Чертог Забвения. Хранитель Глубин

Он поправил полы своей тёмно-бордовой регалии и, переведя дух, сделал последние шаги.

Лестница закончилась, открывая небольшой прямой коридор, освещённый тёплыми светом. Каменные стены здесь были более гладкими, местами покрытыми грубыми символами защиты. По обеим сторонам коридора находились массивные двери, но в конце стояла одна — главная.

Эта дверь возвышалась на всю высоту проёма, сложенная из плотного дерева с медными вкраплениями. По её поверхности змеились древние символы: одни мягко светились, другие были почти невидимы. В полотно были аккуратно вставлены тонкие линии мерцающего металла, образующие замысловатый, но гармоничный узор: будто ветви дерева, опутанные нитями звёздного света. В центре двери был выгравированный символ Академии Завесы Элианориса: круг, рассечённый диагонально на тень и свет тонким лучом, пробивающимся сквозь тяжёлые тучи.

Вальдриан остановился, вынул из внутреннего кармана часы на цепочке и бросил быстрый взгляд на циферблат: стрелки неумолимо подбирались к часу ночи.

— Никак не могу привыкнуть, — проворчал он себе под нос, — что самые важные разговоры всегда выпадают на то время, когда организм требует отдыха, а не откровений.

Он выдохнул с лёгким недовольством. Поздний час и осознание того, что человек за этой дверью тоже не спит, ложились на него тяжестью. Вальдриан поднял руку, собираясь постучать. Кулак уже почти коснулся дерева, когда он вдруг замер.

В его голове, без всякого предупреждения, прозвучал голос:

— Не трать сил, мой старый друг, — раздался глубокий, хрипловатый, но мягкий голос. — Тебе тут всегда рады. Дверь не требует формальностей.

Дверь дрогнула, символы на ней вспыхнули чуть ярче, и тяжёлое полотно медленно, бесшумно распахнулось вовнутрь.

Перед Вальдрианом раскинулся огромный кабинет директора Академии Магии — Тармилиона Виридериума.

Комната поражала масштабом. Потолки поднимались на высоту почти в семь метров, уходя в тенистую глубину, где в деревянных балках прятались крошечные Люминарии, мягко освещающие своды. Практически вся дальняя стена была занята одним огромным окном: от самого пола до потолка. За ним простирались ночные окрестности Академии: тёмные кроны лесных биомов, острые зубцы башен и зеркальная гладь ночного неба.

У окна, чуть сбоку, стоял небольшой, но явно не простой телескоп: тонкая изогнутая труба, оплетённая нитями магии, покоилась на трёхногой подставке из крепкого дерева. Тармилион использовал его не только для наблюдения за звёздами: телескоп позволял «видеть» следы редких магических всплесков в окрестностях, отслеживать нарушения структуры потоков.

Справа, вдоль стены, стоял глубокий, мягкий диванчик тёмного цвета. Стоило присесть, как он чуть заметно подстраивался под тело, издавая едва слышный шуршащий звук, будто кто-то разгладил складки невидимой ткани.

Стены украшало множество наград, медалей, знаков отличия, благодарности от Высшего Совета Зримых Вне и особые грамоты. Между ними теснились фотографии и картины из походов и рабочих командировок Тармилиона. На одной он моложе и стоит среди группы учеников на заснеженном перевале; а вот держит в руках странный деревянистый корень, а рядом подпись: «Последний найденный росток “Лисcтарийской Вечной Ветви”»

На другом изображении он в простой походной одежде, вытаскивает из трещины в земле крошечное растение.

Это самое растение сейчас стояло на его столе в небольшом глиняном горшочке. Хрупкий стебелёк с тремя полупрозрачными листочками, внутри которых медленно переливался мягкий свет. Это был вымирающий вид, один из последних представителей древней флоры. Тармилион выпросил разрешение забрать его, вырвав из умирающего леса, и теперь заботился о нём столь же трепетно, как о памяти своей семьи.

Рабочий стол директора был широким, добротным, заваленным бумагами, пергаментами, свитками, старинными чернильницами. На одном краю лежали аккуратные стопки отчётов, на другом — открытая книга с закладками и пометками по краям. Рядом с растением лежало перо.

Посреди комнаты в воздухе парил левитирующий пьедестал: диск из лёгкого камня. На нём покоился магический посох Тармилиона.

