Спираль. Осколки рассвета

Ди вскочил как ошпаренный. То, что началось как пьяное бахвальство Питера, превратилось в мерзкую провокацию Никки и циничный план разврата от Кайры. Фото Розы в его руке казалось теперь не просто картинкой, а мишенью, испачканной их грязными фантазиями и отпечатками пальцев. В груди что-то клокотало — смесь ярости и того самого стыда, который он давно забыл.

— Заткнитесь! Все, блять, заткнитесь! — заорал Ди, перекрывая смех Никки и хихиканье Кайры. — Кайра, — он повернулся к ней, криво усмехнувшись. — Ты сейчас разлилась сладким ядом про соблазн, а сама трахаешься с кем попало за дозу или новые сапоги. Помнишь того лысого дилера в прошлом месяце? Тот, что вонял псиной? Ты ему отсасывала в подворотне за пакетик кокаина. Так что не учи меня, как «использовать» женщин. Ты сама товар.

Кайра открыла рот для ответной язвы, но Ди уже перевел взгляд на Никки, который все еще хихикал, потирая лезвие ножа.

— Никки, — голос стал ледяным, — а тебе вообще кто-то кроме Кайры согласился дать? Или ты до сих пор молишься на то прошлое Рождество, когда она сжалилась? Ты тогда бормотал — «К-Кайра, а это точно не грех? А Сатана не рассердится?» — Ди передразнил его дрожащий, юношески-сдавленный голос. — Она же потом всем рассказывала, как ты краснел и спрашивал «а куда его, блять, вставлять?»!

Никки побледнел, потом резко покраснел, как школьник, пойманный на краже.

— Это было духовное единение! — он вскочил, размахивая ножом так, что лезвие сверкнуло у самого лица Ди. — Ты ничего не понимаешь! Мы слились в экстазе хаоса!

— В экстазе твоей неопытности, — парировал Ди холодно. — Без Кайры ты бы так и остался девственником, помешанным на рунах и мастурбирующим на картинки из Сатанинской Библии.

— Питер! — он резко развернулся к философу, который попытался занять нейтральную позицию у стены. — А ты все еще дрочишь на фото бывшей? Или уже переключился на своего научрука, который ее трахнул? Как там его зовут? Профессор Джексон? Представляю, как ты стонешь его имя по ночам! И ты смеешь мне про СПИД и мораль лекции читать?

Питер нахмурился, но бутылка в его руке дрогнула. Щеки покрылись нездоровым румянцем.

— Лучше, чем спать с кем попало, — пробормотал он, избегая взгляда.

— О, это сильно, — Ди язвительно улыбнулся, широко раскинув руки, будто представляя публике клоуна. — Особенно от человека, который в прошлом месяце просрал всю зарплату и умолял меня: «Ди, дай на виски, я сдохну без нее!» А потом рыдал в подушку, вспоминая, как она пахла… «фрезиями и предательством», кажется?

Он сделал шаг назад, окидывая их всех тяжелым взглядом. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только шипением магнитофона.

Воздух сгустился, тягучий и неловкий. Даже Кайра перестала ухмыляться. Ди чувствовал горечь во рту — горечь от их мерзости, от своей собственной грязи, которую он только что выплеснул наружу, и от осознания, что он, по сути, прав. Он окинул их взглядом — растерянного Никки, мрачного Питера, злящуюся Кайру. Они были его отражением. Его семьей.

— Слушайте, ублюдки, — его голос был хриплым, но уже без крика. Он поднял смятую фотографию Розы, разгладил ее ладонью, стряхнув невидимую грязь. — Да, я трахаю кого попало. Стриптизерш, фанаток, Мэри… Кайру, когда она не спит с вами, — он посмотрел прямо на Кайру. — И да, я не стыжусь. Это жизнь. Наша жизнь. Грязь, дерьмо, похоть — наш мир. И я вас всех тащу на себе. Кто достает налоксон, когда один из вас, — он бросил взгляд на Никки, — решает, что героин — это круто и «расширяет сознание»? Кто оплачивает ремонт гитар, которые вы, — взгляд на Никки снова, — разбиваете в припадках «творчества»? Кто убирает блевотину после ваших запоев? Кто кормит вас, когда вы проебали все деньги? Кто звонит вносит залог, когда вы в участке? Я! Потому что вы — моя семья. Ебанутая, вонючая, но семья.

