Чертог Забвения. Хранитель Глубин

Левитирующие предметы замедлили свои хаотические прыжки. Они всё ещё кружились и били по стенам, но уже не с тем разрушительным безумием. Удары стали реже, траектории предсказуемыми.

Родители, Ариен и Тал, через которых проходил этот упорядоченный поток, начали стремительно выдыхаться. Их плечи дрожали, губы побледнели, кожа стала почти прозрачной, как тонкий фарфор. Свет, проходя через них, вытягивал не только магию, но и силу тела. На местах, где поток входил в их груди и выходил из спины, кожа раскалялась всё сильнее.

Но, сжав зубы, они начали говорить вторую часть Запретного Переплетения. Голоса были уже хриплыми, но всё ещё едиными:

— Ascensio completa, via retro solvitur,

Redeat sanatio per dolores,

Revertatur morbus in vacuum suum.

O luctuosa redemptio,

Pretio amoris optimum in nobis damus,

Ut unum parvulum iterum fiat totus.

Цвет потока поменялся. Светлое сияние постепенно ушло в глубину, а к поверхности поднялся голубой оттенок: чистый, сияющий, как полуденное небо над зимним снегом. Свет стал холоднее, но острее. В голубых слоях можно было увидеть, как отрываются крохотные нити: светлые, светящиеся — и уплывают вверх по потоку, растворяясь в высоте. Это уходили магия и жизненная сила Ариен и Тала, вплетаясь в треугольник, который обрамлял кроватку юного Орина.

Пол под их ногами задрожал сильнее, чем прежде. От ковра остались лишь лоскуты. Деревянные доски, на которые были нанесены магические символы, едва заметные знаки, впитанные в волокна дерева, начали вдруг выступать наружу. В линиях древесных прожилок стали проступать тёмные буквы, словно проявлялись старые чернила. Эти слова вспучивались, ломали поверхность доски изнутри, как корни, выталкивающие камень. Доски под действием потока начали трескаться. Сначала это были тонкие трещины, потом показались рваные линии, и одна из них, особенно сильная, прошла прямо под ногами Нейл. С громким треском доска лопнула, как перегруженная балка. Её передний край резко поднялся вверх, выстрелив, как гигантский деревянный шип. Острие доски взмыло вверх с такой силой, что, пробив воздух с чудовищным треском, прошло через потолочные доски, разбросало щепки и пыль. Из образовавшейся дыры в потолке обрушилась смесь древесной крошки и старой штукатурки.

Фэйн в последний момент сорвался с места, бросился к Нейл и толкнул её в сторону, не дав половице пробить дыру в его сестре. Она, почти падая, повисла на его руке. Он удержал её, прижимая к себе, при этом не сбившись с Переплетения. «Усмирения Хаоса» всё ещё кипело в нём, требуя внимания, и если бы он отвлёкся хоть на мгновение, поток мог сорваться обратно в безумие. Нейл была почти без сил: ноги дрожали, глаза мутнели, рука с серебряной закладкой тряслась. «Барьер Девяти Свечей» отозвался на это мгновенно: перламутровый блеск померк, линии переливов исказились, по нему с хрустом побежали мелкие трещины, как по льду на весенней реке. Пламя свечей стало колебаться, красный огонь немного погас, стал тоньше и неувереннее, а магические символы, вылетающие из пламени, обрывались на полпути, рассыпаясь.

Родители закончили произносить вторую часть сложнейшего Переплетения. Их голоса сорвались на шёпот и затихли. Они стояли, едва держась на ногах, пальцы судорожно сжимали свои артефакты. В тех местах, где поток входил и выходил из их тел, кожа покраснела до багрового цвета и потемнела, покрываясь ожогами в виде сложных узоров, уходящих вглубь. На груди и спине заныло, словно их пронзили насквозь раскалёнными копьями, и эти копья всё ещё оставались внутри.

Фэйн, тяжело дыша, собрался с мыслями. Левой рукой он крепче прижал к себе Нейл, накрыл её своей мантией, защищая от летящих обломков, щепок и вспышек света. Правую руку с палочкой он вытянул вперед, чувствуя, как поток подчиняется его воле:

— Я не дам вам погибнуть... — выдохнул он, не зная, услышат ли родители, но эти слова придали вес его решению.

