе. Вы даже взяли в ипотеку квартиру, чтобы она смогла в ней жить и не ездить на транспорте из садоводства. Правда, в недострое, но срок сдачи через год. Ремонт можно сделать самим.

Пусть живет, пока учится, а потом у Эрика будет жилье. А Юльке с ее будущим мужем, конечно, поможете что-то приобрести.

Гудки в трубке. Она никогда не отвечает, если не хочет. Нет разницы — видит звонок или нет. Что-то из подросткового протеста осталось. Хотя довольно многое. А может, это такой характер. Кто-то же должен быть стервой. Почему-то вспоминаешь дочь секретаря Вероники Андреевны, Аню. Она изредка заходила к матери на работу, пока не вышла замуж и не уехала в столицу. Темные волосы, яркая подводка, сочные губы, идеальная подкачанная фигура с длиннющими ногами и каблуки. Ни разу не меньше двенадцати сантиметров. У ее матери тоже была привычка ходить на каблуках, но между тем, как они смотрятся на 50-летней женщине и 20-летней, есть большая разница. Будто Анна только сошла с подиума, даже не сошла, а снизошла.

Трешь лоб подстриженными коротко, кое-где недомытыми после огорода ногтями. Ноги почему-то устали, хотя почти весь день не вставала с рабочего кресла. Садишься на крыльцо — вы его наконец перестроили, теперь ты не рискуешь посадить занозу в пятую точку. Дерево приятно нагрелось за день, запах смолы проникает в ноздри, голову, сознание. Вспоминаешь, что должна была его покрасить. Но нужно доделать то, что не доделано в огороде. Покраска смещается в глубь лета.

Возникает ощущение, что это твоя жизнь постоянно смещается, смещается, отодвигается «на после чего-либо». Вот командировка, вот крыльцо, вот забор, вот после этой зарплаты будет следующая, и еще немного… И начнется она — твоя жизнь.

Продолжаешь дозваниваться до сестры мужа. В трубке раздается звонкий, слегка заплетающийся голос:

— Халё, родственница! Неужели решила выслать мне денег?! Не поверю, что соскучилась.

Несмотря на все твои занятия, разговоры, решения ее проблем, Юлька относилась к тебе не очень хорошо. Впрочем, может, ты где-то и заслужила, и не досмотрела. Это был твой первый опыт общения с ребенком и подростком. Хоть ты и читала специальную литературу, подобрать ключик к этой бестии так и не смогла.

— Привет, Юль. Денег дам. Но если ты приедешь домой.

— И где у меня нынче дом? Мешать вам в вашем уютном гнездышке? У меня еще неделя. Тетя Надя, ваще не против. Так что зачем?

— Юль, понимаешь, я в командировку еду в среду. Мне Эрика не с кем оставить.

— В смысле — в командировку? И как на это смотрит твой муж? Ты ему рассказала? Так в чем проблема? Пусть папаша водит его в садик.

— Юль, ты же знаешь, он ненавидит садики. Он сказал, что или ты приедешь посидеть с Эриком, или я должна уволиться. А как я уволюсь, когда ползарплаты на ипотеку уходит? Ты же знаешь Николая: он понятия не имеет, сколько стоит еда, и уверен, что его зарплата обеспечит нас всем. А тебе же еще за учебу платить.

— Ну заныла, манипуляторша хренова. Они мне то, они мне это, кормят и хату купили. Хорошо, приеду. С тебя деньги на билет и пару кусков сверху. За неудобство.

— Отлично! А ты сможешь в садик его поводить? У него утренник. Эрик долго готовился.

— Э, не… Ни за какие деньги. Там же куча мелких ублюдков. Нет уж. Я завтра выезжаю, а ты пока успокаивай белобрысого. Объясняй ему, что премьера не состоится. Все, пока. Карта привязана к номеру телефона.

— Хорошо. Спасибо.

Но тебя уже никто не слышит. Телефон отдается в ухе тупыми гудками. Идешь в дом. Говоришь мужу, что Юлька присмотрит за сыном. Сама берешь уставшего от лепки малыша и вместе доделываете в огороде все, что нужно. Вернее, ты делаешь, а Эрик вещает, как радио. Без остановки и перерыва на подумать.

— Ты не сможешь выступать на представлении в пятницу, — произносишь, когда чувствуешь, что есть на это силы.

Светло-синие глаза смотрят с уже готовыми блестящими слезинками:

— Почему?

— Я буду в командировке со среды по пятницу.

— Но есть же папа. Очень многих в садик водят отцы. Даже девочек пеледевают. А я — я могу сам. Все сам. Плосто пусть довезет.

— Эрик, так нельзя. Родители должны сдавать детей воспитателям.

Твое сердце разрывается на кусочки. Ты уже готова бросить работу. Но остатки здравого смысла говорят в тебе: это не первое и не последнее разочарование в жизни сына. Не смертельно. Да, надо это пережить. Сын ревет в голос. Твои глаза тоже красные от слез.

Над вами нависает тень, окончательно закрывая уходящее солнце.

— Че ноешь? Элик… — издевается Николай. — Что за бабу ты родила?

Последнее тебе. Муж еще не успокоился.