Посох был высотой примерно с человека, высотой около ста восьмидесяти сантиметров и выглядел как вытянутая, чуть изогнутая палка из чернёного серебра. Этот предмет было необычным: вдоль всего посоха располагались небольшие сквозные отверстия, словно в нём жили десятки аккуратно выжженных дупел. Внутри — лишь тьма, пустота, никакого движения до тех пор, пока за посох не брался его истинный владелец. Тогда в глубине начинала пробиваться тонкая светящаяся нить, пробегая по внутреннему полому отверстию вдоль посоха. По внешней стороне, по спирали, тянулись рельефные ветви и корни, как будто дерево медленно оживало в руках хозяина.

В глубине кабинета, ближе к рабочему столу, в удобном кресле-качалке сидел директор Академии — Тармилион. Он слегка покачивался вперёд-назад, уставившись в потолок. В его руке перекатывалась небольшая монетка: то исчезая в пальцах, то вновь появляясь, перекидываемая из ладони в ладонь с тонкой, почти бессознательной ловкостью.

Тармилион был не высоким, около ста семидесяти сантиметров. Полноват, с широкими плечами и тяжеловатой посадкой тела. Густые волосы падали беспорядочными прядями. Стрижки как таковой не было: чуть отросшие космы, живущие своей жизнью. Седина пролегала широкими полосами, придавая ему вид утомлённого, но не сломленного временем Зримого Вне.

Его борода была густой. В седой волос вплетены тонкие колечки с выгравированными символами. Каждое такое колечко за что-то отвечало: защита, память, ясность мысли, крепость духа.

На нём была безупречно сшитая регалия Зримого Вне. Одеяние казалось нечто средним между строгим костюмом и традиционной регалией. Ткань плотная, тяжёлая, глубокого синеватого цвета, который при свете отливал холодным небесным блеском. Ни одной складки, ни одного беспорядочного залома: всё выглажено, аккуратно, с уважением к себе и к должности директора Академии.

Тармилион выглядел усталым, но в его глазах, томных, внимательных, с тонкой сетью морщин по краям, горела всё та же живая мысль и тёплая, упрямая человечность.

Вальдриан остановился на пороге, невольно задержав дыхание. Комната, как всегда, встречала его ощущением пространства, уюта и одновременно непостижимой глубины.

— Никогда не привыкну к этим штукам, — пробормотал он, входя внутрь и оглядываясь. — Голос в голове, двери, что сами готовы распахнуться пред тобой.

Он снял с себя верхнюю накидку регалии и повесил её на высокую резную стойку под одежду у двери. Ткань мягко скользнула по дереву. Вальдриан подошёл к диванчику и осторожно опустился на него. Диван издал небольшой шорох и чуть провалился, подстраиваясь под его вес.

Тармилион, всё это время не отрывавший взгляд от потолка, немного замедлил покачивание кресла и, не меняя позы, негромко сказал:

— Скажи мне... — Голос его был тихим, но ясным. — Как ты думаешь, Вальдриан... Я хороший человек?

Вальдриан замер, не ожидая такого вопроса. На миг он забыл, что хотел ответить по поводу «штучек», голоса, ночи и усталости. Вопрос друга, произнесённый с таким доверчивым тоном будто раскрыл в комнате еще одну невидимую дверь: в те непостижимые места, куда обычно не заглядывают просто так.

Он нахмурился, не потому что был недоволен, а потому что подбирал слова с осторожностью:

— Я... — Голос замер. Тяжелый вздох. — Думаю, что всё не так просто, мой дорогой друг.

Тармилион чуть дёрнул уголком губ, но глаза всё ещё были устремлены в потолок.

— Не каждый хороший человек, — тихо продолжил Вальдриан, — может всегда поступать правильно. И не каждый плохой — только и делает, что творит зло по определению. Я не верю в простое деление. Есть поступки, есть выбор, есть стремление стать лучше самого себя вчерашнего. Вот это и есть главное. А если смотреть с этой стороны... — он немного замялся, повысив голос, — то ты один из самых правильных людей, которых я знаю. Даже если сам в этом сомневаешься.

Тармилион чуть заметно улыбнулся. Его рука перестала играть монеткой. Он медленно сел ровнее, выпрямился в кресле, оторвал взгляд от потолка и впервые за весь разговор посмотрел прямо на Вальдриана. Взгляд был мягким, теплом пронизанным.

