Спираль. Осколки рассвета

Ответственность. Чертово слово, которое Рагнар вбил ему в голову. Он был старшим здесь не по годам, а по факту — тем, кто следил, чтобы группа не сдохла с голоду или не передралась из-за последней банки тушенки. Мысль о том, чтобы пойти к Дереку или матери клянчить деньги, вызывала рвотный спазм. К Вонгу? Не вариант. Он и так кормил его за редкие пластинки — их бартер был честным, без унижений. Но сейчас у Ди не было ни одной стоящей пластинки на руках, чтобы покрыть даже пару обедов. Прийти с пустыми руками и попросить в долг? Перед Вонгом, который верил в его талант и относился как к младшему брату? Это было хуже, чем унижение — это был плевок в их дружбу.

А ведь деньги были. Чистые. В банке. Тот самый сберегательный счет в Chase Manhattan72, открытый в 1978-м, после того, как он чуть не сдох. После того, как девушка с алыми губами вытащила его из розовой ванны. Он помнил ее пальцы — холодные, дрожащие, липкие от его крови. Помнил, как она ушла, не взяв ни цента из кофра, ни его разбитую гитару. Помнил свое беспамятство. И тогда, сквозь похмелье и стыд, пришло понимание: он выжил, пока другие — те, кто был рядом, те, кому он не помог, — превращались в пыль. Джек. Мэри и Джон. Рейчел, которой так и не сделали операцию. Элис, исчезнувшая в ночи. Бездомный с «Астор Плейс». Все они. Особенно она — та девчонка на перекрестке 42-й и Бродвея, чьи слова «ты меня спас» обожгли его позже, когда он очнулся в той же ванне. Спас? Он даже имени не спросил! Он был пустым местом, когда она искала в нем якорь. Он начал откладывать тогда — смутно, почти машинально. Небольшие суммы. Потом — уже осознанно, методично. Автоматические переводы, проценты… а потом и эти чертовы акции, облигации. Он вникал в схемы с мрачной одержимостью. Копил. Не для себя. Не для побега. Это был выкуп. Немой, бессмысленный выкуп перед мертвецами. Перед тенями тех, кому он не протянул руку. Перед девушкой с алыми губами, которая спасла его ценой своего спокойствия. Перед той с перекрестка, что сбежала «куда угодно» — он надеялся, надеялся каждый день, что она смогла, и копил на тот случай, если она вернется и ему вдруг понадобится ей помочь. Или на похороны, если надежда окажется ложью. Этот счет стал его чистилищем: панк-отщепенец, методично копящий выкуп за несостоявшееся спасение в логове врага. Именно этот абсурд бесил его пуще всего.

Он никогда не прикасался к ним. Никогда. Эти деньги были священной чертой, выжженной стыдом. Переступить — значило осквернить память тех, для кого он их копил. Предать их тени и тех двух девушек — одну, чьи пальцы были в его крови, другую, чьи слова «спас» стали ему клятвой и укором. Дотронуться до них значило признать, что выкуп не принят, что все его попытки искупить вину — пшик. Трогать этот мертвый капитал? Это было все равно что плюнуть в лицо девушке с перекрестка и сказать: «Я не спас тебя». Или стереть с рук след крови той, что вытащила его из ванны. Он скорее глотнул бы кислоты.

Лучше уж…

«Че, Ди? Хавки захотел?» — Мэри из бодеги щипнула его за зад, когда он вчера заходил за сигаретами. Ее взгляд скользнул вниз, многозначительно задержавшись на ширинке. «Могу угостить… если ты угостишь меня.»

