Спираль. Осколки рассвета

Дерек вдруг закашлялся в салфетку, а мать Ди ахнула. Но Розмари только засмеялась — звонко, задорно, безо всякого притворства.

— А потом оказалось, что ему этот учебник вообще не нужен был.

— Зато нужна была ты, — тихо сказал Дерек, и Ди увидел, как пальцы брата сжали ее руку — нежно, но так, будто боялся, что она исчезнет.

— А потом, — продолжала Розмари, сияя, но с легким упреком в голосе, — мы обнаружили, что оба без ума от Италии.

Ди заметил, как ее пальцы непроизвольно сжали салфетку при этих словах, но она тут же заставила себя расслабиться.

— И на мой день рождения Дерек… — она покачала головой, — он снял виллу в Тоскане44 на целый месяц! В самый разгар моей учебы!

Ди почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжимают бокал. Он представил их там — Розмари в легком платье, бегущую по оливковой роще, Дерека, снимающего с нее соломенную шляпу… И эту проклятую жемчужную булавку на его безупречном пиджаке, блестящую на закате.

— Я была в ужасе! — рассмеялась она, но смех прозвучал немного вынуждено. — В конце семестра, когда у меня были экзамены по корпоративным финансам и эконометрике45… Но Дерек — он устроил все так, что пришлось согласиться, — ее глаза блестели, когда она повернулась к жениху, но Ди поймал в них что-то еще — усилие. — Он договорился с деканатом, нанял мне репетитора в Италии… даже привез пишущую машинку IBM46, чтобы я могла делать работы.

Ди фыркнул, представив эту картину: Розмари за машинкой на тосканской веранде, в окружении учебников… и Дерека, который наверняка стоял рядом с бокалом кьянти47, довольный собой.

— Но потом… — голос Розмари внезапно стал тише, почти интимным, — он выкрал меня на три дня. Буквально. Запер все учебники в сейф, увез в Трастевере48… — она замолчала, будто эти воспоминания были слишком личными. — А потом мы ели джелато49 в той крошечной лавочке возле фонтана Черепах50, где туристы никогда не бывают.

— И она там заговорила, — неожиданно вставил Дерек, смотря на Розмари с мягкой улыбкой. — На чистейшем итальянском, с каким-то старомодным римским акцентом, от которого у продавца глаза на лоб полезли, — он покачал головой. — А я до сих пор путаю «ti amo» и «mi piace»51, как последний турист.

Розмари засмеялась, прикрыв рот ладонью, но Ди снова уловил то едва заметное напряжение в уголках ее глаз.

— Dio mio52, это было ужасно! Он заказал нам ужин и сказал официантке, что паста ему «нравится», с таким видом, будто делает предложение руки и сердца!

Ди машинально поднес бокал к губам, но не пил. Всего несколько минут назад ее восхищение его игрой, это понимание чего-то самого сокровенного в нем, согревало его изнутри странным, почти забытым теплом. Было приятно, черт возьми, почти пьяняще — видеть, как эти слишком живые глаза горят не дежурным интересом, а настоящим откликом на его музыку. Она услышала не просто ноты — она услышала его. Казалось, на миг между ними протянулась тонкая, хрупкая нить чего-то общего.

Но теперь, слушая ее сладкий рассказ про разрезанные учебники и украденные выходные в Риме, этот мимолетный комфорт сменился знакомой, едкой горечью. Он чувствовал себя дураком. Какая связь? Какое общее? Ее мир был выстроен из другого материала: безупречных костюмов, библиотечных раритетов, вилл в Тоскане и романтических жестов, доступных только таким, как Дерек — с их деньгами, связями и врожденным умением все делать «правильно». Ее восхищение его музыкой вдруг показалось Ди случайной вспышкой, минутным любопытством к экзотическому животному в зоопарке. А ее настоящая жизнь, ее настоящая любовь — вот она, сидит рядом, идеально причесанная, с жемчужной булавкой на лацкане. Их история была как глянцевая открытка — красивая, предсказуемая, выверенная до мелочей. Совсем не та оголенная правда, что вырвалась из-под его пальцев у рояля.

Почему-то стало трудно дышать. В горле стоял ком — не столько от зависти, сколько от внезапного, унизительного осознания пропасти. Почему у него никогда не было таких дурацких, слащавых, но таких… легких моментов? Почему в его жизни были только пьяные оргии в грязных подвалах да одинокие ночи в съемных квартирах с прогнившими полами? Почему он не мог быть тем, кто вызывает такие чистые, светлые эмоции у кого-то другого?