Все в комнате замерли. Питер перестал жевать резинку, его глаза, широко раскрытые, были прикованы к Ди. Никки уставился в пол, его нога бешено подрагивала.

— И да, Дерек — тоже моя семья. Кровь, блять. Как бы я его не ненавидел, как бы он меня не презирал — он мой брат. А Роза… — Ди посмотрел на фотографию в своей руке, на улыбающееся лицо, на котором Питер оставил жирный отпечаток. Его голос неожиданно сдавило. — Она теперь тоже семья. Сестра. Понимаете, еб вашу мать? Сестра.

Тишина натянулась, как струна перед обрывом. Даже Никки затих, уставившись на Ди расширенными глазами. Кайра замерла с сигаретой на полпути ко рту, ее циничная маска на мгновение сползла, обнажив что-то похожее на удивление. Питер молча смотрел в пол, бутылка виски забыта в его руке.

— Хочу ли я ее? — Ди выдохнул вопрос, который висел в воздухе.

Голос был хриплым, но невероятно тихим после недавнего крика. Он посмотрел на фотографию в своей руке. На Розу. На ее улыбку, которую не смогли запачкать ни грязь у Билли, ни похабные шутки его «семьи».

— Да, блять. Хочу. Каждый день с того проклятого ужина. Вы видели ее? Любой мужик захотел бы. Она… — его голос сорвался, когда всплыло воспоминание: Роза в белом костюме, подчеркивающим каждый изгиб — узкую талию, округлые бедра, ту самую линию, от которой у него перехватило дыхание за столом. — …она красивая. Не просто симпатичная — совершенная. Каждый чертов изгиб будто выточен специально, чтобы сводить с ума. А когда двигается… — Ди резко сглотнул, — …как будто танцует, даже когда просто идет через комнату. А ее волосы? Блять. Как жидкое золото. И пахнут… не знаю, чем. Не духами. Чем-то теплым. Как печенье с корицей, которое мама…

Он резко оборвал себя. Встал, нервно зашагал по комнате, сбивая ногой пустые банки:

— И да, — ткнул пальцем себе в грудь, — здесь, внутри, сводит, когда она смотрит. Эти глаза… медовые, блять, прозрачные. Как будто она видит не эту… — он махнул рукой вокруг, демонстрируя грязные стены, — …вонючую оболочку, а того парня, который когда-то играл на рояле и верил в какую-то хуйню. Поэтому я хочу ее. До дрожи.

Кайра фыркнула, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Питер молча налил ему виски. Ди отпил, но не залпом, а медленно, словно пытаясь смыть ком в горле.

— Но я не пересплю с ней. Никогда. Потому что это не просто шлюха. Это — Роза. Невеста моего брата. Сестра. По крови или нет — неважно. Она его выбрала. Его мир. Его чистоту. И предать его… — Ди резко выдохнул, будто выплевывая яд. — …значит стать тем самым ублюдком, каким меня всегда считали. Я и так уже в дерьме по уши. Но есть черта, которую я не переступлю. Не запачкаю ее своей грязью. Не превращу в еще один пошлый анекдот для этой помойки. Она… светлая. И этот свет — единственное, что напоминает, что не все в этом мире — говно. Я не дам вам, и уж тем более себе, это потушить.

Он положил фотографию на стол, но не в грязь, а аккуратно, будто клал реликвию.

— Все. Тема закрыта. Кто еще слово про нее ляпнет — получит в ебальник. Ясно?