Ди знал цену таким «угощениям». Он спал со стриптизершами после концертов, с фанатками в грязных туалетах клубов, с Кайрой — когда она не валялась с Никки или Питером. Разборчивость была роскошью для тех, кто жил в чистоте и сытости. Он жил в дерьме. Его тело давно стало разменной монетой — за крышу над головой на ночь, за место на сцене, иногда просто за ночь без одиночества. Но не за выпивку. Выпивку он покупал. Или воровал. Или выбивал долги. Но за бухло — не ложился. Это было дело принципа. Глупого, панковского, последнего — но принципа. За еду?.. Раньше — тоже нет. Сейчас — впервые. В этом не было особой проблемы, честно говоря, особенно по сравнению с тем, что было в конце 1978 года. Но осознавать, что это первый раз… что он переступает эту черту… Это был новый низ. Необходимый низ. Пьянящее чувство падения смешивалось с циничным «ну и хуй с ним».

Мысль о Мэри — ее липкие пальцы, запах дешевого табака и рыбы — снова вызвала отвращение. Но где-то на дне памяти, в том темном углу, куда он редко заглядывал, шевельнулось знание: это все равно лучше. С Мэри он хотя бы оставался Ди — грязным панком, с которым можно поторговаться.

— И вообще, заткнись, Кайра, — глухо прорычал Ди, впиваясь ногтями в шрамы на ладонях, будто хотел выдрать с корнем эту финансовую пошлость. — Лучше подумай, что ты собираешься жрать завтра, когда все бабки с сегодняшнего концерта Никки пропьет, Питер проебет на свои «философские» книжки, а ты — на очередную дозу или эти ебучие сапоги. Или ты хочешь, чтобы я к Мэри снова пошел? Может, спою ей «Like a Virgin»73 на бис?

В воздухе повисло молчание, нарушаемое только хриплым голосом Игги Попа из магнитофона. Ди закатил глаза к потолку, где треснутая люстра качалась от сквозняка, и вдруг заметил движение в углу. Очередной таракан нагло вылез из-под облупившегося плинтуса, будто издеваясь над их бедственным положением.

Кайра уже занесла зажигалку, но Ди остановил ее жестом.

— Оставь. Этот — наш талисман.

— Талисман? — Никки высунулся из кухни, держа в руках бутылку. — Ты про того, что выжил, когда мы спалили полку лаком для волос74?

Ди кивнул, указывая на стену, где под слоем копоти едва виднелся нарисованный от руки логотип: череп таракана с гитарой вместо тельца. «Термоядерные ублюдки» — кривые буквы сливались в надпись, которую Никки вывел баллончиком в ту ночь, когда они решили, что «Радиоактивные тараканы» звучит слишком мягко.

— Помнишь, как Джо орал? — Ди усмехнулся, сдувая пепел с гитары. — «Выжил, сволочь! Назло нам, назло всему миру! Мы такие же — термоядерные, ебать!»

— А ты тогда сказал, что это бред, — Кайра пнула банку, заставляя таракана юркнуть обратно в щель. — Мол, мы не тараканы, а люди.

— И ошибся, — Ди провел пальцем по царапине на деке. — Люди сдохли бы после первого же концерта в том подвале. А мы…

Он не договорил. Из кухни донесся звон — Никки умудрился разбить бутылку.

— Бессмертные ублюдки, — хором закончили Ди и Кайра под мат Никки, который, судя по звукам, собирал осколки.

Таракан снова высунул усы, будто одобряя. Название родилось в ту же ночь, когда они спалили полквартиры, пытаясь выкурить насекомых. Джо, обожженный и пьяный, тыкал пальцем в выжившего таракана: «Вот он, наш символ! Недостреляные, недожженные, недодохшие!» Никки тут же нацарапал эскиз на обороте афиши Ramones75, а Питер принес баллончик краски из разгромленного магазина.

Они любили жечь тараканов. При виде усатого беглеца Ди хватал баллончик лака для волос, Никки щелкал зажигалкой с гравировкой AC/DC76, а Джо, вечно опоздавший, орал: «Дайте и мне, блять, пламя!» — пока Питер, их барабанщик-интеллектуал, философски замечал: «Вы — дегенераты. Это же живое существо». Кайра обычно лишь смеялась, снимая все на «Polaroid» — пленки потом приклеивали к стене, создавая коллаж под названием «Хроники Апокалипсиса».

