Собирая себя из осколков

— Я уже оставила вам Эрика один раз, так что он чуть не умер. Нет, ни он, ни я не сможем больше здесь быть.

— Не сможете здесь быть? Это ты. А он? Может, он хочет остаться с папой?

Чувствуешь, как сын прячется подальше, к тебе за спину, будто желает раствориться в тебе, чтобы твое тело полностью окутало его, ну и облезлого Чироя заодно.

— Так уж и чуть не умер?! — продолжает Николай. — Ты вечно все драматизируешь! Задолбала своими истериками и нытьем! И сын у тебя такой же нытик! — почти сплюнул последние слова Николай.

— Он и твой сын тоже! И ты мог бы поинтересоваться, что с ним было и какие у этого будут последствия! Все. Все. Я больше не могу. До свидания! За вещами приеду позже. Буду признательна, если в комнату к Эрику за это время вы не зайдете — ни ты, ни твоя новая любовь. Или старая? Сколько это у вас продолжается?

— Прекрати так неуважительно говорить о Юле. Конечно, все в рамках закона. Я ждал ее… Да я надеяться не мог, что она взглянет в мою сторону. Но оказалось, что она тоже влюблена в меня.

Глаза Николая засветились чем-то нездоровым, как у маньяков в фильмах. В них читались одержимость и злость. В этот момент ты осознаешь, что вы с сыном не в безопасности. Холод пронизывает все тело. Ты знаешь, что мужчина может тебя ударить. Никогда тебе не приходило это в голову, но сейчас ты видишь, что муж на грани. И без того ледяная ладошка Эрика в твоей руке холодеет. Ребенок тоже что-то подобное ощущает. Надо собраться. Надо сжать зубы.

— Что молчишь? Не ожидала, мышь серая, что в меня может влюбиться молодая красотка?

Машинально при упоминании слова «серая» пытаешься поправить растрепавшиеся в низком хвосте волосы плечом. Хочешь закрыть голову руками. Это рефлекторно, на инстинктах. Это не поможет и не спасет. Но в руках сумки и ладошка сына, поэтому просто нужно выбраться отсюда. И никогда не слышать ни про «серую мышь», ни про то, какая ты не такая, ни про то, что могла бы делать лучше и больше. Ничего не слышать.

— Не надо больше. Пожалуйста, прекрати. Меня сейчас опять вырвет. До свидания. На развод подам сама. По поводу встреч с сыном — поговорим позже, когда успокоимся. Если захочешь.

— А чего успокаиваться? Я спокоен. Конечно, я не откажусь от сына. Выращу из него мужика.

Николай подходит ближе, когда ты уже стоишь к нему спиной, открывая дверь на выход. Вы оба с сыном сжимаетесь. Но муж треплет Эрика по голове, дышит на него пивным угаром. Эрик дергается еще больше — он всегда чувствовал угрозу от отца. Брякает сообщение: такси подъехало. Не выпуская ладони Эрика, вы быстро обуваете сандалии, буквально скатываетесь с крыльца и бегом несетесь к машине.

— Мам, а албуз?

Да, нужно попрощаться с арбузом. Вряд ли он выживет. Подходите к тщедушному растению, которого не видно в траве. Ты поливаешь его зеленой водой из стоявшей неподалеку лейки. Зачем-то набираешь из бочки еще воды и поливаешь редиску. И уже медленнее, на подкашивающихся ногах ты бредешь к машине такси. Эрик крадется сзади, не отставая ни на шаг.

За калиткой на тебя сверкает золотым зубом из-под кепки водитель.

— Дамочка, вы как от привидения несетесь. Да еще и в гостиницу. Сами целы? Может, помощь какая нужна? Утихомирить кого?

Водитель под два метра ростом. Смотришь, открыв рот. Он точно мог бы утихомирить Николая, но хорошо, что не потребовалось. Только теперь тебе страшно садиться в машину. Хоть по голосу и на вид мужчине лет шестьдесят, не меньше, но он в хорошей физической форме, и ты вряд ли сможешь ему противостоять. Замерла как мышь перед удавом, готовая то ли бежать, то ли разреветься.

— Ну не надо, так не надо. Садитесь, гражданка. Не боись. Думаешь сюда какой субтильный поехал бы на ночь глядя? Садоводство все-тки.