Никки кивнул, быстро отводя глаза. Питер пробормотал что-то невнятное. Кайра лишь пожала плечами, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на… уважение? Или просто удивление.

Ди развернулся и шагнул в ванную, захлопнув за собой дверь так, что задрожали стены. Зеркало, забрызганное черной краской и зубной пастой, встретило его расплывчатым отражением. Бледное лицо, впалые щеки, тени под глазами, похожие на синяки. Волосы — хоть и чистые, но все равно торчащие в разные стороны. Губы — тонкая жесткая линия. Шрамы. Пирсинг. Размазанная подводка.

Ублюдок. Отброс. Выживший.

Он уперся руками в раковину, покрытую ржавыми подтеками. Закрыл глаза. И вдруг…

Представил.

Ее. Розу.

Не в похабных фантазиях Никки, не в циничном плане Кайры. Она стояла перед ним в ванной, здесь, среди плесени и разбитой плитки. В своем белом костюме. Чистая. Сияющая. И она… улыбалась. Не соблазнительно. Не жалостливо. По-родственному. Как в тот вечер на пороге дома Дерека, когда обняла его, не обращая внимания на грязь на косухе.

Он почувствовал, как ее руки обвивают его шею. Легкие, уверенные. Не как у Кайры — цепкие, требовательные. А как… как у матери в далеком детстве, до того, как все пошло под откос. В его ноздри ударил запах — не духов, а чего-то теплого, печеного. Корицы? Шоколада? Запах дома. Того, которого у него никогда не было.

В груди что-то сжалось — больно и сладко одновременно. Комок подступил к горлу. Он стоял, не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий мираж. Чтобы не вспомнить, что он здесь один. Что его касается только холодный край раковины и собственное отражение — потрепанное, озлобленное, одинокое.

— Блять, — прошептал он в тишину, опуская голову. Голос сорвался. В глазах предательски запершило. Он быстро провел рукавом по лицу, смазывая подводку в грязную полосу. — Зря, сестренка… Я же все равно тебя запачкаю. Просто… не так, как они думают.

Он машинально потрогал воротник косухи — там, где остался след от ее объятий, давно стертый грязью и потом, но почему-то все еще ощутимый на коже. Как шрам от чего-то хорошего.

Семья.

Он резко отвернулся от зеркала.

— Никки! — рявкнул он, распахивая дверь ванной. — Звони Джо, блять! Концерт через час! Если он опять вмазался с Джесси, я ему яйца откручу! Кайра, ищи хоть одну чистую футболку! Питер… просто не блевани на сцене, ладно?

Он отвернулся, поднял свою гитару. Его пальцы бесцельно перебирали струны, но мысли крутились вокруг одного — вокруг ее улыбки, ее рук, поправляющих его воротник.

«Сестра», — пронеслось в голове с горькой усмешкой, пока он сжимал медиатор из старого пенни. Треснувший череп (который на нем выгравировал Никки) нахально подмигнул пустыми глазницами. — «Моя чистая, невозможная сестра».

Глава 4

Стены «К17» пропитались запахом травки, пивом и амфетаминовым потом. Клуб был как адская сауна: кондиционер умер еще в 79-м, а вентиляция работала на сигаретном дыме. На стене за барной стойкой висел телевизор Panasonic с треснутым экраном — показывал новости про СПИД и «крэк-эпидемию», но звук заглушали гитары.

Неоновый крест над сценой яростно дергался в конвульсиях, разрывая такт диссонансными вспышками — алый свет хлестал по лицу Ди, заставляя щуриться. Под ногами хрустело, как будто он шел по черепам: окурки, осколки винила, пробитая зажигалка. Кто-то вчера в адреналиновом угаре разнес бар — теперь за стойкой зияла дыра, словно вырванный клык.