— Ди, жри кекс! Хочешь бахнуться в голодный обморок, как в 83-м? — Кайра швырнула ему кусок, но кекс пролетел мимо, влетев в приоткрытую дверь его комнаты. Там он угодил в пирамиду из бутылок, заставив ее рухнуть с грохотом.

Ди вздрогнул от звука бьющегося стекла, но его взгляд прилип не к разрушенной пирамиде, а к куску шоколадного кекса, плюхнувшемуся на грязный линолеум среди осколков.

Он обожал свою комнату, но сейчас вид открытой двери и валяющегося там в грязи кекса лишь усиливал чувство гнетущего хаоса.

Железная кровать, утопающая под грудой кассет и вонючих футболок, была единственным островком порядка в этом хаосе. Вокруг — океан перепутанных проводов, пустых бутылок из-под дешевого виски и окурков, втоптанных в линолеум. У стены притулились искореженные книжные полки, заваленные нью-эйдж77 литературой вперемешку с грязными стопками фэнзинов78. Это была тихая страсть Ди, его попытка найти хоть какую-то систему в кромешном хаосе бытия. Никки регулярно запускал руки в стопку книг про карму, но, в отличие от «Сатанинской Библии»79, никогда ничего оттуда не цитировал — читал тайком, с каким-то благоговейным стеснением.

Но окно…

Окно Ди вылизывал до блеска каждые выходные, стирая копоть и жирные отпечатки пальцев. Будто за этим стеклом — не ржавая пожарная лестница и грязные кирпичи соседнего дома, а что-то важное. Что-то, ради чего еще можно было терпеть эту жизнь.

Подоконник оставался пустым.

Только черные следы от сигарет по краям — отметины бессонных ночей, когда он сидел здесь, курил и тупо смотрел на стену напротив.

А там, где когда-то были обои с розочками, теперь висели снимки.

Десятки мгновений, застывших в желтых пятнах времени: Кайра, целующая его в шею на фоне горящего бара; Никки с окровавленным кулаком и гитарой на сцене «К17»; Джо, спящий в луже пива, и Джесси, пинающая его ногой; Питер с лицом, искаженным криком: «Вы — ебанутые!». В центре — снимок, где Ди с Рагнаром и Томми на фоне потрепанного амбуланса. Семья. Его гребаная семья.

На полу белели картонки с ядом — Ди методично расставлял их каждую неделю, но тараканы дохнуть не хотели. Наоборот, они явно считали, что он их подкармливает, поэтому плодились с бешеной скоростью.

Ди даже завидовал им.

Хотя бы у этих тварей был инстинкт, цель. А у него? Кайра (когда она не злилась и не валялась с кем-то другим), фанатки (если они доигрывали концерт до конца, а не отключались где-то на середине) и ебучая работа, которая высасывала душу.

Были и девушки типа Мэри, конечно.

Но их Ди предпочитал не вспоминать.

Как и многое другое.

— Блять, Кайра! — Ди вскочил, не обращая внимания на упавшую гитару, и потащился к себе за кексом. — Жрать не на что! А ты тут в боулинг играешь!

Передвигаться в этой комнате мог только Ди. Все остальные спотыкались тут же — Рагнар как-то врезался в башню из кассет, проклиная «армию дебилов», а Никки поскользнулся на обертке от бургера и приземлился на бутылку Jack Daniel’s80, оставив кровавый узор на матрасе.

«Цивилизация, епта!» — ржал Ди, гордясь единственной в квартире кроватью.

Никки и Питер ютились в соседней комнате и спали на матрасах, которые лежали прямо на полу и были такими грязными, что раздавленные тараканы идеально гармонировали с цветом матраса. Под матрасом Никки хранил потрепанный экземпляр «Сатанинской Библии» — единственную книгу, которую он демонстративно цитировал по поводу и без.

