Собирая себя из осколков

— Мне надо сейчас!

— Вас так плохо слышно, — шуршишь в динамик фантиком, который положила в карман после подъёма Эрика. Отключаешь вызов. Включаешь режим полета.

Когда ты в мыле и пене без пяти восемь заруливаешь на участок, тебя никто не ждет: ни одетый сын, ни собранный муж.

Не глушишь машину, залетаешь в дом.

— Мама, я поел, — выходит довольный в некогда чистой, а сейчас с пятном варенья футболке, Эрик.

Поел блин блинчиков. Ты, набирая полную грудь воздуха, смотришь не в распахнутые глаза сына, а прямо на его пузо. Эрик оттягивает футболку и утыкается взглядом в пятно.

— Ой!

— Ты че сделал? Я тебе сказал поесть, а потом одеться! — из-за твоей спины раздается ор Николая.

— Я хотел, чтоб быстлее, — у сына слезы на глазах. Он, как и ты, боится, когда рядом повышают голос.

Поворачиваешься к мужу и видишь расслабленное полуголое тело.

— Коль, а ты где был? Ты до сих пор в трусах. Мы опаздываем, уже почти восемь.

— А я нафига с вами поеду? Делать мне больше нечего — ждать вас неизвестно сколько возле поликлиники. Заедешь за мной после.

— Но, Коль, это еще минут пятнадцать крутиться. Мне же на работу... И так бухгалтерия уже звонила, орут — не могут найти договор. Еще Эрика в садик заводить…

Переодевая Эрика, ты говоришь последнее скорее себе, чем мужу. Спорить с ним бесполезно. Николай уже вышел на улицу. Хоть кто-то успевает наслаждаться весенним теплом. Ты последние годы замечаешь смену времен года лишь по смене сезонных работ: рассада, потом огород, потом заготовки каких-то непонятных салатов, которые так любила мама Коли…

У поликлиники ты в восемь десять. Хорошо, что она в ближайшем поселке, а не в городе. Или нехорошо? Уже непонятно, ведь в городе — ближе от работы.

Телефон трезвонит без остановки, как только ты вырубаешь режим полета. Вот он и первый зам. Ему что надо? Некогда. Дергаешь дверь старого здания. Поликлиника закрыта. В небе раздается гром. Ливень следует через мгновение. Под козырьком тут же столпился с десяток непонятно откуда набежавших мамашек. Все кудахчут, как в курятнике. Но ты первая. Ура! Отвечаешь на звонок.

— Добрый день, — сохраняешь остатки самообладания.

— У кого добрый?! Архипова, ты решила парализовать работу предприятия! — противный бас Важаева в трубке как раскаты грома в майском небе… — Где договор на поставку цемента? Где ты? Что, мать твою, происходит? Почему ты не на работе?

Пожалуй, ответить стоит на последний вопрос…

— Я отпросилась в поликлинику с сыном. Через минут сорок буду в офисе. Извините, что так получилось.

Пока отвечала на звонок, не заметила, что чуть отошла от облезлой двери. Воспользовавшись твоей заминкой, в поликлинику после открытия хлынул поток стоявших, вообще-то, за тобой людей. Одним — просто спросить, другим — взять карточку. Некоторые молча крадутся. Идешь напролом, волочишь ничего не понимающего Эрика. Надо успеть сделать прививку, пока он не сообразил, что к чему. Иначе сын даже горло не покажет. Истинный мужчина — боится врачей до истерики. Толкаешь кого-то плечом. Случайно, конечно, но делаешь вид, что специально. Сообщество мамочек в поликлинике — беспощадное людское море. Здесь или ты, или тебя. Ведь они же рожали.

Горло показать удалось, а вот фонендоскоп стал последней каплей. Держишь ревущего монстра, будто у тебя шесть рук. Медсестра делает укол. Блин, рот нечем зажать. Логопед бы восхитился потоком ругани без единого заикания, отец тоже бы гордился своим сыном. А у тебя горит лицо — похоже, к тем, кто материт тебя этим утром, присоединяются милейшая медсестра, очень вежливый врач и приличные мамочки «цветочков», у которых ушки завяли, как листочки неполитого спатифиллума.

Откуда в прелестном, воспитанном ребенке берется этот монстр при виде людей в белых халатах — совершенно непонятно. Но ты уже привыкла. За пять лет ты поняла, что поликлинику нужно просто пережить. К окулисту, пожалуй, записывать пока не будешь. Два года назад эта старушка-божий одуванчик чуть не лишилась пальцев, когда пыталась закапать в глаза твоему сыну. Вердикт был суров: «Приходите, когда ребенок станет адекватным или вы сможете его удержать». В общем, держать его стало еще труднее, так как он стал длиннее и сильнее. С адекватностью как будто стало чуть лучше, но подождешь еще.