Словно отвечая на это, поток послушно дрогнул. Голубой водопад света, до того стекавший через их сердца в общий треугольник, начал смещаться. Линии света, будто река, которой изменили русло, повернули своё течение. Треугольник начал складываться, выстраиваясь так, чтобы его вершины больше не вонзались в тела Ариен и Тала, а сходились в одной точке: над маленьким телом Орина.

Палочка в руке Фэйна загудела. Поток подчинялся. Энергия хлынула к младенцу.

Мгновение — и мир разорвался.

Вспышка.

Бело‑голубой свет взорвался ослепительной сферой, девять свечей вспыхнули, как маленькие звезды, и погасли. Грохот. Ощущение, будто в череп ударили гигантским колоколом. Взрыв магии, в котором смешалось всё: вознесение, откат, скорбь и цена любви, вырвался наружу.

Нейл без сознания.

Барьер разлетелся в щепки.

***

Из детской комнаты вылетела магическая волна невероятной силы. Она прошила стену, не оставив привычного разрушения: кирпич, камень, дерево — это всё осталось на месте, но на месте стены мгновенно появилась дыра, словно часть материи просто перестала существовать на один вдох, пропустила волну и тут же вернулась. Из этой дыры, как из пасти исполина, ударила невидимая, но ощутимая волна.

Она понеслась по улице, растекаясь не в одну сторону, а сразу во все, как круги на воде, но не по поверхности, а по самой ткани пространства. Волна была не ветром, не огнём и не водой, скорее комбинация чистой магической вибрации. Там, где она проходила, воздух на долю секунды сгущался и дрожал. Фонари на улице вспыхивали ярче и гасли, стёкла дрожали, но не трескались. Двери, ставни, крыши оставались целыми. Даже хрупкая посуда на полках не падала. При этом всё живое падало, теряя сознание.

Дворовые собаки, которые бежали по улице, вдруг одновременно заскулили и, поджав хвосты и съёжившись, рухнули на бок. Птицы, летевшие над домами, вдруг сложили крылья и, не успев удариться о крыши, зависли и упали, потеряв связь с миром. Люди, находившиеся в домах, за столами, в кроватях, на лестницах — все, к кому докатилась волна, ощутили, как мир на миг ушёл из‑под ног. Они падали, где стояли: кто‑то оседал на стул, кто‑то сползал по стене, кто‑то заваливался прямо на пол.

Волна не ломала кости, не разбивала стены, не сжигала деревья. Она была настроена на всё, что имело собственную жизненную силу. Она проходила сквозь тела, выключая сознание, словно мощнейший импульс, обнуляющий мысли. Внутри неё был тихий, почти неслышный звон, похожий на смычок по стеклу, растянутый по всей Мне́море.

Она мчалась дальше, за пределы улицы, к окраинам города, переливаясь невидимым куполом, который рос и расползался над крышами, уходя в поля, перелески, к реке, а затем и к окрестностям. На своём пути она не разбросала ни одного камня, не повалила ни одного дерева, но оставляла после себя странную, тяжёлую тишину спящего мира: людей, Зримых Вне, животных, всех, кто оказался под её невидимым небом.

На пути волны показался силуэт соседнего города.

Глава 2. Семейные узы

Ночь стояла такая тихая, что, казалось, сам мир задержал дыхание.

По окраинам ещё безымянного города тянулись низкие домики, кривые, как будто выросшие из земли, обвитые вьюнками-светлячками, с крышами, покрытыми мхом, что мягко переливался под лунным светом. Всё вокруг погружалось в вязкую, тёплую дрёму.

Высоко над полями что-то мчалось, кромсая воздух острыми крыльями.

Магическая птица, вся сотканная из света и тёмных перьев, неслась сквозь ночной ветер. Её крылья с каждым взмахом вырывали у темноты клочья тишины. В глазах птицы будто отражалось небо.

Сзади, со стороны города Мнемора что-то надвигалось.

Волна.

Её нельзя было увидеть глазами простого человека, но птица видела. В воздухе расползалась тугая, вязкая рябь, словно кто-то бросил в само пространство огромный камень. Тишина сжималась в комок, свет становился тусклым, а сама ночь — тяжёлой, как мокрое покрывало.