«Продам телевизор — купим ящик виски…»

Питер, самый старший из них (тридцать лет, черт возьми), бубнил это как мантру, обнимая залитый алкоголем томик Камю — единственное, что осталось от его прежней жизни. От той жизни, где у него была жена, квартира в Бруклине и аспирантура по философии. Пока она не сбежала с его научным руководителем.

Но Никки глушил эти слова ударом кулака по столу, заставленному свечами в форме черепов. Ему было плевать на философию — он вырезал на руке новые руны, чтобы «договориться с Асмодеем81 об апокалипсисе»

Так и жили.

Внезапно Никки выскочил из кухни, размахивая ножом:

— Надо принести в жертву таракана! Иначе концерт провалим!

— Ты свой мозг уже принес в жертву, — Кайра затянулась сигаретой, сосредоточенно разглядывая свои ногти, накрашенны черным лаком. — Сатана тебя в черный список добавил — говорит, бракованные души не принимает.

Ди отдал кекс обратно Кайре, звякнув цепью на поясе, и потащился в ванную. Зеркало, забрызганное черной краской, отражало пентаграмму82 и ржавый душ, из которого сочилась ледяная вода. На полу валялась зубная щетка — ею чистили унитаз.

— Ржавчина священна, — пробормотал он, вспоминая, как Рагнар впервые увидел их квартиру: «Во Вьетнаме было чище. Зато здесь плесень не стреляет».83

Квартира на Второй авеню84 была дерьмом, но своим дерьмом. Он жил здесь с 1975-го, с тех пор как сбежал из дома в семнадцать. Десять лет в этих стенах, пропахших пивом, потом и плесенью. И все эти десять лет он платил хозяйке, миссис Гарсии, смешные 150 баксов — меньше, чем многие тратили на выпивку за неделю. Она, отчаянно молодящаяся пуэрториканка с безупречным макияжем, никогда не выгоняла их, даже когда они задерживали оплату на месяц, а то и два. Не поднимала скандал из-за вырванной двери в 79-м, из-за дыры в полу от импровизированного «костра» в честь дня рождения Джо, из-за того, что они разбили все плафоны, играя в бейсбол пустыми банками. «Мальчики, — качала она головой, — вы хуже, чем мои племянники». Но в ее глазах читалось странное понимание, даже покровительство. Особенно к Ди.

Мысль, как таракан, юркнула в самое темное, запечатанное подвале памяти. 1978 год. Он лежал в своей комнате после той истории с ванной, а потом был долгий период, когда он не мог играть, работать. Деньги кончились. Миссис Гарсия пришла не за арендой, а с тарелкой арроз кон гандулес85. Посмотрела на его бледное, осунувшееся лицо, на шрамы на запястьях. И предложила… альтернативу.

И он, загнанный, отчаявшийся, согласился. Платил за крышу над головой телом несколько месяцев, пока не встал на ноги. Об этом не знал никто. Ни Никки, ни Джо с Джесси, ни Питер, ни тем более Кайра. Это был тот самый стыд, который жег изнутри кислотой, тихий и абсолютный. Он вытеснил это, как выбрасывают мусор, стараясь никогда не вспоминать. С тех пор миссис Гарсия смотрела на него с молчаливой грустью и виной, а он — с благодарностью, смешанной с омерзением к самому себе. Но крыша над головой оставалась. Навечно закрепленная за ним и его сбродом по цене 1975 года.

— Слушай, Ди! — заорала Кайра из гостиной. — Где этот твой Рагнар пропадает? Неделю уже нет. Марта звонила, спрашивала, когда «ее чмо» вернется. Я его прикрыла. Опять в своем проклятом баре торчит?

Ди, рисуя подводкой крюк вместо стрелки на веке, хрипло рассмеялся:

— Нет, детка. Он к жене укатил.