Смотришь на часы в телефоне — двенадцатый час. Это вообще удача, что кто-то приехал; обычно после семи уже не едет никто в ваши не такие и далекие дали. Еще раз смотришь на часы. Как так? Из больницы выехали в шесть. Тебе казалось, что ты пять минуточек собирала вещи — и все.

Память будто стерла то, как ты опустилась на колени в детской у чемодана, то, как ты складывала свои вещи и смотрела на смятую постель, то, как ты смотрела на зажигалку мужа в спальне и представляла огромный факел вместо дома, из-за которого у тебя ни разу не было отпуска, да и просто отдыха, но который ты до сих пор любишь. Он так и не стал твоим, как оказалось, даже наполовину.

Водитель не говорит больше ничего. И ты благодарна ему за это. У тебя есть четкий план. Гостиница. Завтра Эрик пойдет с тобой на работу. Вскидываешься, вспоминая, положила ноутбук или нет. Положила. Потом тебе надо взять аванс, снять квартиру и искать подработку. Если не вносить платежи по ипотеке, застройщик расторгнет договор. Так что из обязательных расходов — тебе нужно будет только снимать квартиру. И все. А что дальше? Жить? Как? Как это — жить самой? В общем, на долгосрочное планирование ты пока не способна. Выдыхаешь. Ты дышала до этого? Не помнишь. Не чувствуешь. Хочется раствориться в сиденье, в чужой машине, в мире, где тебе нет места…

Дышишь — ты все еще существуешь. Тебе нужен якорь. Чтобы не исчезнуть. Гладишь нежно по мягкой щечке сына.

Эрик уснул у тебя под мышкой, крепко сжимая Чироя у себя под правой рукой.

Водитель донес сумки до ресепшена «Горных просторов». Ты держишь на руках спящего Эрика, который так и не выпустил игрушку из объятий.

— Ты, это. Запиши номер мой, — сказал таксист, спотыкаясь о слова. — Я же вижу, что проблемы у тебя. Иначе зачем такая малышка с ребенком и огромными красными глазами на ночь глядя попрет туда, куда эти самые глаза не глядят? Давай напишу на листочке. Если нужно будет куда отвезти или порешать что — звони. Ты не смотри на зуб мой золотой. В моей молодости, может, в компанию без него ребята не брали. А так — я добрый. Не твой же номер прошу.

Мужчина берет листок и ручку на стойке ресепшена. Записывает набор цифр. И имя «Валерий». Ну да. Не Стасик же. Он выглядит ровно так, как должен выглядеть Валера.

— Не потеряй, — смотрит на тебя. Потом поворачивается к администратору. — А вы сначала покажите, куда мальца отгрузить, а потом уже мучьте оформлениями вашими.

Сказал так мальчишке-администратору и вышел. А мальчик взял твои пожитки и повел в комнату. Положив Эрика на большую мягкую кровать и подписав документы внизу, ты, наконец, добираешься до ванной. И только когда лица коснулись теплые струи воды из лейки сверху, слезы хлынули из глаз, сердца, души. Ты рыдала и грызла кулак. Ты лежала в позе эмбриона в гостиничной ванне и царапала ногтями губы и запястья, желтоватую чугунную поверхность. Боль не уходила и не унималась. Боль разъедала глаза, вытекая, но внутри ее оставалось еще больше.

В голове пролетали шесть лет семейной жизни и, особенно, год ухаживаний до этого. Как Николай возникал там, где ты ходила с девчонками, как случайно проходил возле универа, когда у тебя заканчивались пары. Ваша прогулка на теплоходе. Его светящиеся глаза, когда он просил помочь с покупкой машины. Как вы радовались, что он ее купил, и катались по городу ночь напролет.

Потом предложение. Беременность. Его лицо, когда он узнал, что будет сын. Как ты боялась, что не справишься с воспитанием Юльки. Ты и не справилась. Вспоминаешь, как переживала, что она неуправляемая. Все рассказывала мужу. Его взгляд при этом теплел. Он прощал ей все. Ты пытаешься вспомнить, и действительно не помнишь, что в документах было о матери Юльки. Это был первый триместр, единственным твоим желанием было — спать. Ты была рада, что Николай, несмотря на всю его экономичность, нанял постороннего юриста. Ты подписывала бумаги. Один раз сходила в суд. И кажется, все. Или это был не суд. Как можно это не помнить? Но реально беременный мозг был тягучим, как желе, и ты забыла, чему училась четыре года.