— Мам, я их всех ненавижу! — как ни в чем не бывало разговаривает с тобой Эрик, пока идете до машины. — Вижу врача и ничего с собой поделать не могу. Тебе опять было стыдно за меня, да?

Эрик прекрасно выговаривает букву «р». Он спокоен, слезы уже высохли, а твои нервы закончились еще ночью. Сейчас какой-то автопилот. Отвечаешь что-то, чтобы ребенок не чувствовал себя ненормальным.

Интересно, а ты сама как поймешь, когда начнешь сходить с ума? Когда перейдешь ту черту, за которой уже нет возврата. Сколько еще бессонных ночей, дурацких нападок и потока всего того, с чем придется справляться, нужно просто переждать.

— Мы в садик сейчас, мам? Я забыл машинку дома. Папа будет рад, что я иду в сад с машинкой, а не с игрушкой для слюнтяев. К тому же я обещал. Надо обязательно ее взять, а то Глеб не верит, что она может переехать осенний ботинок.

— А ботинок тоже повезешь? Сейчас почти лето, что будете переезжать?

Сын задумался.

— Пожалуй, можно скрутить коврик, который у порога в спальню.

Все хорошо. Его эмоциональное состояние ровное, он настроен на интересное продолжение дня. Где бы тебе взять такой переключатель между «ненавижу всех» и «какой чудесный день»?

Дома тебя встречает тишина. Ты поднимаешься в спальню. Николай в постели залипает в телефоне.

— Коль, ты еще не одет? Мне уже оборвали телефон. Еще же Эрика в садик заводить. Одевайся, пожалуйста.

— Ты вернулась? Ну и что, эта истеричка? Опять верещал на всю шарагу?

— Коль, он тоже зашел со мной. Хочет взять машинку в садик, — намекаешь, что сын может услышать, как его называет отец.

— Машинку? А что не плюшевого зайца? Пытается косить под нормального? А все из-за тебя. Кто в здравом уме называет сына Эриком? Эрик Николаевич — это вообще как?

— Прекрати, умоляю. Он же все понимает, ему пять лет. Я всю беременность говорила, что мне нравится это имя. Ты был не против.

— Я не был против, потому что думал, что это несерьезно, что он родится и мы решим.

— Но тебя не было, когда он родился. Рыбалка на краю географии — вот то, что нельзя было пропустить. Или это была охота. Ты был недоступен. Я звонила тебе. Зачем ты опять возвращаешься к этому? Ничего уже не изменить. Скажи, почему ты все еще в трусах?

Муж отрывает взгляд от телефона и небрежно почесывает затылок.

— Я позвонил на работу — могу сегодня не ходить. Пропущу день. Поковыряю что-нибудь в сарае. Алик мотик свой притащил глянуть. Может, удастся починить.

Ты чувствуешь, как внутри нарастает отчаяние, но стараешься сохранить остатки самообладания. Дополнительные пятнадцать минут — крюк домой, который можно было бы не делать, если бы муж просто позвонил.

— Прекрасно, тогда я оставлю Эрика. Он после прививки. Лучше понаблюдать за ним.

Конечно, муж не согласился. Да и наблюдать — это совсем не про него. Он опять все меньше замечал ребенка. Когда Эрик был совсем маленький, муж оправдывался тем, что боится его поломать. Где-то с год назад он попытался с ним поиграть. Начал покупать машинки на радиоуправлении, танки, солдатиков, пистолеты. Все это было светящимся, со звуком, иногда даже с вибрацией. Эрик никогда не любил такие игрушки, он мог из палки, веревки и кубика соорудить что-то, во что играл весь день, но вот нечто самоходное, да еще и громкое, повергало его в ужас. Николай, обозвав сына слюнтяем, наигрался сам вдоволь, не обращая внимания на вопящего от страха мальчишку. А теперь старался пересекаться с сыном минимально. Так что понаблюдать — это ты загнула. Даже если бы ты оставила Эрика дома, никто бы за ним не смотрел, даже накормил, вряд ли. Муж вообще никогда не соглашался сидеть с ребенком. Боялся его, что ли?