— К жене?! — Никки ворвался в ванную, зажав в руке ритуальный нож с подсохшей кровью. Его ярко-зеленые глаза бешено блестели. — У этого мрачного уебка есть жена? Он же с Мартой живет! А сам трахает всех подряд в «Sinner’s»86! И ночует у нас, блять, потом!

— Бывшая, кретин, — Ди потер глаза, окончательно размазывая подводку. Так смотрелось даже эпичней. — После Вьетнама она его выгнала. Говорила, что он «воняет смертью и псинами». И дочь прихватила. Каждый год Рагнар шлет ей открытки, а та ему — через адвоката: «Свидания только под присмотром и без сигарет». Он вчера звонил, сказал, что приедет через пару дней.

— Прекрасно! — Никки закатил глаза так, что стали видны только белки. Его пальцы нервно перебирали лезвие. — Успею провести ритуал до его приезда. А то заебал уже нудеть. Завтра полнолуние. Нужны черные свечи, сера и… — он сделал паузу, его взгляд стал томно-просительным, — Ди, будь братом, одолжи десятку. А лучше две. Для Истинного Дела!

— На еду-то еле хватает, а ты про свечи, — поморщился Ди. — Вечером будут бабки, если концерт не сорвешь своей херней. И они пойдут на еду, оплату этой дыры и, может быть, на новый шнур для гитары, который ты сжег в «очищающем пламени» на прошлой неделе. А сатанинское барахло покупай за свои. Хотя где тебе свои взять? — Ди повернулся к нему, его голос стал язвительным. — Напомнить, сколько ты продержался на прошлой работенке? В том книжном? Два дня! Пока не начал выжигать руны на обложках «Капитала» Маркса87 и орать покупателям, что они «рабы системы потребления, купившие себе цепи в кредит»!

Ди резко развернулся, задев плечом Никки, и вышел из тесной ванной в коридор, продолжая перечислять, как будто вбивая слова в стену:

— Или в том баре, где ты подмешал психоделики88 в коктейль «Кровавая Мэри»89 какому-то яппи, потому что «его аура требовала очищения»? Или помнишь историю с…

— Это было чистилище материализма! — Никки перебил его, махнув ножом так, что лезвие блеснуло в тусклом свете лампочки и едва не задело Ди. — Они не понимают Искусства! Не видят Знаков! Все эти места — фабрики по производству духовных трупов! Я не могу продавать свою душу за жалкие бумажки!

Ди, не оборачиваясь, схватил со стола пачку сигарет, выбил одну и с силой щелкнул зажигалкой.

— Зато можешь клянчить их у меня, — парировал он, не моргнув глазом. — Твоя «душа» почему-то всегда требует денег на свечи, ножи и прочую сатанинскую фигню. А твоя доля с концерта тоже пойдет на нужды группы, а не на чертово барахло. Если так припекло — продай свою скрипку. Все равно на ней не играешь.

— Скрипку?! — голос Никки сорвался на визгливый вопль. Он сделал шаг вперед, лицо исказила гримаса ярости, а рука с ножом инстинктивно дернулась, как бы защищая невидимый инструмент. — Ты знаешь, что она для меня значит! Никогда! Это святое!

Ди лишь хмыкнул, видя эту бурную реакцию, и выдохнул дым в сторону Никки, который замер в дверном проеме, его фанатичный пыл на миг сменился животным оскалом защиты.

— Ладно, не продавай свою «священную» скрипку, — Ди махнул рукой, раздраженно туша окурок. — Но денег у меня нет. Иди к Джо, — он отвернулся, закрывая тему. — Может, у него после вчерашней смены мелочь завалялась. Или Джесси даст из жалости. Скажи, что на лекарства… от демонической порчи. Может, купит. Только не начинай там свою херню про «освобождение души через хаос», а то Джесси тебя своим каблуком освободит от сознания раньше, чем ты успеешь «Истинное Дело» начать.