— Ты, как всегда, собираешь слова так, что ими можно лечить усталые головы, — сказал он негромко. Монетка, ещё мгновение полежав в его ладони, мягко звякнула о поверхность стола, на которыми находилась рамка с общей фотографией: на ней дочь Тармилиона и её муж, смеющиеся, обняв друг друга где-то на лесной поляне во время пикника. — Спасибо. — Он чуть наклонился вперёд. — А теперь скажи, — продолжил Тармилион уже другим тоном, чуть более деловым, но всё равно тёплым, — что же ты тут делаешь в такой час, мой друг? Зачем пришёл?

Вальдриан с усмешкой кивнул на стоящие на шкафу часы:

— Видишь? — тихо кивнул он. — Стрелки честно подсказывают: хватит себя изводить. Тебе бы поспать, Тармилион. Да и мне тоже не помешает.

Директор посмотрел на часы, после перевёл взгляд на фотографию, что стояла на столе. Лицо чуть изменилось: в нём отразилось что-то болезненно-тёплое. Он на мгновение замолчал, затем шепнул короткое словесное Переплетение:

— Memoria viva,

Аnima luce.

Фотография дрогнула, цвета ожили, и изображённые на ней люди пришли в движение. Дочь Тармилиона откинула голову назад, смеясь, лист в её руках закружился в воздухе. Муж что-то сказал ей на ухо, она легонько толкнула его плечом. Мгновение живого, настоящего счастья развернулось перед глазами двух близких друзей в полумраке.

Тармилион поднялся с кресла, будто его позвали по имени с той самой картинки. Медленным, завороженным шагом он подошёл к столу, не отрывая взгляда от ожившей сцены. На лице проступили тени старой боли и светлой тоски.

— А что... — голос его стал хриплым, почти шёпотом, — что, если бы всё было иначе, Вальдриан? Если бы они остались живы? Если бы та война... — он не договорил, но и так было ясно, о какой войне речь.

Вальдриан опустил взгляд, провёл ладонью по брючине, незаметно стирая белую пылинку штукатурки, прилипшую, когда он поднимался по лестнице.

— Была бы всё равно любовь, — спустя мгновение сказал он тихо. — Та, что между вами была, никуда бы не делась. Как и их любовь к тебе. Это... постулат, если хочешь, вечная величина, не зависящая от условий задачи.

Тармилион чуть вздрогнул, отвернулся от фотографии и сел на край стола, близко к краю, опершись рукой. Его голос стал мягким, дрожащим, с надломом, который он не мог — да и не пытался — до конца скрыть.

— Но они были бы живы, мой друг, — прошептал он. — Возможно... сидели бы сейчас в этом самом кабинете.

Вальдриан поднялся с дивана, прошёл мимо Тармилиона и остановился у большого окна. За стеклом расстилалась ночная панорама Академии. Он некоторое время молчал, всматриваясь в тёмные силуэты башен, огоньки далёких факелов, струящиеся облака.

— Скажи, — произнёс он вдруг, — что ты видишь, Тармилион?

Директор медленно поднялся, провёл рукой по лицу, стирая набежавшие слёзы, выровнял дыхание. Подошёл ближе, став рядом с другом, посмотрел в темноту за окном — сначала не совсем понимая, что тот от него хочет:

— Я... — начал он, но замолчал.

— Не отвечай, — мягко прервал его Вальдриан. — Я отвечу за тебя. Видишь вот это всё? — Он чуть кивнул в сторону раскинувшейся под ними Академии: бесшумные дворы, башни, сторожевые огни, кампусы и парки. — Это и есть то, к чему привела та самая судьба. Гибель твоей дочери и её мужа закалила и сохранила твою внутреннюю силу и стержень, а ты приумножил это и перенёс свою не реализованную заботу на Академию и студентов. — Он вывел фразу медленно, будто боялся уколоть. — Если бы не их смерть, может быть, не было сейчас у Академии такого директора. Не было бы такой Академии: спокойной, сильной, справедливой. Ты сделал её такой. Она и все эти обучающиеся там — часть наследия твоей любви, а не только личной боли.

Тармилион молчал. Потом положил тяжёлую, тёплую руку на плечо друга, слегка сжал. Развернулся и, сделав несколько шагов от окна, молча кивнул. В этом кивке было больше принятия, чем в десятках произнесённых слов. Через пару ударов сердца он спросил уже более собранным голосом:

— Травяной чай, мой дорогой друг? У меня есть один сбор. Помогает уснуть.