Ди впился пальцами в микрофон, выкрикивая строчку из «Героиновых сердец» — горькая ирония, учитывая тот факт, что он каждую смену делал все, чтобы эти «героиновые сердца» снова забились. Он машинально потрогал карман джинсов, проверяя, не торчит ли там жгут, и только потом вспомнил: сегодня он не дежурит. Никки стоял на краю сцены, изгибаясь в почти религиозном экстазе, как заземленный провод, его крашеные в черный волосы тонули в дыму. Из кармана кожаных штанов Никки вытащил куриную лапку — трофей с ночного ритуала — и швырнул ее в толпу. Фанаты взревели, рвя ее на клочья, словно святые дары.

И тут он увидел ее.

Розу.

Ди споткнулся о провод, едва не снося барабанную установку.

— Соберись, уебок! — рявкнул Питер, швырнув в него палочкой.

А ведь начиналось все нормально — они приехали в клуб вовремя, почти трезвые и в полном составе. Сыграли большую часть песен из сет-листа115. Рыжая девчонка в сетчатом топе бросила на сцену лифчик — розовый, с кружевами. Ди подмигнул ей, ухмыляясь. Сиськи у нее были что надо. Этой ночью он обязательно рассмотрит их получше.

Но тут появилась она.

— Сожги этот город, брат! — завыл Никки, рванув струну так, что посыпались искры, но Ди его уже не слышал.

Странно вообще, как он сразу ее не заметил. Она снова была в белом. Тонкая блузка с рюшами делала ее совсем маленькой и хрупкой. С заколотыми наверх волосами, Роза была чужой здесь. Она стояла у барной стойки и смотрела на них. Словно ждала чего-то. Ее белый шелк светился в ультрафиолете, как погребальный саван на дискотеке упырей. Но что поразило Ди больше всего — ее абсолютное спокойствие.

Ди замер, вцепившись в микрофон, — даже сквозь вой гитар он услышал, как хрустнул ее каблук, наступивший на шприц. Как хруст кости. Рефлекс парамедика заставил его шагнуть вперед, но Никки выдрал из гитары аккорд, и толпа взорвалась, словно вскрытый гнойник.

Как она их нашла? И зачем?

— Кайра, блять, я тебя микрофоном выебу!

Толпа довольно засвистела. Блондинка с прической как у Дебби Харри задрала майку с логотипом «Blondie»116. Ди машинально заценил ее сиськи, мельком отметив, что у рыжей явно лучше. И только потом осознал, что заорал на Кайру в микрофон. Кто-то из толпы закинул на сцену набитый таблетками презерватив. Ди зло пнул его ногой. Презерватив отлетел к барабанам, и горсть разноцветных таблеток рассыпалась по сцене, запрыгав под ногами, как леденцы. Но Кайры нигде не было видно, хотя обычно она торчала в первых рядах со своим гребаным «Polaroid». Визг этой серой штуковины был слышен даже сквозь вой гитар.

Сука! Сука! Сука Кайра вовремя смылась! Только от нее Роза могла узнать, что они сегодня выступают.

Роза подняла бокал с коктейлем «Голубая лагуна»117 — напитком для яппи, который бармен наливал только ради издевки. Но Роза даже не притронулась к нему. Длинные пальцы обхватывали ножку бокала, но не для того, чтобы поднести к губам, а скорее как якорь, удерживающий ее в этом бушующем море. Стекло было чистым, без следов помады, конденсат стекал по нему ровными каплями, не тронутый ни одним глотком. Она смотрела на сцену. Не кричала, не прыгала, не курила. Просто смотрела.

Ди снова взглянул на Розу и с трудом удержался, чтобы снова не выругаться. Она выглядела так, будто пришла из другого мира и стояла в клубах дыма, словно светлый луч среди мрака. Он отчаянно захотел спрыгнуть со сцены и увести ее наконец из этого дерьма.

— Трахнем Сатану! — завыл Никки, прижимая гриф гитары к члену. — А ты, Ди! — он указал на него своим крестом. — Ты засадишь им всем по самые гланды!

