Чертог Забвения. Хранитель Глубин

— Фэйн, я ни за что не дам умереть нашему ребёнку! Это наш сын — Орин — твой брат! — из последних сил выдавила из себя Ариен Оренис.

Женщина была бледна, с усталым лицом и светлыми глазами, в которых застыло напряжённое молчание. Растрёпанные золотисто-рыжие волосы спадали на плечи, а тёмная простая одежда делала её похожей на путницу, слишком долго шедшую через беды и ненастье.

— Сци́ссура ещё никого не оставила в живых! Ни один из новорожденных не дожил и до полугода! Это невероятные муки: поток магии буквально расщепляет и разъедает изнутри, постепенно поражая органы один за другим! — сорвался Фэйн.

— Вот поэтому мы и не можем это оставить на произвол судьбы, мой мальчик. — ответил Тал, отец и глава семьи, пытаясь сохранить спокойный тон разговора. Ариен, любимая жена, с болью прильнула к груди Тала. Обняв женщину, глаза отца покрылись влажной пеленой, что мешала ясно смотреть на вещи.

— Вы не можете... Нельзя вот так просто взять и использовать Запретное Переплетение! Тут нет никаких гарантий! Всё может... Нет! Все наверняка пойдёт не по плану! Вы же знаете, что за это будет высокая плата! Скверна не даёт поблажек. Это сила, которую обходят стороной и избегают все Зримые Вне от простого продавца рыбой до Совета Зримых Вне. Нам это не под силу. Мама, папа, прошу вас. Мы что-нибудь придумаем. Я, как и вы, безмерно люблю Орина, но не хочу терять вас! — в попытке достучаться до самой души и сердца вымолил Фэйн. — Почему ты молчишь, Нейл?

Всё это время сестра Фэйна, которая была чуть младше него, стояла у стены и наблюдала со стороны. Нейл была светлолицей девушкой шестнадцати лет, с мягкими чертами и ясными светлыми глазами, в которых таились и робость, и упрямство. Тёмные волосы, гладко убранные назад, открывали тонкую шею. Слезы градом неслись по миловидному личику юной девушки.

— Прости, Эф... — сквозь зубы пробормотала сестра — Я пыталась.

— Не злись на Нейл, дорогой мой. Мы всё берем на себя. Она тут ни при чём. — Взяв себя в руки, ответила Ариан. — Послушай меня. — мать подошла к старшему сыну, и её теплые руки протянулись к лицу Фэйна, не дав возможность опустить взгляд. — Мы с первого дня рождения Орина искали возможность помочь ему и себе нести эту ношу. Ты наш старший, любимый сын. Посмотри на себя, каким мужчиной ты стал. Ты взрослый, и сам можешь принимать решения. Вот и мы тоже приняли его. Цена Запретного Переплетения, может быть, и велика, мы не знаем, но любовь к вам ещё больше. У тебя всегда останутся близкие люди рядом.

Юноша семнадцати лет был бледен и тонколиц, с острыми скулами, прямым носом и серыми глазами, в которых сквозили задумчивость и холодная настороженность. Тёмные волосы мягкими прядями спадали до шеи. Фэйн посмотрел на Нейл и Тала сквозь прекрасные рыжеватые локоны своей матери. Раздался истошный крик из детской кроватки с последующим детским кашлем, в котором кровь вперемешку со слизью отыгрывали свою партию.

— Будь мужчиной, сынок. Ты гордость семьи Оренис. Полгода подготовки к этому дню не должны сгинуть в небытие. И мы без тебя не справимся. Нам нужна твоя помощь. — Спокойным, уверенным голосом произнес Тал.

— Вы хотите, чтобы я своими силами помог вам остаться калеками? В лучше случае... — Фэйн накрыл тёплые руки матери своими и медленно опустил их вниз, не выпуская из рук.

— Тогда Орин сможет узнать и прожить свою лучшую жизнь. И мы ему поможем в этом. При всём этом я тебя понимаю, я тоже не хочу оставлять наших родителей на произвол судьбы с последствиями запретных действий. — Вмешалась в разговор Нейл. Её руки были скрещены на груди. Тень девушки скользнула к кроватке младенца. — Но каждый раз, когда я смотрю на него, мне становится больно от того, что мальчик так и не сможет познать родительской любви. Не сможет узнать, что такое дружба, не увидит красивый закат с внуками. Я не знаю, смогу ли я вам как-то в этом помочь, но я постараюсь, — обратилась девочка к родителям. — Из меня, может, и не выйдет выдающаяся Зримая Вне, но я не оставлю вас с этим одних. Я люблю вас.