Птица набирала скорость, грудь её ходила ходуном. Она пролетела мимо покосившегося столба, на котором висела вывеска с выцветшей надписью:

«Добро пожаловать в Сильвариус».

Птица размахнула крыльями шире, прорываясь вперёд. Под ней промелькнули пашни и тёмные квадраты полей. Виднелись колодцы, лениво блеснувшие зеркальной водой, спящие деревни: крыши, как прижавшиеся друг к другу звери, редкие огоньки Люминарий в окнах.

Птица издала резкий, дрожащий крик, который обычно разносился над долинами эхом. Она вслушалась, вытягивая шею, надеясь услышать в ответ хотя бы один отклик. Хоть чей-то знакомый голос.

Тишина. Только шорох ветра в собственных перьях. Слишком чистый, слишком ровный, как будто из мира вырезали все звуки, оставив один её полёт.

Волна догнала.

Поначалу лёгкое прикосновение к кончику хвоста. Как холодный, чужой палец, скользнувший по позвоночнику. Птица вздрогнула, крылья сбились с ритма. Ветви дерева внезапно выросли на пути, или ей так показалось. Она задела одну из них, больно полоснув боком.

Мир качнулся.

Волна, уже почти настигшая её, двинулась вперёд, накрывая птицу. Ни вспышки, ни грома: только густой, тягучий мрак, который проникал не в перья и кожу, а глубже, туда, где рождались мысли и страх.

Сознание птицы оборвалось, словно перерезанная нить.

Её тело, ещё недавно устремлённое вперёд, обмякло, потеряло форму полёта и, подчиняясь только тяжести, рухнуло вниз. Ветер, что секунду назад обволакивал её перья, превратился в гулкий, пустой вой. Чёрное окно второго этажа одного из домов вспыхнуло отражённым светом луны, и в следующее мгновение хрупкое стекло разлетелось водопадом осколков.

Птица влетела в комнату, как выпущенный из рук камень. Её крылья безвольно хлестнули по косяку, острые перья полоснули по стене, оставив тонкие царапины. Осколки стекла, искрясь отблеском лунного света, разлетелись по комнате, впиваясь в простыни и деревянный пол. Дом, ещё секунду назад дышавший сонной теплотой, словно вздрогнул.

По полу разметались перья, не обычные, а шуршащие тихим, едва слышным шорохом. Некоторые шевелились сами по себе, медленно угасая.

На широкой кровати мирно спал Тарволд. У изножья, развалившись на спине, сопела, слегка похрюкивая, Пузолапая Заначница: синяя, лениво-пузатая лягушка, привычная зверюшка в каждом доме, тайный мешок для чужих мелочей. Её брюшко тихо подрагивало, храня внутри ремешки, монетки, какие-то тряпицы — все те вещи, которые она терпеливо носила для мальчика.

Звук разбивающегося стекла и падающих перьев, глухой удар птицы об пол — всё это сплелось в один короткий, ужасный миг.

Заначница вздрогнула, глаза её распахнулись, и в ту же секунду она, вытянув лапы, с диким, писклявым кваканьем метнулась вперёд и выстрелила собой в разбитое окно. Синее тельце мелькнуло в лунном свете и исчезло во тьме сада. Всё это заняло долю секунды.

Следом волна.

Она не выбила дверь, не разорвала стены. Она просочилась сквозь них. Доски не треснули, штукатурка не осыпалась; только воздух в комнате стал вязким и тяжёлым, как тёплый дым. На мгновение всё застыло. Стрелка настенных часов замерла между ударами.

Тишина. Половина вдоха. Полутишина.

А затем крик.

Голос Тарволда разрезал ночную тишину, словно нож. Волна врезалась в его разум, нырнула в глубину, где уже дрожал, шатаясь, его уникальный, нестабильный магический поток полукровки. Она не просто обрушилась: она впилась, пустила корни, словно чёрное растение в слишком мягкую почву. Внутри его сознания что-то скрежетнуло, треснуло, распахнулось.

В нём, в самом центре его кривого потока, родилась дыра: чёрный, ненасытный круг, ведущий в чужое, холодное измерение. Оттуда хлынул шёпот, рык, неразличимые звуки жутких существ. Эти твари, лишённые формы, рвались наружу, упираясь в хрупкие кости мальчишеского тела.