Хотя был. Все это было. Один раз. Школа, рыжие волосы, запах сандала и смех, от которого хотелось жить. Но он запретил себе об этом думать — слишком давно, слишком больно. Те воспоминания были заперты в той части души, которую он заколотил досками еще в семнадцать, когда все рухнуло. Лучше считать, что ничего не было. Легче.

Потому что такая вспышка света обошлась ему слишком дорого. И после этого стало еще темнее.

Дерек, до этого такой невозмутимый, вдруг покраснел до корней волос. Он сделал вид, что поправляет манжету, но Ди знал этот жест — брат так всегда делал, когда смущался в детстве.

— Зато ты сдала экзамены на «отлично», — пробормотал Дерек, избегая взглядов. — И… запомнила фразу «l’amore vince tutto».

Розмари застыла на мгновение, ее губы дрогнули в подобии улыбки.

— Любовь побеждает все, — повторила она на безупречном итальянском, но в ее голосе не было убежденности, только горькая ирония. Глаза скользнули к Дереку, и в них мелькнуло что-то неуловимое — не страх, но скорее… осторожность, будто за красивой фразой пряталась какая-то старая, невысказанная боль.

Ди, привыкший ловить фальшь в голосах (сколько раз ему врали пациенты, что «все в порядке», пока их кишки вываливались на пол?), почувствовал.

Она не верит в свои слова.

Ее пальцы слегка дрожали, когда она поправляла браслет.

Ее взгляд на секунду убежал в сторону — будто искал выход.

И самое главное — она не смотрела на Дерека, когда говорила это.

Дерек, напротив, обычно каменный, неожиданно просиял. Всего на секунду — но Ди успел уловить это. Брат прикрыл рот рукой, будто пряча улыбку, и Ди вдруг вспомнил, как в детстве они тайком ели вишневое варенье на кухне. Такого Дерека он не видел лет двадцать.

Ди вдруг почувствовал знакомое жжение в груди. Он верил в любовь — ту, что сжигает дотла, ту, ради которой стоит терять голову. Он знал, что такая любовь существует. Но для таких, как он, она всегда оказывалась билетом в один конец.

Любовь всегда была для таких как Дерек — чистых, правильных, с их виллами в Тоскане и кьянти — да, пожалуйста. А ему, Ди, с его грязными волосами, шрамами от игл и вонючей косухой — разве что пьяный секс в подворотне да пустые обещания фанаток, которые к утру все равно исчезнут.

Он резко сбросил руку Кайры.

— Любовь не побеждает, — неожиданно для себя сказал он, глядя куда-то поверх бокала. — Она просто… есть. Как пожар. Можно сгореть. Можно пытаться тушить. Но когда пламя рядом — ты хотя бы понимаешь, что живешь.

Тишина повисла в воздухе, густая, как дым после выстрела.

Мать замерла, ее пальцы сжали край скатерти, а дыхание застряло в горле коротким, обрывистым движением. В ее глазах мелькнуло что-то далекое — не то воспоминание, не то тень сожаления. Она не смотрела на Ди, а куда-то сквозь него, будто видя не его, а кого-то другого. Возможно, того самого музыканта, который когда-то подарил ей мечты, а затем исчез, оставив лишь сына с его проклятыми темными волосами.

Отчим фыркнул, поправляя галстук. Его взгляд был холодным, расчетливым.

— Любовь — это роскошь для тех, кому нечего терять, Дэниэл. Или иллюзия для дураков. Ответственность — вот что скрепляет мир. Та самая, что заставляет надевать галстук и выполнять обязательства. Все остальное — хаос, в котором ты, как я вижу, решил утонуть.

Бабушка Глэдис буркнула что-то под нос, но пока сдерживалась — лишь ее жемчужное ожерелье дрожало от негодования.

— В наше время любовь была делом чести, а не каким-то… пламенем, — процедила она, бросая на Ди взгляд, полный осуждения.

Тетя Мэдди тут же подхватила:

— Совершенно верно! Нынешняя молодежь только и знает, что страдать да драмы устраивать. А потом удивляются, почему браки распадаются!

Кузина Шарлотта, юная и романтичная, застенчиво улыбнулась:

— Но разве любовь не должна быть… яркой? Как в книгах?

Тетя Мэдди тут же нахмурилась и резко одернула ее:

— Закрой рот, девочка. Ты еще ничего не понимаешь.

Дерек не спускал глаз с Розмари. Взгляд — не привычно-холодный, не тот, каким он смотрел на деловые бумаги или семейные портреты. В его глазах было что-то почти… человеческое.

«Черт, он действительно любит ее.»