Ты садишься в машину, смотришь в зеркало заднего вида на белобрысого мальчишку — он выглядит очень задумчивым, сжимает машинку до белых костяшек и морщит лобик. Скоро выдаст реплику, которая сделает твой день. Ну или окончательно добьет.

Едешь на работу. Жалко потерянного на выяснение отношений времени. Тем более что ничего и не выяснили. Все разговоры заканчиваются скандалами. Все твои вопросы остаются либо без ответа, либо все переворачивается вверх дном и ты оказываешься виноватой во всем, даже в том, что задала дурацкий вопрос. Но сильно не газуешь. Ведь в спину опять прилетало традиционное напутствие, что машину нужно беречь. И лучше бы было ехать на автобусе. Подумаешь с ребенком, подумаешь, ты опоздаешь, зато его «лялька-машинка» будет дома блестеть и радовать глаз.

Твои же глаза равнодушно смотрят на красивый сосновый лес за окнами по краям дороги, свежую после дождя зелень, уходящую под деревья. Раньше это казалось чудом — лес почти в городе. Но сейчас ты настолько устала, что вряд ли заметишь, если вместо вечнозеленых великанов появится бетонный забор. Просто едешь из пункта «А» в пункт «В». Просто живешь от одного дня до второго, до следующей недели, сезона, года… Может кто-то занял твое тело и ведет его от зарплаты до зарплаты, от платежа к платежу, от задачи к задаче?

— Мам, а почему папа меня не любит?

Слова твоего сына, острые, как осколки стекла, впиваются в самое сердце, выбивая воздух из легких. Нога инстинктивно вдавливает педаль тормоза, а металлические тиски сжимают грудь. Выдох. Вовремя приходишь в себя, чтобы ехавший сзади пикап не растоптал тебя и, особенно, машину.

— Почему не любит? Он очень любит тебя, малыш.

— А почему он тогда все влемя лугается, олет или не видит меня?

Господи… К этому тебя жизнь с утра не готовила. Замечаешь, что буква «р» опять растворяется в лепете ребенка, превращая слова в ласковое, но тревожное журчание. Явно, проблема с речью — не для логопеда, а для специалиста посерьезнее. Ставишь галочку в сознании: подумать об этом позже. А сейчас нужно что-то ответить. Чувствуешь, как сын, насупившись в детском кресле, испепеляет твой затылок взглядом.

— Просто у папы много работы, он сильно устает… К тому же, никто не научил его общаться с маленькими мальчиками. У него же нет братьев, только младшая сестра.

— Ну да, Юльку он очень любит, и лазговаливает с ней всегда. Обнимаются они еще. А меня он никогда не обнимает.

— Ну ты же мальчик… И они не так уж часто и обнимаются. Просто это правильно обнимать человека, когда долго не видел. Когда она из санатория, например, вернулась.

— Нет, мам. Когда ты на лаботе зимой плоект заканчивала, они почти каждый вечел на диване лежали и обнимались… А мне зато в телефоне Юлькином новом лазлешили лазить!

Смысл слов не успевает долететь до тебя. Ты лишь почувствовала, что сын успокоился. На большее нет времени. Подъехала к работе. Еще рывок в детский сад и обратно. Ты специально выбрала садик, чтобы не крутиться на машине по дворам, ведь Николай этого терпеть не может. Тебе гораздо проще пятнадцать минут бегом — и ребенок в саду, а ты на работе. Лишь бы муж лишний раз не нервничал.

В офисе первым делом находишь для бухгалтерии договор, который и не терялся. Выслушиваешь все, что они о тебе и твоих вечных личных проблемах думают. Ну да — уже полдесятого. Ты клялась, что будешь в восемь тридцать. И вообще, если бы не особое отношение к тебе Аркадия Борисовича, катилась бы ты деловой колбаской отсюда. Похоже, Виталик уже чинил технику в этом террариуме. Теперь вся контора знает, где ты была сегодня утром. И тот факт, что договор начальник так и не подписал и документально тебе предъявить нечего, зачтется не в твою пользу.

Возле кабинета топчутся три человека: два из снабжения, один незнакомый. Ну что — как в поликлинике — через одного. День закрутился водоворотом вопросов, проблем, задач, звонков и встреч. Обед. Обед прошел. Ты так и не поела. Как всегда. Желудок съел сам себя. Надо поесть. Часа в два. Через десять минут пойдешь греть блин, который успела захватить из дома. Сколько времени? Почти три? Пора. Встаешь, поправляя дресс-код.