У тебя возникает мысль, что юриста Николай нанял неспроста. Впрочем, это и не важно. Будто ты бы не согласилась оформить все, даже зная, что Юлька неродная. Она жила с ним под одной крышей всю сознательную жизнь. Ты относилась к ней как к сестре. Ты была уверена, что муж относится к ней как к сестре. Что щелкнуло в этой рыжеватой голове, когда девушка повзрослела…

Чем ты больше думала, тем сильнее хотелось не думать. Когда ты вышла из душа, в окно пробивался рассвет. Кожа твоя была на месте. Душа тоже. А вот счет за воду гостиница тебе, наверное, выставит дополнительно. Кажется, ты пробыла в душе несколько часов. Ты посмотрела на руки и ноги: они были почти синими и такими сморщенными, будто тебе лет семьдесят. Чувствовала ты себя тоже на этот возраст.

Скоро собираться на работу. Спать уже не получится.

Глава 5

Работа тебя встречает миллионом дел. Эрик сидит, рисует за своим столиком, который ты оборудовала за столько лет всем необходимым. Сын очень тихий. За утро не сказал, ни слова. Обедать идете в кафе неподалеку. Хотя это и не кафе вовсе, а столовка, застрявшая между домами и где-то в Советском Союзе. Алюминиевые ложки и вилки пережили сложный период охоты на цветной металл и веселят всех загнутыми кривыми ручками и зубьями.

Эрик ковыряет пюрешку в тарелке и, кажется, боится брать вилку в рот, хоть ты и постаралась выпрямить ее.

— Почему ты такой молчаливый? Даже «доброго утра» мне не пожелал…

Пытаешься надавить на чувство вины немножечко. Сын должен был начать оправдываться. Однако его ответ вводит тебя в ступор.

— Не хочу тебя злить еще больше. Хватит и того, что папа тебя из дома выгнал по моей вине.

Ты уставилась на Эрика и забыла, что ешь. Хитроумный тип, не используя ни одного слова с буквой «р», сказал фразу очень серьезно и по-взрослому.

— Причем здесь ты? Мы просто не сошлись характерами с твоим отцом. Не из-за тебя. Так случается, что люди перестают понимать друг друга. И расходятся. Никто не виноват.

— Ага, поэтому ты плакала всю ночь!? — выпалил ребенок на всю столовку.

— ШШШШШ, это не имеет значения. Это наши с папой проблемы. Мне стало грустно, и я заплакала. Ты ни при чем. Он остается твоим отцом. С тобой он не разводится. Только говори со мной. Не молчи. О чем угодно говори со мной. И запомни, что ты не виноват. Подумай, о чем ты хочешь спросить, и обсудим это дома.

— Ага, дома. Мам, а где наш дом?

Его губа трясется. На глазах блестят слезы. Ты тоже почти плачешь, осознавая всю правоту пятилетнего ребенка.

Ты ведешь Эрика за руку через дорогу и понимаешь, что в поиске квартиры не продвинулась ничуть. Столько работы. Все-таки в больнице ты была не на сто процентов продуктивной. И дел поднакопилось. Заходишь в офис одновременно с любимой мелодией «Агаты Кристи» на телефоне. Охранник пристально смотрит, когда из динамика верещит: «Я на тебе, как на войне, а на войне — как на тебе!».

Николай всегда ненавидел твои песни. А ты поставила этот трек еще после первой ссоры. Сначала на него, потом и для всех звонков. Вот такой тихий дурацкий протест… Все, на что ты способна. Отвечаешь на вызов.

— Да, Вероника Андреевна. В офисе. Да, с ним. Сейчас оставлю его и приду.

Эрику не надо объяснять, что без тебя сидеть надо тихо и незаметно. И ни в коем случае не подходить к твоему столу.

Заходишь в приемную. Смотришь на красоту, она же секретарь генерального.

— Прости, Саша. Не удержала ирода. Зашел Важаев впереди тебя. С папками своими. Сейчас надолго.

— Ну я тогда пойду. Там Эрик один.