Лунный свет мягко проливался в детскую комнату, проникая через приоткрытое высокое окно с аккуратными деревянными рамами и гладкой, холодной на вид латунной фурнитурой. Створка была открыта ровно настолько, чтобы в комнату просачивался прохладный ночной воздух, принося с собой еле уловимый запах влажной мостовой и далёких садов. На широком подоконнике, отполированном до матового блеска, стояла простая керамическая кружка с водой. В тихой глади её поверхности дрожали блики лунного света, будто свет пытался пробиться куда-то вглубь, дальше, чем позволяла обычная посуда. На боковой стенке кружки тонкой, чёткой линией шла гравировка на латыни: старая надпись, означающая «Семейные узы». Она казалась особенно уместной этой ночью.

Комната сама по себе была обычной: низкий шкафчик у стены с аккуратно разложенными по ячейкам игрушками и книгами, пара полок с детскими сказками и простейшими чарами в мягких переплётах, маленький стол. На полу — тёплый ковёр с потёртым узором стилизованных созвездий и странных зверей, которых в обычном мире не существовало. При свете дня всё это выглядело бы уютно и буднично, но сейчас, в полутьме, каждый предмет будто замер в ожидании.

В воздухе стояла тяжёлая, вязкая тишина: не мёртвая, а наполненная решением, к которому все уже давно подошли, но всё ещё страшатся сделать шаг. Ожидание почти звенело, и даже лёгкое шуршание ночного ветра у окна казалось вторжением во что-то слишком личное.

У окна, в полосе лунного света, стоял Тал Оренис. Он был с чётко очерченным лицом, прямым носом и голубыми глазами, взгляд, который лишь казался спокойным, пристальным, а тёмные волосы спадали к вискам. Весь этот образ в лунном свете придавал Талу сдержанный и благородный вид. В руках уставшего мужчины была скрижаль с выведенным на ней Запретным Переплетением: свиток с чуть заметными светящимися рунами по краям. Его лицо резкими тенями перерезала луна: в глазах промелькнула тревога, упрямо скрываемый страх и безграничная любовь к семье. Правое плечо ныло и пульсировало острой, жгучей болью: следы подготовки к Переплетению, оставившие в мышцах и костях обжигающий отголосок Переплетений. Каждый вдох отзывался в плече толчком, но он не проронил ни слова: боль казалась слишком незначительной ценой.

Ариен стояла возле кроватки младенца Орина. Ещё мгновение назад её руки держал старший сын, но теперь она мягко высвободила пальцы из его ладоней, улыбнулась ему усталой, нежной улыбкой и медленно двинулась к кроватке, словно её ноги были налиты свинцом. На ней была аккуратная регалия Зримых Вне. Удобная и плотная ткань ложилась ровными складками. В небольшом кармане угадывался угловатый силуэт: там лежала вторая половина того самого свитка Запретного Переплетения.

Мать положила ладонь на кромку кроватки, провела пальцами по гладкому дереву, как будто пыталась запомнить это ощущение, и на мгновение закрыла глаза. В её лице отразились и страх, и надежда, и тихая мольба. Она не была уверена, что они поступают правильно, но единственное, в чём точно не сомневалась, — в готовности идти до конца ради своих детей.

Рядом стояла Нейл. Она, заметив, как прядь мамы почти полностью скрыла половину лица, аккуратно, почти нежно, убрала её за ухо. Нейл кивнула матери: коротко, решительно и по-взрослому, не по годам серьёзно. На ней была удобная подростковая пижама: мягкие шорты и футболка с забавным принтом магической лягушки: твари, способной хранить в себе до пятидесяти килограммов всякого хлама и при этом не становиться тяжелее ни на грамм. Такой рисунок выглядел бы смешно в любой другой вечер, напоминая о походах и шалостях, но сейчас, при холодном лунном свете, казался символом детства, которое эта ночь может сломать. Нейл, не отводя глаз от лица младенца, положила руку на кромку кроватки рядом с маминой — молчаливый жест поддержки.

Следом подошёл Фэйн. Он двигался уверенно, но в его шагах всё же чувствовалась скованность и внутренняя встряска. В руках он сжимал кольцо с цельным изумрудом в центре, по ободу которого шла тонкая линия узоров. Фэйн сам сковал это кольцо во время практики в кузне Академии — его первая попытка создать что-то значимое. Магической силы у кольца не было: тогда он ещё был слишком неопытен. Но теперь кольцо стало его личным талисманом, предметом, который он бессознательно перебирал пальцами, когда нужно было успокоиться и собраться с мыслями.