Джо частенько заваливался к ним — благо, жил через дорогу, в таком же дряхлом развалюшном доме, который Джесси упорно называла «наш лофт»90.

Ирония.

Ведь все они — Ди, Джо, Джесси — когда-то торчали в одной престижной школе. А теперь: Ди в своем дерьме, Джо с Джесси в развалюхе, и все они — в одной и той же нищете, только с разными оправданиями.

Джесси до сих пор любила Джо.

Даже когда он сидел за «варку»91. Даже когда вернулся с тюремными татуировками и сломанной улыбкой. Даже сейчас, когда он продолжал бухать и носил одну и ту же кожанку пять лет. Даже после двух выкидышей — в семьдесят пятом и семьдесят восьмом, — когда нищенская жизнь в их промозглом лофте, куда они сбежали от богатых, но удушающих семей, отобрала у нее шанс стать матерью. Дети так и не появились, осталась только пустота и призраки несостоявшихся «если бы».

Но любовь — не значит принятие.

И уж точно не значит, что она смирилась. Каждый вечер Джесси натягивала черную юбку и белую блузку — униформу официантки из «La Côte Basque», одного из тех пафосных ресторанов на Манхэттене, где порция фуа-гра стоила как их недельная аренда. Там, среди хрусталя, тисненых обоев и яппи, обсуждающих свои биржевые победы, она носила тарелки с едой, которой никогда не пробовала, и улыбалась людям, которых презирала. Чаевые — жирные, пропитанные запахом дорогих сигар и тщеславия — были единственным, что удерживало их «лофт» от окончательного превращения в руину. Иногда, в тишине между заказами, она рисовала на салфетках карикатуры на посетителей — острые, злые, единственное напоминание о тех дополнительных уроках живописи, что оплачивал ее отец, мечтая о другой судьбе для дочери.

Поэтому Джо то и дело оказывался у Ди — когда Джесси уставала от его «рецидивов», возвращаясь домой с ногами, гудящими от бесконечной беготни, и видя, что он прокурил или пропил ее вчерашние чаевые, или когда он сам не выдерживал ее взглядов, полных разочарования и тихой злости после особо тяжелого дня.

— Блять, Ди, — Джо, закуривая, озирал квартиру, — как ты тут вообще живешь? Это же не квартира, а натуральный гадюшник! Хотя Джесси, та вообще псих — после смены в своем хрустальном дворце приходит и начинает драить наш сортир так, будто там должен обедать сам Рейган92!

Ирония была в том, что сам Джо вносил немалый вклад в этот «гадюшник» — он планомерно и методично загаживал кухню. Впрочем, из всей их компании кухню по назначению использовал только он. Остальные использовали ее как дополнительную спальню, кинув туда еще пару матрасов.

Квартира Ди давно перестала быть просто квартирой.

Она стала прибежищем для таких же, как он — отбросов, но не сдавшихся.

Здесь ночевали проститутки, сбежавшие от сутенеров, музыканты, выгнанные из групп за «неподходящий имидж», парни из провинции, мечтавшие о славе, но пока прозябавшие в подвалах. Ди никогда никому не отказывал. Помнил, каково это — быть на дне.

На кухне Джо же обычно пек свои кексы — те самые, с травкой. Духовку он обычно врубал на максимум, чтобы прожарить тараканов, поэтому во время его визитов находиться в кухне было невозможно.

Еще Джо варил всякую дрянь на плите. Дрянь кипела, выливалась и загаживала плиту окончательно. Потом Джо толкал эту дрянь на их вечеринках. Удивительно, как еще никто не откинулся после нее…

— Держу пари, в полнолуние вместо твоего Асмодея завалится Джесси и опять заставит тут все драить.

— Ну нахер! — Никки за его спиной тыкал ножом в воздух, будто наносил удары невидимой Джесси.