— Садись, милая. Садись. То ли он не знает, твой мышонок, как себя вести нужно.

Да, ты серая мышь, значит, сын — мышонок.

Вероника Андреевна поправила свою идеальную укладку цвета баклажана. Поставила перед тобой чашку кофе, умостилась в необъятном кожаном кресле настоящего директора, отпила церемонно из своей чашки, достала зеркало, блеск для губ, обновила макияж и вопросительно взглянула на тебя. Все это время ты завороженно смотрела на женщину с большой буквы. Ни одна твоя мысль не могла пробиться в мозг. Только красный цвет помады на довольных собой губах первой сплетницы конторы.

— Ну что? Рассказывай!

— Что рассказывать? О чем вы?

— Почему глаза распухшие и красные, как у монгола на горном перевале?

— Все в порядке, — ощущаешь на себе рентгеновское зрение, приправленное сочувствием, и глаза предательски начинает щипать.

— У тебя и раньше-то не все в порядке было. А сейчас точно что-то случилось. Говори. Ты же знаешь, я кремень.

Надо признать, при всей своей языкастой натуре, про тебя Вероника Андреевна ничего не говорила. Или говорила так, что ни одного шепота за спиной ты не слышала, хоть и всякое было за эти годы.

— Я развожусь с мужем и ушла из дома. Только, пожалуйста, никому.

— А дальше?

— Что?

— Тебе негде жить? Где вы ночевали ночь с малым?

— Я ищу квартиру. Пока в гостинице, помните, которую вы нашим командировочным заказываете. Вот. Нормально все. Я пойду? Еще квартиру поищу. Спасибо за кофе. Позовете, когда директор освободится?

— Сиди уже. Проблему твою решать буду.

— Вы?

— А кто? Ты же не в себе. Сиди.

Вероника Андреевна принимается звонить знакомым. И вроде даже незнакомым. Потом знакомым знакомых. И знакомым незнакомых. Но ей все не нравится. Тебя не спрашивают. Ты абстрагировалась и представляешь, как сзади тебя сгребают в охапку медвежьи лапы с рыжеватыми закрученными волосинками и говорят, что все неправда, тебе показалось, и поехали домой, туда, где тебя любят.

— Это кошмар! — вырывают из виденья децибелы секретаря. — Грабеж. До свидания, чтоб у вас ее сорок нелегалов снимали одновременно!

— Вероника Андреевна, правда, спасибо. Но я сама.

— Да что ты сама можешь? Ты же как сомнамбула. Ты только в одну точку на стене смотреть можешь!

Продолжать разговор дальше нет сил. И желания. Хорошо, что из кабинета директора выходит Важаев. Заходишь к шефу. Аркадий Борисович, улыбаясь во все тридцать оставшихся зубов, справляется о твоем здоровье. И выписывает премию размером в оклад за удачную командировку. Ты счастливая, что не придется брать аванс, чтобы снять квартиру, выходишь в коридор и сталкиваешься с не менее счастливой женщиной цвета «баклажан».

— Я все придумала. В выходные как раз можешь заселяться. Или сегодня. Вот ключи и адрес. На столе лежит связка ключей с милым брелком-покемоном и липучая неоновая бумажка с адресом.

— Но как? У кого? За сколько?

— Садись. Помнишь мою доченьку Анечку.

— Конечно! Она же у Вас очень яркая! Ее невозможно не запомнить.

— Да такая она у меня. Сокровище мое. Так вот, она же в столице живет с мужем, с Вадиком.

Оказалось, что Аня согласилась пустить в свою пустующую квартиру на неопределённый срок тебя, Эрика и твои вещи.

— И кошку?

— И кошку, что уж там. Ты меня послушай, дорогая… Поживи одна, успокойся. Наведи на себе красоту. Ты милашка, конечно. Но надо быть поженственнее. Это хорошо, что у нас Аркадий Борисович дресс-код ввел, а в выходные я тебя видела: как мальчишка взъерошенный. Что ни говори, а худи-муди эти ваши вообще не понимаю. Хвостик вечный твой серенький. Похитрее надо быть, чтобы локти кусать начал, на коленях приполз. Смени прическу, ноготки сделай, прикупи платьев и обязательно каблуки.

— Что? Причем здесь каблуки? Он изменил мне. Не ушла же я просто так. Понимаете, я застала его с девушкой. В нашей постели!