Дверь распахивается с оглушительным хлопком, будто вот-вот слетит с петель. Важаев Владимир Сергеевич — первый зам, который «и твой начальник тоже». Неопределенного возраста и компетенций. Лысоват, пухловат и непроходимо ничего не понимающий в работе бетонного завода.

— Архипова, как долго это будет продолжаться!? О планерке было объявлено всем!

До чего же он противный... Зубы еще вроде кривые. Вот насколько все-таки поведение человека отражается на его внешности. Улыбнулся бы он тебе приветливо — и зубы, бы по-любому, были обычные.

— Владимир Сергеевич, я предупреждала директора и бухгалтерию. Меня не было всего полтора часа. Я уже все успела сделать. Контора стоит. ОБЭП не нагрянул. Если у вас есть ещё вопросы, я слушаю.

— «Слушаю»?! Я что, к терапевту на прием пришел?! Слушает она меня!

Как же хотелось щелкнуть пальцами, чтобы это рыхловатое тело и синюшное лицо провалились сквозь землю. Голова раскалывается. Слегка опускаешь глаза — замечаешь у мужчины в руках бумаги. Значит, все-таки по делу. Надо перевести разговор в профессиональное русло. Поднимаешь глаза на почти-босса. Тянешься рукой к бумагам.

— Это для меня? — из последних сил скалишься улыбкой идиотки.

— Естественно, Архипова. Я нашел золотую жилу. Бетон — это мелко. У нас уже есть гараж с бетономешалками. В технике мы разбираемся. Мой приятель в соседнем регионе продает готовый складской терминал с парком техники. Там фуры всех мастей. Очень выгодное предложение и проверенный продавец. Кредит Борисычу, думаю, дадут без проблем. Так что вот. — Он грохает на твой стол пачку уже истрепанных, пока орал, бумаг.

— Сроки?

— Ха-ха, ты реально странная. Вчера.

— Хорошо. Я изучу все к понедельнику. Совпадет с еженедельной планеркой. Как раз Аркадий Борисович прилетит.

— Планерка и послезавтра будет. Я опять сам проведу, без проблем. В пятницу нужно обязательно собираться и подводить итоги. Там и озвучишь все действия и риски в связи с покупкой нового направления в бизнесе.

— Но я считаю, нужно сначала обсудить все с директором, собраться узким кругом. Вы же экономисту и бухгалтерии тоже передали копии этих бумаг? — задаешь наводящие вопросы. Иначе не догадается.

— Само собой. Я все им передал. Но ты обязательно отсканируй и отправь им. Пусть все будет еще и в электронном виде.

«Передал он. Как же?» — хмыкаешь про себя.

— Хорошо. К понедельнику.

— Да, я и говорю — к понедельнику! — мужчина сжал кулаки, и синюшное лицо еще и покраснело от злости. — И начни уже присутствовать на работе. Вечно тебя где-то нет.

Ты открываешь рот, чтобы возразить. Но отвлекает вибрация телефона на столе. Воспитательница. Предчувствие вселенского краха тут же опустилось на твои плечи.

В трубке говорят, что у Эрика температура тридцать восемь и пять, и они не имеют права кормить его лекарствами, могут вызвать скорую, но не факт, что его не увезут в стационар. Им вообще этого ничего не надо. В конце милый голос Инны Владимировны сообщает, что они уже собрали ребенку рюкзачок и ждут тебя в течение десяти минут.

Поднимаешь глаза и смотришь в налитые кровью злые глаза Важаева. Да... Как сказать, что тебе надо срочно идти?

— Владимир Сергеевич, мне нужно отлучится буквально на пять минут. И после я вплотную займусь этим важным вопросом. И все сделаю, может в пятницу даже успею… — ты вжимаешь голову в плечи так, что воротник белой рубашки впивается за ушами.

— Аррррррррхипова! Александррррра!

«Ой, как зарычал. Красивое у тебя имя все-таки», — на нервах подумала ты, все дальше пряча голову в плечи. Совсем вжаться мешала резиночка от стянутых в низкий хвост волос.

— Просто у сына в садике температура поднялась. После прививки. Я должна его забрать. Они хоть и знают, что не заразный, но боятся. У них — инструкции.

У тебя аж губа затряслась. Пора бежать. А ты все еще оправдываешься.

— Конечно, иди! Это же температура! Нельзя с ней шутить. В садике точно ничем не помогут.

У почтибосса меняется тон, тембр и настроение. Твоя губа перестала трястись и, казалось, упала на пол от удивления.

— Спасибо.

Ты начинаешь собираться: сумка, ключи, машинально выкладываешь на стол запасные колготки. Владимир Сергеевич продолжает вещать.