На нём была строгая регалия Зримых Вне, которая хорошо сидела по фигуре. По спине, почти незаметно, силуэт Фэйн а обвивала тонкая мантия: пережиток старых времён. От подобных вещей давно отказались в бою, считая их ненужной помехой, но он упрямо оставил эту деталь. В этом было что-то от его характера: приверженность традициям, желание помнить, откуда они родом. Под мантией пряталась простая регалия и кобура: узкий чехол, сейчас пустой, будто чего-то важного в этом вечере всё ещё не хватало.

Фэйн подошёл к кроватке со стороны головы Орина. Младенец, бледный, с натянутой кожей на крохотных щеках, поднял на него взгляд. В этих глазах — детская беспомощность, усталость и странная, непонятная взрослым глубина, как будто он чувствовал больше, чем мог выразить. На кромке его губ мутно поблёскивала вязкая слизь, в которой виднелась тонкая прожилка крови.

Он уткнулся руками в кромку кроватки, сжал её так, что, казалось, ещё мгновение, и пальцы с силой войдут в глубины дерева. После чего долго смотрел в глаза брату, не отводя взгляда, не позволяя себе моргнуть. Кольцо в его пальцах замерло.

К ним подошёл Тал. Лёгкое движение плечом отозвалось в нём болью, и он едва заметно поморщился, но всё так же не сказал об этом ни слова. Остановившись рядом с Фэйном, он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы облегчить дыхание, и положил одну руку поверх рук старшего сына, сжимающих кроватку: крепко, твёрдо, будто передавая ему часть своей решимости. Другой рукой Тал протянул Фэйну его Сакральный Предмет: Магическая палочка из чистого серебра, идеально отполированная, с едва уловимыми изящными линиями старинной работы.

Фэйн взял палочку и медленно убрал её в кобуру под регалией. Кольцо последовало во внутренний карман. Вся семья замерла вокруг кроватки, словно сомкнув живой круг. В их молчании не было пустоты: оно было наполнено взглядами, воспоминаниями, общей болью и верой. На краткий миг в комнате повисло ощущение единения: каждый из них по-своему боялся, но ни один не отступал.

Момент оборвался внезапно. Орин захрипел и закашлялся: коротко, с надрывом, так, что хриплый звук пронзил всех до дрожи. Слизь на его губах потемнела: стала густым, почти чёрным сгустком, который медленно вытек изо рта и лёг липким пятном на ткань. Воздух словно сжался.

Все поняли без слов: времени больше нет.

Пора браться за Запретное Переплетение.

***

В ту же самую ночь.

Сильва́рис.

Дом семьи Хербариусов.

— Пап, ты точно готов взять меня с собой? Я слышал, как вы с мамой долго ругались по этому вопросу. Если нет, я всё пойму. Я понимаю, может, шахта и слишком опасна для такого, как я. Но я хочу Вам отплатить добром. Помочь. — сказал Тарволд, разбирая свою кровать и готовясь ко сну.

— Такого, как ты? Ну-ка попробуй объяснить старику. — Дариан откинул уголок покрывала и присел на кровать.

— Ну, я же. Я же полукровка. А, как известно, стабильности в этом слове мало, — Тарволд взбил подушку и присел рядом.

— Ты ещё совсем молод и мало что можешь понять. У тебя всё впереди. Знаешь Хищных Астерок? — задумчиво спросил отчим.

— О, нет! Пожалуйста, не начинай! — усмехнулся юноша.

— Мне вчера привезли исследования по ним. В них, как оказалось, тоже есть процент чужеродного ДНК птицы, что вымерла около полусотни лет назад. И когда из земли появляется только росток Хищной Астерки, она тоже не стабильна, у неё нет зубок, и она крайне уязвима, поэтому в этот момент ей нужна забота, для того, чтобы окрепнуть. Ну и чтобы у неё отрасли зубки: наследие хищной птицы. — Дари задумался. — Как они скрестились до сих пор, не понятно. Наверняка было какое-то стороннее влияние. Удивительная живность.

— Я — Астерка, я понял. Спасибо тебе, пап.

— Хищная Астерка. — Рука отчима приняла форму пасти и укусила мальчика за ногу. В эту ночь смех пропитался внутрь шатких стен семьи Хербариусов.