«Секс с Сатаной». Его любимая песня. Они сварганили ее с Никки на кухне, после первой в жизни затяжки крэка. Черт, тогда их вывернуло наизнанку. Никки за пару часов набросал текстов на три альбома — бредовых, даже для их уровня.

Помнится, в ту же ночь… Пока Никки, краснея до корней волос и нервно роняя мел, пытался вывести пентаграмму на линолеуме кровью из порезанного пальца (где-то вычитал, что так «правильнее»), Ди трахал Кайру прямо на этом священном для Никки символе. Она орала так, будто ее и правда режут, а не трахают, подбадривая Никки: «Давай, сатанист ебаный, черти ровнее! А то твой демон споткнется!».

Потом, когда Ди отполз к стене, запыхавшийся, а Кайра затянулась сигаретой, лежа посреди почти ровного пятиугольника, Никки, все еще красный, как рак, и нажравшийся до зеленых чертиков, вдруг решил, что ритуал требует завершения. Он схватил ритуальный нож (кухонный тесак, согнутый от попыток открыть им банки) и, заикаясь от возбуждения и страха, объявил: «Д-дух Асмодея требует ж-жертвы! П-принесем ему ш-шлюху!»

Ди — захлебываясь истеричным смехом от адреналина и вещества — вдруг решил, что это гениально. Его обычное «отвали» утонуло в наркотическом угаре.

Они с Никки, хохоча как ненормальные, попытались привязать Кайру к стулу скотчем, пока она материлась и швыряла в них окурками. Ди больше спотыкался и ржал, чем реально помогал, его пальцы без конца скользили по скотчу. Жертвоприношение сорвалось, когда Кайра лягнула Никки в пах, а он, скорчившись, блеванул ей на ноги. Ди, увидев это, рухнул на пол и закатился новым приступом дурацкого смеха, совершенно забыв про «духа Асмодея».

Впрочем, все кончилось тем, что Кайра так и не свалила из их квартиры. Более того — она цинично присвоила себе комнату Никки, начав таскать туда всяких отморозков. А Никки, краснеющий и заикающийся при виде ее полуголых «гостей», был вынужден перебраться в закуток к Питеру, завесив свой угол простыней с намалеванной козлиной головой Бафомета118. Его первая попытка ритуального жертвоприношения обернулась изгнанием.

— Смотрите! — пронзительно засвистел Никки, вскрывая бритвой ладонь. — Кровь для князя тьмы!

Алая струя брызнула на гитару. Никки провел по струнам окровавленными пальцами, выдавая звук, похожий на крик затравленного зверя. Его глаза закатились, показывая белки, а изо рта вырвалась пена — то ли фейковый припадок, то ли настоящая одержимость.

Одержимость Никки передалась Ди. Музыка заполнила его, и он начал петь, но в этот раз слова звучали иначе. Неправильно, ненормально…

Гитара Никки взвыла. Ди вдохнул — воздух пахнул пережженным усилителем и… ромом. Сладковато-терпким, удушающим, как в том баре на 53-й, где он чуть не сгорел заживо. Его голос звенел на октаву выше обычного, будто кто-то подкрутил ручку скорости на магнитофоне.

Соло. Струны визжали гвоздями по стеклу. Ди зажмурился и шагнул вперед — пол прогнулся, липкий от чего-то теплого. Не пива. Кровь? Не смотреть вниз. Не смотреть.

Вдох! Ди вцепился за микрофон. Боль!

Ди упал на колени, ловя в воздухе обрывки:

— Дэниэл Баркли? Меня зовут Розмари Стоун, я невеста Дерека…

— Сыграй… пожалуйста…

— Ты играешь… как будто завтра… не существует…

Толпа превратилась в месиво из кожаных курток и неоновых браслетов. Он прыгнул. Толпа расступилась. Ноги увязли в чем-то вязком. Не смотреть вниз. Смотреть только на нее.