— Если далеко, давай я подвезу. Или еще что-то нужно? Прививки — это серьезно. Как щас помню — моя Элечка терпеть их не могла. Мы с женой с рождения ее вместе на прием к врачу, и на все прививки и другие процедуры водили. Эх… Держал ее, если отбивалась, а она всегда отбивалась. Прыткая такая росла. А потом договорились с ней как-то и жену перестали в поликлиники брать. Максимальное дочке внимание нужно было от меня — и все — сразу милашка. В садик тоже не дал ее водить. С женой дома была, ну или со мной, когда моя уставала.

Он говорил, пока ты спускалась на первый этаж. А ты не заметила, как по щекам покатились ручьи из теплых соленых слез. Лишь когда одна попала на искусанную губу и защипала, ты поняла, что плачешь.

— Саша, ты чего? Ну ладно, забыли. Забирай мелкоту из сада. Можешь даже домой поехать. Чего расплакалась-то? Это же я по работе просто. Не со зла.

— Спасибо, — кое-как выдавила ты из себя.

Ну как ему объяснить, этому увальню, что ты плачешь не из-за его воплей, а из-за того, что, если ты сейчас завезешь Эрика домой, муж отправит его с тобой обратно на работу. Какие поликлиники вместе? Какое «порешать вопросы без тебя»? Даже когда ты сама лежала с температурой, Эрик, еда, дом, огород — все либо оставалось на тебе, либо ждало, пока ты выздоровеешь, а дела накапливались снежным комом.

Забираешь из садика сына. Даешь жаропонижающее, и вы вместе работаете до вечера. В кабинет никто не заходит, потому что привыкли: если сын здесь — значит, заболел. Так как заразиться никто не хочет, тебя и не беспокоят. Вот такой он — твой мелкий защитник от спама.

Домой возвращаетесь ближе к семи. Проскальзываете мимо свежих грядок. Скоро полоть, а еще ничего не взошло путевого. Поднимаетесь на крыльцо. Смотришь на веранду, больше похожую на холл в городской квартире. Сколько же вы к этому стремились — чтобы сельский дом был похож на цивильную квартиру? Вместе, вдвоем.

Хочется увидеть в глазах Николая подтверждение, что все не зря, что он любит и ценит, и от вас вдвоем остался не только общий быт. Однако муж голодным и злым взглядом пригвождает тебя к порогу в коридоре. И ничего, что он был весь день дома, а ты на работе. Его организм не заточен, чтобы даже себе готовить еду. Судя по запаху какой-то химии, возился с соседским мотоциклом. Это же настоящая мужская работа. У тебя нет сил. Единственная мысль в голове: «Этот день, как и все остальное, пройдет».

— Ну чего так долго? Я скоро в голодный обморок упаду. Задолбался тебя ждать. Ты не забыла, что работаешь до пяти?

— Я утром задержалась по своим делам, поэтому вечером задержалась на работе. Всегда же так было, если большая загрузка.

Снимаешь жилетку, мажешь губами по щеке мужа, царапаясь о щетину. Не брился — не на работу же. Иногда в тебе просыпается нечто темное, ядовитое, замечающее малейшие недостатки. Но что-либо говорить ты не будешь. Никому не интересно твое мнение и недовольство. Так зачем нарываться на скандал на ровном месте? Поводов поругаться и так хватает в последнее время. Может, какой-то кризис очередного цикла вашей семьи? Все психологи пишут, что надо поговорить. Ты и сама хочешь этого, но, к сожалению, сил пока хватает лишь на то, чтобы не связываться.

Зато Николай никогда не ищет подходящих моментов. Ему главное — не держать в себе, ну и, конечно, победить, доказать, что сильнее тебя. Умываешься, оглядывая себя в зеркале. Синяки под глазами еще синее, кожа на лице серая, под цвет волос. С тобой, если и бороться, то перепутав с монстром из фильмов про зомби. А если муж и правда больше не любит тебя из-за твоей вечной усталости и болезненной худобы?

Проходишь на кухню. Эрик застрял на веранде, раскладывая свои пожитки: рюкзачок, машинку, аккуратно сложенную в коробку, как будто только что из магазина, развязывает шнурки. Ты сбрасываешь сумку с плеча, кидаешь ключи на столешницу и почти бегом направляешься к холодильнику.

— Ты все съел из холодильника?

— Я откуда знаю, что есть в ваших холодильниках? Банки с мутной жижей какой-то.

— Ну тогда садимся ужинать, я сейчас разогрею.