— Не смогу отказаться, — вздохнул Вальдриан, отходя от окна и возвращаясь в глубину кабинета.

Он проходил мимо левитирующего пьедестала, на котором покоился посох Тармилиона. Краем плеча едва задев его, он заметил, как пьедестал слегка качнулся. Посох дрогнул, будто собираясь скатиться.

— Ах! — Вальдриан инстинктивно дёрнулся, чтобы подхватить артефакт. Рука потянулась вперёд. За спиной послышался спокойный, почти насмешливый голос Тармилиона, который в этот момент доставал из буфета за столом два фарфоровых чайника и чашки:

— Это не та вещь, о которую стоит разбивать сердце, мой дорогой Вальдриан, — произнёс он мягко. — Поверь мне.

— Это личный Сакральный Предмет действующего директора Академии Магии, — с нажимом ответил Вальдриан, осторожно отдёрнув руку и отступив на шаг. — Я бы предпочёл не стать человеком, который его уронит, или того хуже — сломает...

Посох, едва качнувшись, снова застыл в воздушном равновесии.

Тармилион тихо усмехнулся:

— Ты поражаешь меня, — сказал он с доброй насмешкой. — Насколько ты умён и мудр, и насколько же наивен. Этот посох не сломать так просто. Не под силу человеку, у которого нет внутреннего потока магии. Даже если этот человек будет очень стараться.

Вальдриан отвернулся, потупив взгляд. Внутри него что-то болезненно шевельнулось. Он мог быть выдающимся исследователем, знатоком магии, блистательным теоретиком. Но в моменты, когда подобные слова падали между ними, он снова и снова ощущал себя неполноценным.

Он отошёл чуть в сторону, остановился у стены, облокотился плечом, засунул руки в карманы. Высокий, ростом около ста девяноста четырёх сантиметров, коренастый, крепко сложенный, с широкими плечами. Мужчина средних лет, со сдержанной силой в каждой линии. Его волосы были тёмные, с лёгкой проседью на висках, уложенные в аккуратную стрижку средней длины, подчёркивающую черты лица. Небольшая борода обрамляла подбородок, тоже с намёком на седину, делая его вид ещё более внушающим доверие.

Его регалия сидела идеально, выгодно подчеркивая статность фигуры. Если бы не его работа, если бы не бесконечные дни в архивах, экспедициях и кабинетах, он вполне мог бы сойти за эталон для портретного художника своего времени.

Тишина в кабинете уплотнилась. Был слышен только тихий гул ночного ветра за окном да лёгкое дребезжание чашек, когда Тармилион наливал чай. Через несколько мгновений перед глазами Вальдриана появилась из темноты тонкая белая фарфоровая чашка. Её держала рука Тармилиона.

— Возьми, мой дорогой друг, — тихо произнёс Тармилион, протягивая чашку. — Магия не может всё. Есть вещи, перед которыми она бессильна. И вот там, где она бессильна, вступает в дело другая сила — ум, мудрость, решимость, знание. И всего этого в тебе более чем достаточно.

Вальдриан медленно поднял глаза, встретился взглядом с другом. Плечи его чуть опустились, как будто кто-то незаметно снял часть груза. Он взял чашку, пальцы коснулись тёплого фарфора, и от первого же глотка по телу растеклось не только успокаивающее тепло, но и ощущение чьей-то заботы, смирение. Мысли ещё ворочались, цепляясь за старое чувство несостоятельности, но постепенно отпускали.

Тармилион вернулся к столу, взял свою чашку, сделал глоток, помолчал. Потом поставил чашку и, словно собираясь с силами, повернулся к Вальдриану:

— Я хотел... — начал он серьёзно. — Я должен кое-что рассказать тебе, Вальдриан. О месте, где я был недавно...

Фразу оборвал внезапный, резкий дребезг. Посох на левитирующем пьедестале, до этого стоявший ровно, дрогнул, будто его ударила легкая, ослабшая, невидимая волна. Внутри отверстий на миг вспыхнули короткие искры.

Одновременно с этим где-то глубоко под кожей Тармилиона что-то кольнуло: инстинктивное, звериное предчувствие беды. Весь его многолетний опыт Зримого Вне выстрелил тревогой.