Ее губы оказались липкими от сахарного сиропа. Ди впился в них, сдирая зубами помаду, сорвал с нее чертову блузку, растрепал идеальную прическу. Сладость. Боль. Он укусил ее за губу, и кровь смешалась со вкусом рома — или это его собственная губа? Ди лизнул уголок ее рта — вкус крови и внезапно кокса. Ее руки обвили его шею, пальцы впились в затылок, притягивая ближе.

Аплодисменты грохнули, как обвал в метро. Ди схватился за микрофонную стойку. Его губы жгло — он провел языком по нижней губе, нащупав знакомый шрам от потасовки в «CBGB».

Звук вернулся рывком — свист блондинки, хриплый смех Никки, лязг пустой бутылки о пол. Ди моргнул. На ладони дрожал обгоревший медиатор — треснувший череп смотрел на него пустыми глазницами.

Роза стояла у бара. В трех метрах. Нет — в десяти. Ее белый костюм сливался с отсветом неона, волосы аккуратно убраны. Никаких следов его пальцев. Никакой крови на губах.

Боль вонзилась в язык — он прикусил его, пытаясь вернуть сладость того поцелуя. Кровь оказалась реальной.

Он доиграл концерт, механически выкрикивая строчки про героин и анархию, будто читал инструкцию к дефибриллятору119. Никки окончательно раздолбал гитару, а Питер тыкал в него палочкой за пропущенные куплеты.

Когда последний аккорд смолк в грохоте барабанов, к Ди тут же подошел менеджер клуба — тощий тип в коже и с цепью на груди — и сунул ему в руку тонкий, но ощутимый конверт.

— Твоя доля. Не пропивай сразу, — хрипло бросил он, растворяясь в дыму. Ди сунул конверт во внутренний карман куртки, не глядя, но груз бумажек прижался к ребрам, как обещание завтрашнего завтрака. Утро без денег было позади.

В бывшем чулане для швабр, который все гордо и с издевкой именовали «гримеркой»120, Никки, как всегда, швырнул пустую бутылку об пол, крича: «Это для Рейгана, уебка! Слава Сатане!». Питер, сидевший на ящике из-под пива, уже изрядно наклюкался и бессмысленно уставился в стену в стену, на которой чьей-то помадой было выведено «NO FUTURE». Он пытался затянуться сигаретой, но она давно погасла.

На продавленном диване, из которого клочьями лез грязный поролон, валялся Джо и крутил в руках кассету с надписью «Репетиция 28.10»

— Ты похож на говорящий труп, — он швырнул Ди банку теплого пива. Тот поймал ее и сделал долгий глоток, машинально, почти не чувствуя вкуса. — Вчерашняя смена была жесткой? Или опять Кайра выебла тебя до дыр?

На единственном подоконнике с выбитым стеклом, залепленном изолентой, сидела Джесси. Она курила самокрутку, и ее рыжие волосы, собранные в беспорядочные пучки а-ля Боуи121, казались единственным ярким пятном в этой серо-коричневой клоаке. Ее хищный взгляд скользнул по Ди, выискивая слабину.

— Кайра сказала, ты милую сестренку приволок, — Джесси ухмыльнулась, выпуская идеальное кольцо дыма. — Интересно, из какой параллельной вселенной? Потому что в нашей, в Шорт-Хиллз, у тебя, как мы оба помним, сестер не водилось. Никогда. Не похожа на твой тип, кстати.

— Она не мой тип, — рявкнул Ди, намеренно громко, чтобы заглушить голос в голове: Ложь. Ложь. Ложь. — Где Кайра?