Не так, как в дурацких романтических комедиях, не так, как в рекламе дорогих духов. А по-своему — жестко, почти собственнически, но при этом…

Дерек незаметно поправил ее бокал, отодвинув его подальше от края стола.

«Чтобы не разбила».

Потом его пальцы скользнули по ее запястью — на долю секунды, будто проверяя пульс.

«Чтобы убедиться, что она здесь. Что она его».

Ди фыркнул про себя.

«Даже в любви он контролирует все. Как будто боится, что она рассыплется, если выпустит из рук».

Но это все равно была любовь. Пусть и такая — странная, сжатая в кулак, как бизнес-контракт.

— Любовь… бывает разной, — наконец сказала Розмари, и ее голос звучал слишком гладко, будто заученная фраза из светского журнала.

Но Ди уловил.

Легкую дрожь в кончиках пальцев. Слишком быстрый вздох. И главное — ее глаза. Когда она говорила о музыке — они горели. Но когда речь зашла о любви…

Зрачки сузились. Веки дрогнули.

Страх.

Не тот, что от неловкости. А глубинный — как у людей, которые знают, что такое настоящая боль.

Не просто неверие.

Боль.

«Она боится», — осенило его.

«Не просто не верит. Она знает, что любовь может ударить. И знает это на своей шкуре.»

И вдруг он почувствовал — между ними есть еще что-то общее.

Она, эта куколка в белом костюме, и он, оборванец в засаленной косухе — оба знали, что любовь может сломать.

Только он все еще верил, несмотря ни на что.

А она…

Она уже не могла.

— А еще она иногда приводит к свадьбам, — продолжила она, и в ее голосе снова зазвучали привычные светские нотки. — Четыре года вместе. И теперь вот это, — она подняла руку, чтобы все увидели кольцо. Бриллиант холодно сверкнул в свете люстры. — Свадьба будет в середине осени. Мы очень хотим, чтобы ты пришел! Семья же должна быть вместе, правда, дорогой?

«Дорогой» скривился, будто от зубной боли. Ди прекрасно понимал — брат скорее пригласит на свадьбу своего дантиста, чем его. Да и сам он не горел желанием наблюдать этот слащавый спектакль. Но когда Розмари положила ладонь на рукав Дерека, тот, к удивлению Ди, не отстранился.

— Да, конечно, — сквозь зубы процедил Дерек, выдавливая из себя подобие улыбки. — Будет… здорово.

— Я подумаю, — Ди намеренно сделал паузу, наблюдая, как в глазах брата мелькает неподдельный страх. Неожиданное открытие — оказывается, братишка его боится. Боится, что он, Ди, испортит его идеальную свадьбу. Ее идеальную свадьбу. — Но вряд ли получится. У меня напряженный график.

Дерек неожиданно расслабился, его плечи опустились. Он даже улыбнулся по-настоящему:

— Работа важна. Я понимаю.

Этот благодарный взгляд резанул Ди больнее, чем любое оскорбление. Так вот чего стоит их «родственная связь» — одного его отсутствия достаточно, чтобы сделать брата счастливым.

И словно в подтверждение его слов, из складок безупречного белого костюма Розмари раздался резкий, отрывистый писк. Ди дернулся, его рука машинально рванулась к своему поясу — старый рефлекс парамедика53, годами вбитый в мышцы. Сердце на долю секунды ушло в пятки, отзываясь на звук, который всегда означал «срочный вызов», «чья-то жизнь висит на волоске».

Но Розмари лишь извиняюще улыбнулась, доставая из кармана узкий черный пейджер. Ее пальцы с идеальным маникюром скользнули по кнопкам, отключая звук прибора.

— Простите, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли раздражения, лишь легкая деловая усталость. — Уолл-стрит никогда не спит. Даже в выходной.

Она бегло просмотрела сообщение, и ее губы тронула короткая, ничего не значащая улыбка — профессиональная маска, которую Ди видел на лицах врачей, объявляющих родственникам плохие новости.

— Дерек прав, — кивнула она, убирая пейджер обратно. — Работа действительно важна. Позвольте, я быстро позвоню коллеге. Кажется, японская йена54 решила устроить нам сюрприз.

Она вышла из столовой, и через мгновение из прихожей донесся звонок и короткий разговор с дежурным по офису — судя по всему, ей что-то продиктовали или сообщили какую-то сводку. И почти сразу же начался новый, яростный разговор. Ее голос, только что такой воздушный, стал твердым и жестким, как сталь.