Воздух в комнате стал густым, как смола. Каждый вдох давался Тарволду с треском, будто лёгкие были набиты битым стеклом. Магическая волна, что врезалась в его разум, не просто прошла сквозь него, она зацепилась, заякорилась, разодрала его Внутренний поток на лоскуты, и в этих разрывах пустила корни неведомая тьма.

Он чувствовал, как она шевелится внутри: не абстрактная «сущность», а стая шепчущих пастей, когтей, глаз, которые видят мир изнутри его груди. Там, в глубине, словно раскрылось чёрное, обгоревшее солнце: его оборотни‑мысли, его страхи, обиды, всё переплавилось в единую зияющую дыру.

Тело выгнуло, приподняло от кровати и швырнуло вверх, к потолку. Позвонки хрустнули, но не сломались. По коже побежали бурлящие волдыри, распухая, как гнойные пузыри, и лопались с влажным треском, источая тусклые искры и дымную магию. Жилы на руках вспухли, узлами проступили на шее, в висках колотило так, словно кто-то бил молотком изнутри черепа.

Сознание дёргалось, как лодка в шторме.

Мгновение.

Он снова Тарволд: мальчик-полукровка, который помнит, как Лиа смеётся, когда он приподнимает её в воздух. Он слышит приёмного отца через стену, видит перед внутренним взором грубые, но тёплые руки Иссаэлии.

Следующее мгновение.

Он больше не Тарволд. Внутри вспыхивает чужое зрение: комната кажется ему гниющим коконом, а стены — тонкими перегородками, за которыми ходит тёплая пища, шевелится дрожащая добыча. Голос сущности поднимается из того самого провала в груди, обволакивая мысли холодной слизью:

«Открой... Пусти... Мы сильнее... Они — мясо...»

Голос Тарволда больше похож на рычание, сменяющееся криком. Гортань рвёт, гулкий, неровный звук выходит наружу. В этот миг его разум как будто отступает вглубь, оставляя тело на растерзание. Руки выкручивает, пальцы сами собой выгибаются в неестественные углы, по ногам пробегает судорога, мышцы судорожно сжимаются, будто чьи‑то невидимые пальцы ломают их, перекручивая.

***

На миг он увидел себя в отражении запылённого зеркала приюта, когда ему было девять.

Низкое, тусклое помещение, запах старого мыла и промокшей одежды. Маленький Тарволд стоит босиком на скрипучем полу, слегка сутулясь, как будто уже тогда пытался сделать себя меньше, незаметнее. Зеркало — с трещиной по краю, мутное, искажает, но не настолько, чтобы скрыть правду.

В отражении: коренастый мальчишка с широкими плечами, которые будто чужие на его рост. Светлые, чуть взъерошенные волосы падают на лоб неровной челкой, неумело подстриженной кем-то из воспитателей.

Карие глаза, слегка с прищуром — слишком серьёзные для девятилетнего ребёнка, без привычного детского блеска. В них стояла упрямая тишина. На руках следы старых побоев, мутные полосы и пятна, слегка потемневшие, как старые чернила: кто-то из старших детей в приюте давно нашёл в нём удобную мишень для злости.

Но воспитатели, которые смотрели на него иначе. Говорили мягко, клали ладони ему на плечи с осторожностью, будто боялись сломать то, что ещё держалось. Они знали его родителей — героев Бури Рассудка — и в каждом движении мальчика видели отголоски тех, кого уже не было.

Он тогда, девятилетний, смотрел в зеркало и тихо ненавидел собственный вид: особенно чужую, тяжёлую серьёзность во взгляде. И всё равно, глубоко, под слоем отвращения к себе, жила хрупкая и упрямая вера: когда-нибудь найдётся семья. Кто-то, кто скажет: «Теперь ты дома» и не отведёт глаза.

Это воспоминание вспыхнуло в его голове и осело якорем.

У стопки походных вещей, аккуратно сложенных ещё вечером, валяется без сознания магическая птица. Её перья светятся тусклым, чуть заметным блеском в мутном лунном свете, пробившемся сквозь разбитое окно. В тот миг, когда сущность на мгновение берёт верх, в воздухе перед Тарволдом раскрывается нечто, похожее на пасть, собранную из тени и чёрного ветра. Она не имеет чёткой формы: только рваные, дрожащие контуры, в которых угадываются то хищные клювы, то голодные глазницы, то выгнутые, как крюки, зубы. Из дыры внутри Тарволда тянется вязкая нить тьмы, как пуповина, соединяющая ребёнка и мать. Пасть наклоняется к полу, туда, где лежит птица.