Он резко поставил чашку на стол, от звука тонкий фарфор задрожал. Тармилион вскинул руку, направил её в сторону одной из стен, где висела большая, пропитанная магией карта. На ней были очерчены границы земель, континентов и морей, а поверх линии магических потоков, узлы силы и города:

— Lux nexus revelare,

F luctus ostende!

Символы по краям карты вспыхнули. Поверх линий силы заструились светящиеся точки и пульсирующие отметины. Карта отозвалась, как живое существо, тут же реагируя на усилившиеся всплески магии.

Из-за стола к карте быстро подошёл Тармилион. Вальдриан, напрягшись, тоже отставил чашку и шагнул ближе, вставая рядом.

Где-то в районе города Сильвариус, в сердце центрального материка, одна точка вспыхнула особенно ярко. Свет там не был ровным: он дёргался, пульсировал, растекался, словно раскалённый металл. И вдруг некое место, в виде точки на пергаменте, тонко задымилось. Бумага начала темнеть, края обуглились, словно что-то пыталось прожечь себе путь наружу.

— Сильвариус... — прошептал Тармилион, и тревога в его голосе стала почти осязаемой. Он знал это место. Знал слишком хорошо.

Мгновение.

Взгляд скользил по карте. Потом резким движением развернулся, почти побежал к посоху. По пути локтем задел свою только что поставленную чашку с чаем. Она упала на пол, разбилась, разлив горячий отвар по каменным плитам. Вальдриан вздрогнул, но уже понимал, что сейчас не время подбирать осколки.

— Вот об этом... — поспешно выдохнул Тармилион, протягивая руку к посоху. — Об этом я и хотел с тобой поговорить, мой друг. Я был там. В Сильвариусе. Совсем недавно.

Его пальцы обхватили чёрное дерево. Внутри посоха разом вспыхнула светящаяся, яркая нить; она побежала вдоль полой сердцевины, оживляя древнее дерево неземным сиянием. Свет по посоху переливался мягко, но в нём ощущалась скрытая, огромная сила.

Вальдриан, все ещё не понимая, но уже ни на миг не колеблясь в решении, хрипло спросил:

— Чем я могу помочь, Тармилион?

Директор Академии развернулся к нему. В этот миг в нём не было растерянного отца, скорбящего старика; перед Вальдрианом стоял Зримый Вне, глава Академии «Завесы Элианориса», один из сильнейших этих земель: прямой, собранный, чрезвычайно серьёзный.

— Сейчас тот самый момент, — твёрдо произнёс он, — когда мне нужна не магия, а твоя решительность и умение стоять рядом, Вальдриан. То, в чём ты так силён.

— Тогда я с тобой, — выдохнул Вальдриан, уже отступая к вешалке, чтобы схватить свою накидку. Пока он накидывал её на плечи, поправляя ворот, он спросил:

— Но что конкретно происходит? Что это за всплеск? Кто там?

Тармилион одной рукой держал посох, другой вытянулся к низкой полке у стены, где под стеклом хранился небольшой, но явно могущественный артефакт — тонкая кинетическая пружина из редкого металла, с едва заметным внутренним сиянием. Поверхность его была покрыта мелкими, почти незаметными глазу символами и замысловатыми кругами.

Эта пружина был одним из тех редчайших артефактов, которые выдавались только высшим чинам магического сообщества. И даже среди них не каждый имел право пользоваться подобной вещью. Считалось, что этот артефакт сопряжён не только с силой, но и с огромной ответственностью: по воле владельца он мог открывать порталы в нужное место мира, но требовал от Зримого Вне ясности намерений и чистоты причин.

Тармилион открыл стеклянный колпак, бережно, но без колебаний взял пружину в руку, глубоко вдохнул, сконцентрировался, направляя волю и образ нужного места — Сильвариуса — и того конкретного узла силы. Посох в его руке отозвался, внутренний свет усилился.

— Porta mentis, spatium frange,

Ad locum vocatum me duc!

Воздух перед ними дрогнул.

Пространство посередине комнаты словно наморщилось, завернулось в себя, и в несколько ударов сердца на его месте возник овал портала. Его края переливались синим светом, в глубине виднелись смутные очертания другой ночи: с иным небом, иными тенями.