Ты срываешься на истерику. Плотина, которая держала слезы почти до двух часов дня, прорвалась под напором дурацких советов из прошлого века.

— Ну так ты и задумайся, почему он так поступил. Привыкли жертву из себя корчить. А сама? Приложила ли ты максимум усилий, чтобы муж не видел никого, кроме тебя? Думаешь, у меня все просто было? Видишь каждый вечер, как Генка мой ждет у проходной, пока я спущусь. И думаешь: «Повезло, — любовь». Нет, тоже все было. Он же дальнобойщиком работал по молодости. Чуть в другом городе не остался с какой-то крашеной фифой. Пока я тут вся в декрете была с Анькой, в бигудях и с молоком грудным на дырявом халате. В общаге облезлой. Деньги экономила на квартиру, на машину. Все для него, для ребенка. Он помаду красную и ресницы подкрученные увидел и поплыл. Не знаю, сколько это у них продолжалось за триста километров от меня, занятой домашним хозяйством. Да только я из коматоза своего, из бессонных ночей и режущихся зубов очнулась, когда Геннадий вещи стал собирать. Говорит: «Прости меня за все, Верочка, и прощай. Люблю другую — не могу». Так какая со мной истерика приключилась. Ножницы схватила и Аньку, ору, что горло ей перережу. Слезы как из брандспойта. Плывет все перед глазами, руки дрожат, а я визжу. Гена побелел с перепугу. Кое-как Аньку забрал у меня. Говорит, побуду с ребенком, пока успокоишься. А я кошелек взяла. Все деньги из заначки выгребла: и на квартиру, и на машину, и на пюрешки яблочные. Ушла прям в халате. Месяц в гостинице жила. Одежды себе накупила, химию на волосы сделала, покрасилась тогда в баклажан модный, — Вероника Андреевна изящно приложила ладошку к своему фиолетовому пучку, — с подругами встретилась школьными. По набережной каждый вечер на каблуках гуляли. От одной и узнала, что можно курсы закончить и работать. В колледж-то не успела поступить, залетела после школы, дура безмозглая. Любовь любовная случилась. Так я к концу месяца курсы окончила секретарские и на работу пошла устраиваться. Борисыч наш тогда видный мужик был, далеко ему до пивного бочонка было. Молодой, горячий, бизнес в гору, денег куры не клюют. Сразу взял меня на работу и глаз положил. Но я нет, я кремень. Не хотела ничего больше. Навсегда будто отрезало. Только по Аньке соскучилась — на стены лезла в номере гостиничном своем. Но держалась. Хотела квартиру снять с первой получки и развод оформить официально. Тогда уже и ее забрать. В глубине души всегда уверенность была, что Генка справится с ней. В нем, как в отце, никогда не сомневалась, несмотря ни на что. И вот, выхожу из офиса с зарплатой первой. Отметили с девочками немного, голова в пузырьках, ноги в каблуках, юбочка — ниче не прикрывает. Стою на фоне офиса модного в огнях, под ногами вечерний город наш, красивый. Такси вызывала из приемной. Телефонов еще не было тогда таких… Передо мной машина тормозит черная, девятка на колпаках алюминиевых, сверкает вся. Такси, думаю. Открывается дверь, а оттуда Генка выходит, с Анькой на руках, чистенькой, в шубке новой, шапочке чернобурой набекрень, варежка одна до пола, на резинке болтается, а другая в рукаве потерялась, сапожки розовые, помню, сколько я на них облизывалась, в универмаге смотрела. Ах да! И с букетом еще. Роз красных-красных. Представляешь, ноябрь. Не было раньше роз в ноябре. А он встает на колени, смотрит на меня весь в слезах и говорит: «Прости меня, Вероника Андреевна, всей душой прошу, всей жизнью. Не могу я без тебя. Прости». И вот, с тех пор и дальнобоем перестал быть, каждый вечер Аньку из садика забирал, меня с работы забирал, цветы с каждой зарплаты дарил. Квартиру купил, машину. И никогда я фифу ему не поминала. Так и он не спросил ни разу, что я месяц без них делала. Приезжает каждый будний день и ждет свой след на щеке от красной-красной помады, такой же, как розы в начале ноября.