— Лиа уже давно спит, и тебе пора, сынок. Завтра будет важный день. — укрыв одеялом Тарволда, отчим выключил свет.

Сон пришёл быстро. Тарволд погрузился в мир Морфея с мыслями о Астерках, семье и будущем.

***

Тем же часом. Мне́мора. Дом Оренисов.

— Все готовы? — Голос Ариен был наполнен уверенностью. Ни одного лишнего действия. Вокруг были обрывки свитков, черновики и чары, покрывающие комнату зеленоватой дымкой. Вокруг кроватки на полу, под тёмным ковром были вырезаны древние символы и слова, которые обрамляли по контуру эти загадочные знаки.

— Нет! Я до сих не до конца понимаю, что нужно делать мне, — ответила Нейл, сидя на кресле в полумраке.

— Хорошо, попробую немного иначе. Нейл, ты разожги свечи и расставь их по комнате. Ровно девять штук, рисуя равносторонний десятиугольник. По всей площади комнаты. Ариен и я начнём читать Запретное Переплетение по свиткам. Через наши Сакральные Предметы должен пройти слившийся магический поток из Чертога Забвения и нашего внутреннего потока, образуя единый контур чистой энергии. Тут понадобится «Барьер Девяти свечей». Для этого ты и нужна, Нейл. Ты должна сдержать волну от Запретного Переплетения. Когда появится контур из объединённого потока меня и Ариен, то он будет не стабильный. Это мы поручаем тебе, Фэйн. Ты должен стабилизировать луч своим Сакральным Предметом и перенаправить его в сторону Орина. Дождаться окончания Запретного Переплетения, — Ровно, чётко, как на уроке, продиктовал Тал, закатывая рукава.

— Что дальше? — Спросил Фэйн. Серебряная палочка проскрипела в его кулаке.

— А дальше всё. Мы сами не знаем. По тому, что мы изучили и подготовили, в этот момент должно всё закончиться. Но вот, что я точно знаю — у нас всё получится. — Ответила Ариен, доставая свой свиток со второй частью Запретного Переплетения.

— А зачем тут этот зелёный дым? — Спросила Нейл. Шея девушки затекла, поэтому ей то и дело приходилось её разминать.

— Это «Туман Концентрации». Он помогает сосредоточиться на чём-либо, стимулирует умственную деятельность. — прозвучал голос Фэйна. — Я слышал о нём, но никогда не видел это Переплетение вживую. Родители хорошо подготовились.

В детской комнате уже не осталось ни одного тёмного угла: всё было подготовлено к Запретному Переплетению.

Нейл медленно, почти ритуально расставила девять свечей по периметру комнаты, выверяя расстояние между ними так, словно от этого зависела судьба всего мира. Свечи были сделаны из тёмно‑бордового воска с вкраплениями серебристых крупиц. Мгновение спустя свечи вспыхнули от спички в руках девочки не привычным жёлтым, а густым красным огнём. Из каждого пламени стали вылетать искры: не просто огненные точки, а крошечные магические символы, слова и знаки, которые на мгновение зависали в воздухе, мерцали алым и таяли, оставляя шлейф из рубиновых линий.

Когда все свечи зажглись, воздух между ними содрогнулся, словно вдохнул. По полу, стенам и воздуху пробежала волна едва слышного звона, похожего на перезвон тонких стеклянных колокольчиков. Из этого звона начал вырастать барьер. Сначала он выглядел, как лёгкая дрожь воздуха, как марево над раскалённым камнем. Потом стал сгущаться, очерчивая невидимую стену по периметру девятиугольника с вершинами из свечей. Прозрачный, почти невесомый, он тем не менее ощущался каждой клеточкой кожи. Магический щит мерцал перламутровыми переливами. Если подойти ближе, можно было заметить, как по его поверхности медленно скользят узоры: круги, спирали, трещинки‑молнии, возникающие и исчезающие.

Войти внутрь девятиугольного щита можно было без сопротивления, словно проходя через лёгкую дымку, но при попытке выйти стены щита тут же наливались тяжестью, словно стекло сгущалось и хватало за кости. Эта магическая конструкция не имела своего запаса сил: она не умела накапливать энергию. Она жадно, непрерывно тянулась к источнику: внутреннему потоку магии того, кто её сотворил. Невидимая нить тянулась от Барьера прямо к Нейл. Пока в ней было достаточно сил, Барьер жил, переливался, звенел. Стоило ей ослабеть или отвлечься — он бы погас, рассыпавшись в воздухе, как стеклянная пыль.