В кабинете воцарилась напряжённая тишина. Лишь слабый ветер тянулся из портала, принося с собой едва уловимый запах сырой земли и далёкой магии.

Тармилион стиснул посох, лицо его стало суровым, сосредоточенным. Никаких сомнений, лишь решение.

Он шагнул к порталу, уже наполовину находясь в пляшущем свете прохода, и обернулся к Вальдриану.

— Беги за мной, мой дорогой друг! — сказал он быстро, но чётко. — Портал закроется очень скоро! Мне нужна твоя помощь!

Он начал делать шаг внутрь, свет портала поглощал его фигуру. На миг показалось, что он всё сказал. Но уже почти исчезая в сиянии, он добавил, и последние слова прозвучали будто из глубокой трубы:

— Мне нужно спасти...

Портал сомкнулся вокруг его фигуры, почти отрезав фразу. Вальдриан рванулся вперёд, к овалу, когда до его слуха донеслись последние, вынырнувшие из дрожащего края слова:

— Внука...

Свет портала дрогнул, готовясь схлопнуться. И Вальдриан, не давая себе ни малейшей паузы, шагнул в него следом.

***

Ночь в Сельвариусе стояла вязкая и тревожно-тихая, будто сам город затаил дыхание. Дом семьи Хербариус, утопающий в темноте и мерцающих бликах от далёких фонарей, казался обычным, пока внутри него не открылось нечто, не имевшее отношения к этому миру.

Тарволда буквально выворачивало наизнанку. Воздух в детской комнате густел, дрожал, как горячий туман. По стенам ползли тени, меняя очертания.

Лиа стояла у самого входа в детскую. Ноги не слушались, пальцы затекли, дыхание застряло где-то в груди. В руках девочки дрожала газовая лампа. Огонёк в стеклянной колбе то вытягивался в тонкую, как игла, линию, то резко вспухал, будто кто-то невидимый дунул на него изнутри. При каждом пульсе тьмы, что шевелилась в теле её брата, пламя вздрагивало, отбрасывая по комнате рваные отблески: жёлтый, оранжевый, красный.

Лиа не могла сдвинуться с места. Страх стянул её мышцы так, будто их заморозили изнутри. Она чувствовала, как по телу ползёт холод, как челюсть сама собой сжимается до боли. В голове гулко стучала одна мысль:

«Это не он... Это не Тарволд...»

Тарволд уже почти не напоминал мальчика. Его тело искривилось, сломалось, как ветка. Каждое движение сопровождалось хрустом костей, перестраивающихся под чужую волю.

Внутренний поток магии Тарволда, шаткий и нестабильный, ломался, как река во время паводка. Существа из иного измерения просачивались через эти трещины, через него самого и, наконец, прорвались.

Они вырвались на свободу в образе чудовищно искажённого тела Тарволда. Теперь это сутулое нечто, выросшее вдвое, с вытянутыми руками, превратившимися в лапы. Пальцы вытянулись в костяные когти, шея выгнулась, в нечеловеческой челюсти появилось слишком много зубов: неправильных, кривых, словно нарисованных ребёнком во сне.

И это чудовище рвануло к Лие.

Комната взорвалась движением. Сущность-Тарволд, не касаясь пола, словно проваливаясь в каждом шаге и выныривая дальше, пронеслась через комнату с хриплым шипением. Газовая лампа в руках Лии яростно взревела пламенем, вспыхнув до белого цвета. Девочка машинально зажмурилась, невольно отшатнувшись, но всё равно осталась на месте, парализованная ужасом.

Она успела лишь вдохнуть, сжать зубы и зажмуриться так сильно, что заслезились глаза.

Тишина.

Перед её лицом, совсем близко, что-то остановилось. Она почувствовала холодное, затхлое дыхание, будто на неё дышала открытая могила. В нос ударил запах гнили, сырости и серы, как если бы кто-то сжёг сырое, гнилое дерево.

Лиа боялась открыть глаза, но веки всё равно дрогнули.

Тарволд в облике зверя замер.

Огромная морда, исковерканное лицо брата, теперь лишь отдалённо напоминающее человеческое, зависло в каких-то нескольких сантиметрах от неё. Глаза — не глаза: в них клубилась тьма, но где-то в самой глубине, под этим беспросветным мраком, вспыхнул крошечный, знакомый свет. Тот самый, из детства, из их игр, из его смешков на кухне, из тихих ночных разговоров.