— Свалила с каким-то чуваком — сам так себе, но футболка! — Джесси лениво затянулась, ее взгляд на секунду оживился, как у художника, изучающего диковинный экспонат. — Криво нарисован перевернутый Энди Уорхол с подписью «POP IS DEAD»122, — она смаковала абсурдность принта, ухмыльнувшись, и передала косяк мужу. После травки она всегда становилась душкой, но сейчас в ее глазах светился чистейший яд. — А вот к твоей милой родственнице… — она язвительно подчеркнула это слово, — …Дон уже клинья подбивает. Говорит, пахнет как ангел в борделе. Гляди, уведут твою куколку.

Никки рисовал кровью из своих порезанных рук крест на щеке, бормоча что-то о «жертве Астарте»123, но Ди уже выскочил в коридор, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

На сцене орали какие-то позеры. Солист в обтягивающих красных кожаных штанах визжал так, будто его действительно кастрировали. Ди сжал кулаки — он бы с удовольствием помог этому беловолосому ублюдку избавиться от лишнего. А лишнего у того, по мнению Ди, было предостаточно.

Роза все еще стояла у бара, белая блузка сияла под тусклым светом неоновых ламп, как маяк в этом ублюдском море кожаных курток и потных футболок.

Дон МакГит, в косухе с нашивкой «AC/DC», облокотился над ее стулом. Его пальцы в шипастых перчатках скользили по рукаву ее белого костюма, оставляя грязные следы.

— Эй, куколка, — сиплый голос Дона пробивался сквозь грохот музыки, — одинокие ангелы тут долго не задерживаются. Хочешь узнать, как развлекаются настоящие мужики?

Ди знал Дона.

Знал слишком хорошо.

Они бухали вместе в подвалах, дрались в переулках, делили дешевый кокаин в вонючих туалетах «CBGB». У Дона всегда были самые отвязные телки — те, что курили, не вынимая сигарет изо рта во время секса, те, что смеялись, когда он швырял их в стену, те, что оставляли следы когтей на его спине и требовали «еще».

Ди и сам не чурался рискованных связей — в темных углах клубов, в зассаных туалетах, в грязных квартирах, где пахло чужим потом и дешевым парфюмом. Но сейчас, глядя, как перчатки Дона пачкают белый рукав Розы, Ди чувствовал незнакомый холод в груди.

Роза не была из тех.

Она не засмеялась бы, если бы ее швырнули в стену.

Не оставила бы следов когтей.

Не сказала бы «жестче», когда боль становилась невыносимой.

Она была другой.

Поэтому сейчас Ди был совсем не рад видеть Дона.

Особенно рядом с Розой — этой хрупкой, нелепой фигурой в белом костюме, который уже успел покрыться пятнами от дыма и пива.

Особенно с его братцем Крисом, который стоял чуть поодаль, медленно жуя жвачку и оценивающе оглядывая Розу — не как женщину, а как вещь. Как добычу. Будто прикидывал, сколько она может стоить на черном рынке, если разобрать на органы.

— Руки прочь от моей сестры, уебки, — Ди втиснулся между ними, почувствовав дрожь в кулаках. Запах текилы от Дона ударил в нос — тот был пьян в стельку.

Крис фыркнул, поправляя красную бандану на лысеющей голове:

— С каких пор у тебя сестра из яппи-гетто?

— С тех пор, как ты отсосал у своего босса в порту. Руки убрали!

Пиво из банки Криса выплеснулась на белую блузку Розы, оставляя желтые пятна. Ди ждал вздрагивания, отшатывания, хоть тени недовольства на ее лице — но ничего. Она лишь слегка посмотрела на пятно, как на случайный дефект картины в музее. Ди, стиснув зубы, шагнул вперед, но Дон был быстрее:

— Ой, простите, принцесса! — он наклонился к ее уху, но сказал громко, чтобы слышали все: — Может, сниму с тебя все? Все равно уже мокро…

Ди заметил, как Роза сжала край стола — ее ногти впились в дерево.

«Сестра. Только сестра», — снова и снова твердил он себе, чувствуя, как эта мысль режет изнутри острее любого ножа.