Нейл стояла чуть поодаль, близко к стене, чтобы не задеть свечи. Её губы беззвучно шевелились, пальцы сжаты, взгляд упрямо прикован к сияющему эннеагону. В правой руке она удерживала свой Сакральный Предмет: тонкую серебряную закладку от её дневника. Закладка была больше, чем просто полоска металла: узкая, вытянутая, с заостренным кончиком. Вдоль всей её длины шли вырезанные микроскопические символы. На верхнем краю закладки был маленький декоративный элемент: стилизованное око, обрамлённое листьями плюща. Внутри этого глаза был вставлен крошечный камень.

Когда Нейл сосредотачивалась, символы на закладке вспыхивали бледно‑серебряным светом, по их линиям словно текла живая магия. Закладка чуть вибрировала в пальцах, откликаясь на её мысли, помогая удерживать структуру сдерживающего Переплетения. Иногда по серебру пробегали тонкие волны света, летящие от кончика к камушку — и обратно.

«Туман Концентрации» был не плотный, а лёгкий, невесомый, словно разбавленный изумрудный туман. Дымка висела на уровне груди и головы, покрывая всё пространство комнаты тонким слоем. Каждый вдох делал сознание яснее, лишние мысли будто вжимались куда‑то на задний план, оставаясь за пределами круга внимания. Туман мягко касался кожи и не оседал, непрерывно вращаясь в комнате в едва заметных спиралях.

Фэйн стоял за пределами стен щита, в исходной стойке Зримого Вне, как его учили в Академии: ноги на ширине плеч, корпус слегка подан вперёд, плечи напряжены, руки опущены, но готовые в любой момент подняться. Он ловил каждую вибрацию воздуха, каждое изменение в свете. Ничто не могло ускользнуть и пройти мимо.

Родители, Ариен и Тал, находились внутри перламутрового щита. Их шаги по скрипучему полу звучали глухо. Они подняли вверх свои Сакральные Предметы.

У Тала в руке была серебряная курительная трубка: тяжёлая, искусно выкованная вещь. Ее мундштук был гладким и чуть изогнутым, словно подстраивающимся под ладонь хозяина. Чаша трубки была покрыта гравировкой: переплетённые тропы, дорожки, расходящиеся и сходящиеся, уходящие ввысь и вниз, местами стилизованные под корни и ветви. По краю чаши тянулся ободок с мелкими символами, едва заметными при обычном свете. Внутри чаши лежал тёмный, незагораемый табак: на деле особые травы, не нуждающиеся в огне, а откликающиеся только на магический импульс владельца. На стыке мундштука и чаши было крохотное углубление, в котором поблескивала вкрапленная капелька чернёного серебра.

У Ариен в руке была серебряная вязальная спица: тонкая, идеально выровненная, с острым, как игла, кончиком. Вдоль всей спицы шёл переплёт выгравированных нитей, словно кто‑то изобразил прямо на металле узор будущего вязания. На тупом конце спицы был небольшой утолщённый шарик в виде капли, в которой застыл крохотный синий камень, похожий на застывшую слезу. При малейшем движении руки Ариен казалось, что этот камень дрожит и мерцает, реагируя на её эмоции и мысли.

Тал и Ариен переглянулись. Их лица были напряжены, в глазах — страх, решимость и отчаянная любовь. Они одновременно сделали глубокий вдох. Зеленоватая дымка медленно втянулась к их ртам и носам.

И они заговорили вместе, голоса слились в один, узнаваемый для старых языков ритм:

— Per tropa ascensionis nos iter carpimus,

Per vias occultas ad sanationem redimus.

Regressus sit sine ruina,

Recursus sine perditione,

Sed luctu signetur pretium amoris.

С первыми словами Запретного Переплетения воздух сжался. Из ниоткуда, прямо над кроваткой Орина, разорвалось пространство: сверху рухнул оглушительный столб света. Он не просто упал, а вонзился в комнату, пробивая туман и тьму. Рёв от потока света был похож на грохот шторма и пение ветра одновременно.

Из этого могучего потока света отделились два луча. Один — чуть более густой, с лёгким дымчатым оттенком, потянулся к трубке Тала. Свет прошёл сквозь чашу трубки, зацепился за резной орнамент и стёк по мундштуку к его ладони. Поток протиснулся в руку Тала, дрожа под кожей, как живой раскалённый металл, прошёл по предплечью, локтю, плечу, упершись в сердце, а потом словно прорезал его насквозь, уходя дальше, в самую душу.