Ди похлопал Никки по плечу и потащился на кухню за пивом. В раковине стояла кастрюля с остатками вчерашнего ужина — или позавчерашнего, кто знает? — и зловонный запах, который поднимался оттуда, смешивался с ароматом сигарет и сладким привкусом кексов. В гостиной Кайра орала на Никки и опять швырялась кексами.

Джесси раз за разом пыталась навести тут порядок.

Безуспешно.

В прошлый раз она притащила сюда свою маниакальную чистоплотность и развесила в гостиной плакаты Kiss — будто это могло превратить их помойку в нормальное жилье.

Ди ненавидел Kiss93.

Поэтому он удовлетворенно ухмыльнулся, когда кекс, запущенный Кайрой, врезался в лицо Джина Симмонса94, оставив кремовую вмятину прямо между глаз.

— Так ей и надо, — Ди поднял банку пива в тост за хаос. — Пусть знает — Kiss здесь не катят.

Никки, тем временем, тыкал ножом в воображаемую Джесси, целясь между лопаток:

— Вот так, сука! Вот так! Ты еще свою тряпку принеси…

— Никки, завязывай! — взвизгнула Кайра, швырнув окурок в его сторону, и потянулась за кексом, валявшимся среди оберток от сигарет и битых бутылок. Отряхнув его от крошек стекла и пепла, она откусила половину за раз, даже не поморщившись.

— Кайра, а ты кончай жрать! — Никки резко развернулся, и его косуха с нашивкой «REAGAN IS A ZOMBIE» хлопнула по стулу. — Я тебя с клуба тащить не буду!

Он швырнул нож в стену — лезвие воткнулось рядом с афишей их прошлого концерта, изрешеченной дырками от сигарет.

— Ди, хватит пиво хлестать! — Никки ткнул пальцем в его сторону. — У нас Питер и так уже почти в отключке. И где блядский Джо со своей рыжей стервой?

Он закатил глаза, провел рукой по лицу, оставив на коже черные полосы от туши.

— Господи, я в аду!

Никки всегда был высокомерным сукиным сыном. Он вырос в Бруклине95 в строгой семье пятидесятников: по воскресеньям звучали гимны под аккордеон96 его бабушки, а на стенах висели вышитые рушники97 рядом с распятиями. После того, как он в четырнадцать лет сжег церковный сборник псалмов в бочке на Кони-Айленд98 (уже под кайфом и в приступе ярости), мать смотрела на него с немым ужасом, шепча молитвы.

Ди знал его мать. Не истеричку, как твердил Никки, а женщину с усталыми глазами и руками, вечно перебирающими деревянные четки99. Он видел, как дрожали ее руки, когда она шептала: «Как мой мальчик?» после их тайных чаепитий. В ее зеленых глазах, таких же ясных, как у сына, но потухших, читалась глубокая скорбь, причина которой была Ди неизвестна.

Этот «мальчик» жил в другом мире — раздираемый противоречиями, он метался как маятник. До семнадцати он еще цеплялся за веру, но потом… Потом все посыпалось. Иногда он верил, что связан напрямую с Господом, иногда — пытался покончить с собой из-за несовершенства мира, иногда — творил какие-то блядские ритуалы вызова Сатаны. А иногда мешал все вместе и считал себя чуть ли не Антихристом. Но именно его гитарные риффы, пропитанные ненавистью к Рейгану и ядерной паранойей, скрепляли их группу — как ржавый болт в разваливающемся вагоне нью-йоркского метро.

Из дома Никки сбежал в пятнадцать, прихватив только крестик и старую скрипку своей русской бабушки. Он давно не прикасался к смычку, но хранил инструмент как талисман — проклятую реликвию прошлого и, по его словам, «проводник истинных вибраций». Крестик на груди и скрипичный футляр, покрытый царапинами и наклейками панк-групп, были теми самыми нитями — единственными, но прочными, что связывали его с тем миром, который он так яростно отвергал.