— Мам, я не хочу, — подал голос снизу Эрик, который полтора часа назад схомячил твой блин на работе. Твой живот, стянутый высоким поясом юбки, подтверждает сей факт громким урчанием.

Ты только открываешь рот и хочешь сказать, чтобы сын тогда шел умываться и играть в комнате. Но у Николая свой взгляд на ужин.

— Какой «не хочу»! Марш мыть руки и за стол. Ты мужчина или где? Так и останешься как веревка. Белый как моль, худой. Не будешь есть — не вырастешь.

— Коль, он ел недавно.

— Ну и что? Положен ужин, значит ужинаем.

— Хорошо.

Эрик понимает, что придется садиться за стол. За ужином вроде все успокаиваетесь. С удовольствием слушаешь, что опять не так с соседским мотоциклом. Иногда кажется, что ты уже почти разбираешься во всех этих клапанах, но стоит мужу месяц ничего не рассказывать, и все стирается. Ты безнадежна. Плавно подходите к планам на выходные.

— Я бы хотел сделать Юльке сюрприз и замутить небольшой ремонт в ее комнате. Что она, как Барби недоделанная, до сих пор? Все в розовых бантах: и обои, и потолок.

— Ты ее спросил? Может, ей нравится. Да и что в твоем понятии «небольшой ремонт»?

— Опять ты со своим юридическим языком. Что и как, и по полочкам, и уточнить мнения сторон. Хочу обои переклеить, потолок перетянуть. Ну а мебель у нее нормальная, нейтральная — заиграет новыми красками! Говорю же: небольшой! И это сюрприз.

— Ей восемнадцать, не думаю, что твой дизайн ей понравится. Спроси хотя бы по телефону.

— Ты так говоришь, как будто ты против.

— Я надеялась, что займусь огородом. Я толком не выходила туда после зимы. Вечерами почти ничего не успеваю. В теплице уже пора полоть и подвязывать. К тому же неделю назад ты говорил, что непременно надо заняться террасой. Мы и так никуда не выбираемся — хоть терраса будет для отдыха. С Эриком хотела побыть. Три дня выходных — я надеялась, что мы с ним погуляем по городу хотя бы пару часов. Праздник же. А сейчас — неожиданный ремонт. Юлька к следующим выходным возвращается. Может, с ней посоветоваться и сделать все вместе? Ну или пусть она хотя бы с Эриком позанимается, пока мы будем ремонтировать?

В качестве помощницы по огороду ты Юльку не предлагаешь. Сестра мужа еще в подростковом возрасте заявила, что огород ей «нахрен не уперся». Николай не настаивал. А ты ей никто. Так что огород — это твоя карма: ты же деревенская, ты же все умеешь. Вспоминаешь с горькой усмешкой свои подростковые выпады, когда ты причитала, что никогда, ни за что у тебя не будет огорода. Ха! Да. Никогда не говори «никогда».

Во взрослой жизни все начиналось вроде бы по желанию. Ты же была молодой женой, хотела показать, что не лентяйка. Да и сил было гораздо больше. И Николай иногда помогал, особенно когда ты жила в комнате в городе и приезжала в гости. Вы еще не были женаты, и он, наверное, тоже хотел что-то показать.

Когда мать мужа почти слегла, а вы поженились, Николай задумал надстроить второй этаж. Домик был добротным, но маловатым. Пока мать была полноценной хозяйкой, Николай особо не лез: поддерживал в хорошем состоянии, и ладно. Но она таяла на глазах. Переехать в твою комнату в городе вы с мужем не могли — женщине требовался уход. В двухкомнатном доме жить еще и с сестрой мужа было очень неудобно. У каждого должно быть свое пространство. Вы строили с большим энтузиазмом. Ты во всем помогала. Так что в гостиной после свадьбы вы жили недолго. Второй этаж предусматривал еще и детскую. Это было здорово! Домик в садоводстве превратился в почти настоящий коттедж.

Конечно, все тяжелые работы во время стройки были на муже. В огород он выходить перестал. Но даже после окончания строительных работ сложилось разделение труда, на мужской и женский. Только вот мужская часть сошла на нет. Зато огород стал чисто женским делом. Изредка в огород выходила едва живая мать мужа. Но она очень болела, и ты делала все еще быстрее, желательно рано утром, пока та спала, чтобы ей негде было надрываться. Потом ее не стало. А Юлька сразу бежала жаловаться мужу, если ты пыталась приобщить ее к труду, и тот всегда вставал на сторону сестры.