— Коль, перестань, пожалуйста. Это обидно. Юлька не согласилась водить Эрика в садик, и, конечно, нам грустно. Он очень хорошо выучил свою роль, — зачем-то говоришь ты. Хотя понимаешь, что ничего не изменить.

— А не надо было называть его Элик… Вот и получилось черти че. Еще и бледный, как моль.

— Перестань, пожалуйста. — Тебя уже душат рыдания. Ты сдерживаешь истерику из последних сил. Но слезы все равно катятся по щекам.

— Хотя с такой матерью-плаксой, какой должен быть ребенок…

Николай идет к соседу поговорить о чем-то важном. Так даже лучше — вы сможете успокоиться и не раздражать мужа. Ты берешь Эрика, слезы которого уже высохли. Только губа еще трясется, но уже из-за жалости к тебе. Он изо всех сил маленькими ладошками вытирает мокрые дорожки на твоем лице.

Ты идешь в дом, не в силах высказать что-то еще. Почему так трудно выкрикнуть все? Но с другой стороны, ты вроде сказала, что хотела. Николай не принял ни одной просьбы, ни одного аргумента. Если ты будешь настаивать, вы поругаетесь еще сильнее. Тебя, как всегда в таких случаях, накроет истерикой. Сил что-то делать не останется. А тебе надо доубирать и придумать, что приготовить. А то сын будет есть чипсы и доширак, начиная со среды. Идешь с Эриком на руках по дому, по пути подбирая разбросанные носки. Он вроде притих, почувствовав твое равновесие.

Пока моешь сына, делаете упражнения логопеда. Пунктик в списке дел отметила галочкой. Все не так плохо.

Спать ложишься, уже не чувствуя ничего, кроме отека на глазах после слез. Завтра будешь как после укуса осы. Николая еще нет, наверное, застрял в соседском гараже. Больше ничего подумать не успеваешь. Проваливаешься в сон.

Вторник пролетает незаметно. Уборка, стирка, огород, еда. Ах да, работа! Иногда ты не понимаешь, как в этот график втискивается работа. Уже ближе к двеннадцати ночи, приезжает Юлька. Просишь ее потихоньку поесть и идти спать. Эрик уже спит, он все еще расстроен. Очень вялый. Надо же, как он расклеился. Показываешь, что где на кухне, чтобы кормить его. Кое-что пришлось даже заморозить, чтобы у ребенка наверняка была еда, пока ты в отъезде.

Идешь спать. С улицы вваливается Николай. Вы вроде и помирились, но особо не разговариваете. Да и некогда тебе. Прикладываешь машинально палец к губам, чтобы он не шумел и не разбудил Эрика.

Страшный рев разрывает пространство. Это Юлька зашла в комнату. Дикой фурией она вылетает в коридор, хлопая дверью о стену.

— Вы че, родственники? Че с моей комнатой? Вы ваще знаете, че такое личное пространство?

Она орет что-то еще. Но ты оставляешь разборки Николаю. Сама поднимаешься в спальню. Эрик вышел из своей комнаты, пряча Чироя за спину, и топчется на лестничной площадке, не рискуя спуститься вниз.

— Напугался?

— Ага.

— Хочешь, посижу с тобой? Это все равно быстро не закончится.

На что рассчитывал муж, вмешиваясь в жизнь этого готового в любой момент взорваться громом урагана... Заходишь в комнату, садишься на мягкий коврик в форме футбольного мяча рядом с кроватью сына в виде машинки. Ребенок укладывается и начинает сочинять сказки. Это любимое его занятие. Непонятно, кто кого успокаивает. Украдкой смотришь на телефон — почти час ночи. Внизу все еще слышны голоса, но уже не так громко. Как ты устала. Завтра в пять утра тебя заберет водитель шефа. Вернее, уже сегодня. Может, в дороге удастся поспать... Хотя ноутбук с тобой, телефон тоже. Вряд ли кого-то в офисе будет волновать, что тебя нет на месте. Все твои редкие больничные так и проходили. Без отрыва от производства.

Эрик уснул, маленькие кулачки крепко вцепились в мягкую игрушку. Надо сказать Юльке, чтобы не забывала прятать Чироя. А то у нее бывает так, что не со зла, но выпустит Эрика из кровати вместе с драной игрушкой. Дожидаешься, пока Николай проходит в спальню. И тихой норкой спускаешься вниз. Заходишь в комнату к Юльке. Девушка сидит на кровати, обнимая подушку. Растрепанная. На глазах слезы. Губы зло сжаты. Смотришь и не узнаешь боевую росомаху.

— Юль, я хотела кое о чем напомнить насчет Эрика.

На тебя с ненавистью смотрят два зеленых ведьминских глаза.

— Он чуть не ударил меня! Это все из-за тебя. Не знаешь, как расслабить мужа и сделать его довольным. Ходишь здесь — мышь серая. Вся такая тихоня. Муж сказал, ты побежала. Кто просил вас лезть к моей комнате? Все трусы мои в ящике перещупала? Сама-то ходишь в бабкиных хлопковых, вот Колясю на ремонт и потянуло, вместо того чтобы тебя жарить все выходные.

— Что ты говоришь? Фу! Мне нет дела до твоих трусов? Какие ко мне претензии? Коля сказал: «надо», — значит, надо. А то ты не знаешь, что ему невозможно что-то доказать.