Тарволд чувствует это так, будто его собственный желудок собирается проглотить самого себя. Его живот сжимается, рвота подступает к горлу, но вместо рвоты поднимается волна черноты. По позвоночнику пробегает жуткий холод. Тарволд вдруг видит глазами сущности: пульсирующее тёплое пятно на полу, хрупкий хребет, наполненный ещё горячей жизнью, лёгкую добычу, которая не может сопротивляться.

Пасть, шипя, опускается ниже. Тарволд, цепляясь за остатки себя, в отчаянии шепчет.

Губы едва складываются в дрожащие звуки:

— Не трогай...

Каждое слово, как попытка прорваться через смоляную толщу, что сдавливает рот изнутри. Существа смеются в его голове, смех напоминает шуршание сухих костей:

«Трогай... Ешь... Ты — наш проход...»

Пасть резко смыкается. Птица даже не успевает вздрогнуть.

Беззвучный хлопок.

Её тело исчезает в бездне тени, словно кто-то вырвал страницу из книги мира. Тарволду кажется, что вместе с ней у него выдирают кусок сердца. В груди боль взрывается белым светом, он кричит, но крик больше похож на рёв раненого зверя, который не понимает, где кончается его плоть и начинается чья-то чужая.

На долю секунды тварь получает полную власть.

Рёбра изнутри будто кто-то отгибает наружу, пытаясь выбраться через них, как через клетку. По коже пробегают морщащиеся волны, словно под ней копошатся десятки рук. Тень сущности уже наползает на стены, бросая нелепо вытянутые, шевелящиеся силуэты по углам комнаты.

Но в этот момент, на самом дне боли, в мироздании Тарволда вспыхивает крошечная, упрямая точка света. Образ заспанной Лии в смешной пижаме с вышитыми лунами вырывается на поверхность сознания. Это была маленькая девочка с тонкими чертами, зелёными глазами и длинными медно-рыжими волосами, ровно спадавшими на плечи.

Всплывает память, как она когда-то дрожащими руками накладывала ему простой детский браслетик‑оберег и серьёзно сказала:

«Теперь ты только наш. Даже если магия будет злиться».

Эти слова, забытые, вдруг тянутся через хаос, как спасательный канат. Тарволд вцепляется в них, как утопающий.

Он сжимает кулаки.

Его пальцы трещат, ногти впиваются в ладони до крови. Живот сводит, грудную клетку будто стягивает стальным обручем, в глазах темнеет, но он, хрипя, выталкивает из себя всё, что ещё может назвать собой:

— Я... Не... Ваш...

— Это... Мой... Дом...

— Они — моя семья...

Каждое слово обжигает сущность, как раскалённое железо. Тьма внутри шипит, сворачиваясь, и тут же норовит разорвать его изнутри. Изо рта Тарволда вырывается низкий, неровный рык, перескакивающий в визг, по губам стекает чёрная, мерцающая слюна. Глаза на миг закатываются, показывая только белки. Зрачки сужаются в звериные щели, багровый свет пляшет в глубине.

Разум то погружается в глухой подвал, где слышен только шёпот тварей и бульканье растущей дыры, то с яростным усилием прорывается к поверхности.

Сущность, что только что сожрала птицу, пытается прорваться дальше, наружу, воспользоваться инерцией. Тень её пасти разрастается, тянется к стене, где за дверью спят те, кого он называет родными. В этот миг Тарволд, весь дрожа, собирает остатки воли: свои обрывки мыслей, образы семьи, стыд, страх и странную, яростную любовь. Он как будто обхватывает эту чёрную дыру изнутри голыми, ободранными руками и пытается затянуть её обратно в себя, сжать, задушить, не дать ей расползтись. Вся магия в его теле, и без того шаткая, идёт наперекор, искрит, разрывается на струйки, но послушно подчиняется одному немому приказу:

«Только не их! Со мной — что угодно! Но не их!»

Тело снова бьёт о потолок, потом бросает вниз, к полу. Он ударяется так, что в ушах звенит.