Второй луч, тонкий и с синим отливом, потянулся к вязальной спице Ариен. Он вошёл в спицу через каплю‑камень на конце, заставив её вспыхнуть ослепительным синим. Поток побежал по выгравированным нитям‑узорам, стёк к руке Ариен, прошедший по коже тонкой обжигающей линией. Он прошёл в её сердце мягче, чем в Тала, но глубже, вырывая изнутри тончайшие нити чувств.

Два луча, пройдя через них, прорезали их тела, их поток, их души и соединились снова над кроваткой Орина, сомкнувшись в треугольник. Вершины треугольника были там, где находились трубка, спица и поток чистой энергии прямо из Чертога Забвения. Внутри светового треугольника, в самом центре, стояла кроватка Орина, залитая ярким сиянием.

Плач младенца резко усилился. Энергия треугольника, становясь всё плотнее, начала буквально рвать реальность комнаты. Стены пошли трещинами. Предметы: игрушки, книги, одеяла, подушки, стулья — оторвались от пола и взлетели, завертелись в хаотическом вихре. Они ударялись о потолок, стены, пол, отскакивали, крутились, описывая сложные траектории.

Одна из тяжёлых книг сорвалась с полки особенно резко. Её закрученный вихрем корешок сверкнул золотым тиснением, прежде чем книжный угол с силой врезался Нейл в висок. Удар был глухой. Голова Нейл дернулась в сторону, глаза на миг потемнели. По коже у виска потекла тонкая, но яркая струйка крови, сразу окрасив прохладную кожу. Она пошатнулась, колени дрогнули, и Переплетение «Барьер Девяти Свечей» на миг дёрнулось, Переплетение ослабло, исказив чуть заметный барьер.

Однако «Туман Концентрации» обволакивал её голову и грудь плотнее, чем других. Зелёные вихри тумана сжались вокруг неё, словно руки, не давая сознанию провалиться в темноту. Мысли, на миг рассыпавшиеся, снова собрались в точку. Боль, стук в виске, вкус крови во рту — всё ушло на задний план. Символ на серебряной закладке вспыхнул ярче, и магический щит дрогнул, укрепив своё положение.

Комната гудела, как огромный колокол. Пол под ногами вибрировал, стены дышали, будто дом был живым существом, которое задыхалось под напором магии. Свет от потока был настолько ярким, что у Фэйна заслезились глаза. Из‑за слёз и слепящего сияния мир превратился в светлое месиво, где предметы были лишь смутными тенями. Он почти ничего не видел, только силуэты и вспышки.

Сквозь этот грохот и слепящий свет до него прорезался крик родителей, словно вырванный из-под толщ воды:

— Ну же! Чего ты ждёшь?! Возьми палочку и стабилизируй этот поток! После мы закончим со второй частью Запретного Переплетения, направь поток на Орина. Скорее!

Слова ударили по нему, как по нерву. Фэйн стиснул зубы, моргнул, пытаясь хоть немного прочистить взгляд. В расплывающемся свете он увидел, как Нейл шатнулась, опираясь на невидимую тяжесть, но не падая. Вихрь предметов с рёвом мчался вокруг. Он дважды еле увернулся от пролетающего в дюймах от головы стула и от крутящейся коробки с игрушками.

Рука машинально нашла кобуру за спиной, схватила свой Сакральный Предмет в виде палочки. Серебро было знакомым и родным, прохладным в ладони. Фэйн поднял палочку, напрягая все мышцы, и выкрикнул заветное сочетание слов:

— Pacatio Chaos!

Переплетение сорвалось с его губ и впилось в поток. Сакральный Предмет в его руке дрогнул и словно тяжело потянул вниз, как будто через него хлынул поток воды. То, что прежде было вскипевшей, разрывающей всё энергией, начало медленно меняться.

Свет перестал быть рвущимся во все стороны шипящим взрывом. Он стал текучим. Вихрь превратился в стремительный, но упорядоченный поток. Энергия потока начала выглядеть, как гигантский водопад, ниспадающий сверху на кроватку Орина, но пока ещё удерживаемый в треугольнике. Поверхность света стала гладкой, как стекло, но под этим стеклом бушевало невиданной силы течение. Внутри светового водопада можно было различить слои: более светлые и более тёмные — они мягко перетекали друг в друга, как медленные волны в глубоком море. Вся эта масса света дышала плавно, ритмично, словно её подогнали под единый сердечный ритм.