На мгновение, совсем крошечное, как вдох между рыданиями, пасть сущности, уже наполовину выбравшаяся в мир, захлёбывается искажённым шипением и начинает втягиваться назад. Зубы тени расползаются чёрным дымом, щели‑глаза тухнут, как задуваемые свечи. Всё это время Тарволд корчится на полу, выгибаясь дугой, будто его держат на невидимых крюках.

Он чувствует, как тварей, рвущихся наружу, снова затягивает обратно в ту самую дыру. С каждой секундой, с каждым внутренним рывком у него будто отрывают куски души, ломая, пересобирая, вплавляя туда чужую тьму.

И всё же он держит.

Потому что за стеной — вся его жизнь.

Потому что где-то там родители... Лиа.

Потому что в этом доме впервые за долгое время он познал заботу.

Когда сущность, сжавшись, почти полностью исчезает внутри него, оставляя лишь рваный, жгучий след, Тарволд уже едва помнит, как его зовут. Мысли стонут, язык тяжелеет, зрение плывёт. Но он всё ещё, на уровне истерзанного инстинкта, держит чёрную пасть закрытой, сжимая её в себе, будто замок на проклятых вратах.

И именно в этот момент, между последним рывком боли и первой вязкой тишиной, в дверях появляется Лиа с широко распахнутыми от ужаса глазами.

Глава 3. Обречённый на покой

Ночь над Таудером была тягучей и тяжёлой, как тёмные воды Нимера́ля. Где-то далеко, за голыми скалами, лениво перекатывался прибой, но сюда, к сердцу Острова Элианорис, эти звуки почти не доходили. Остров терялся в густых, морокоподобных туманах, что поднимались над островом, скрывая его от всех нежданных глаз. Лишь те, кто знал точные пути, могли добраться до него безумно долгими, изломанными тропами по воде и воздуху.

Высоко над отвесными берегами, будто вырастая прямо из скал, стоял каменный, литой замок — Академия Магии Завесы Элианориса. Её башни были сплетены с камнем так, что казались частью самого острова, а по ночам стены словно растворялись, пряча Академию в чернильном небе. Внешние дороги к ней вели в никуда: случайный путник, не отмеченный в её тайных свитках, видел перед собой лишь пустынные утёсы и слепые ущелья. Переплетения сокрытия и охраны висели над землями Академии так плотно, что даже луна, казалось, гасила свой свет, чтобы не выдать её местоположение.

Внутри одной из главных башен, в глубине каменных коридоров, тяжёлой поступью поднимался по винтовой лестнице высокий мужчина в тёмно-бордовой регалии. Он был высоким, статным мужчиной с вьющимися волосами, зачёсанными назад. Под густыми бровями горели пронзительные тёмные глаза, а аккуратная седая борода придавала лицу суровое благородство.

Его звали Вальдриан Менториус.

Шаги давались с трудом: ночной час и целый день бумаг, встреч и бесконечных докладов забирали своё. Он опирался рукой на отполированные временем перила, на мгновение задерживал дыхание, поднимая взгляд выше. По стенам вдоль лестницы тянулась череда картин: немой парад достижений Зримых Вне прошлых эпох. На одном полотнище: юная волшебница в зелёной регалии держала над ладонями крошечный лес, в котором деревья жили своей жизнью; лес, который, по легенде, она вырастила в один день, остановив старение целой долины.

Чуть выше висела картина с Триумфом Спящих Теней: небольшой отряд Зримых Вне, окружённый кольцом полупрозрачных, исполинских фигур, которые склоняли головы в знак покорности. Вальдриан задержал взгляд на этом полотне: он знал легенду о том, как эти Зримые Вне единожды сумели усмирить сущности, не пролив ни капли крови.

Следом был изображён класс обучающихся, стоящий на фоне вздымающихся волн, которые замерли в воздухе, будто стеклянные — учебная практика по удержанию стихий.

Вальдриан шёл и невольно улыбался: здесь было всё то, чем он жил. Магия, история, следы великого и невозможного. Он не был Зримым Вне, не имел собственного внутреннего потока, но знал о магии больше, чем многие, кто был рождён для этого. Теоретик, историк, исследователь, он посвятил этому всю жизнь. И в вопросах магического знания его совет иногда значил больше, чем мнение некоторых членов Высшего Совета Зримых Вне.