«…Боб, ты что, спал, блять? Я только что получила данные по TSE55… Да, в выходной! … Слушай, йена обваливается, это не коррекция56, я смотрю на ленту57 — там паника. Немедленно доложи Джону, что мы выходим из всех длинных позиций58. Всех! … Не неси мне этот бред, Боб, Майкл нанял меня, чтобы я зарабатывала ему деньги, а не чтобы я с тобой спорила. Мы закрываемся. Сейчас. Нет, Боб, я не спрашиваю, я информирую тебя и составляю отчет для Майкла. Он ждет моего звонка, и я должна сказать ему, что мы уже хеджируем риски59. Ты хочешь, чтобы он спросил, почему его девочка-аналитик60 в выходной ему деньги делает, а его старший трейдер61 — нет?…»

Ди слушал, завороженный. Это была не та Розмари, что пахла шоколадом и солнечным светом. Это была другая — холодная, острая, как лезвие бритвы, женщина, чьи слова рубили воздух с безжалостной точностью. Акула в жемчужном ожерелье.

Через пару минут она вернулась, снова сияющая и легкая, будто только что не отдавала приказы о перемещении миллионов.

— Ну вот, — сказала она, снова садясь на свое место и поправляя салфетку. Ее рука легла поверх руки Дерека, и он, вопреки своей привычке к холодной сдержанности, переплел с ней пальцы. Ди поймал этот жест краем глаза — слишком интимный для семейного ужина. — Теперь я вся ваша. Так вот, Дэниэл, я не сдамся так легко. Давай встретимся до свадьбы? Без всей этой… — она обвела рукой стол, — …официальной суеты. Приходи с Кайрой к нам на ужин. Просто поболтаем. Я так хочу узнать вас лучше.

Она снова коснулась его руки, и Ди заметил, как Дерек нахмурился, но тут же сгладил морщинки, когда она повернулась к нему.

— И называй меня Розой, я ведь скоро стану твоей сестрой.

Ди замер. Ее пальцы были холодными и мягкими — такими непохожими на шершавые руки Кайры.

— Я всегда мечтала о старшем брате, — продолжала Роза, и ее улыбка была настолько искренней, что больно смотреть. — Дерек, тебе так повезло!

— Повезло? — Дерек фыркнул, но в его голосе не было привычной колкости. — Ты еще не знаешь, какой он… — он запнулся, словно осознав, что говорит слишком откровенно, и поправил жемчужную булавку на лацкане — наверняка подарок Розы.

Остальные родственники сидели молча, наблюдая за их беседой как за игрой в пинг-понг. Но Ди чувствовал, что скоро кто-то из них не выдержит.

И самое странное — Ди, всегда готовый к скандалу, вдруг ощутил неожиданное желание сохранить этот хрупкий мир. Ради нее. Ради того чистого света в ее глазах, который еще не успел погаснуть под тяжестью их семейного цирка.

Но семейные традиции оказались сильнее.

Бабушка Глэдис поднялась с королевской медлительностью, ее жемчужное ожерелье холодно поблескивало в свете люстры. Она смотрела на Ди тем же взглядом, каким много лет назад, вероятно, смотрела на его отца — музыканта-неудачника, соблазнившего ее дочь.

Презрительно скривившись, как это всегда бывало при виде Ди, она повернулась к Розе.

— Дорогуша, ты ведь не знаешь, с кем имеешь дело, — произнесла она с холодной усмешкой. — Его «музыкальная карьера» — это прикрытие для пьянства и безделья. Прямо как у его отца. Я удивлена, что сейчас он трезв, а не как обычно. Ты действительно думаешь, что такой человек нужен на твоей свадьбе?

Ди почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Бабушка всегда умела бить точно в больное — ее слова впивались в кожу, как иглы. Он сжал кулаки под столом, ощущая, как ногти впиваются в ладони.

— Я стараюсь измениться, бабушка, — произнес он, стараясь сохранить спокойствие.

Глэдис фыркнула, будто услышала особенно глупую шутку:

— Стараешься? Десять лет одно и то же! — ее пальцы сжали салфетку, будто воображаемое горло Ди. — Ты даже не изменился внешне. Все тот же грязный панк, все те же дурацкие волосы…

В голове у Ди всплыл образ: месяц назад, горящий «Кадиллак», крики изнутри. Он вытащил оттуда старуху — такую же язвительную, как Глэдис. Та благодарила его, а он в тот момент думал только одно: «Лучше бы ты сгорела».

Теперь же он смотрел в глаза своей бабушке и видел в них то же самое — она искренне считала, что мир стал бы лучше без него. И самое ужасное — в какой-то момент он и сам начинал в это верить.

Тишина стала такой густой, что в ушах звенело. Даже Кайра замерла, ее пальцы застыли на сигарете. Ди чувствовал, как сжимается сердце — будто снова тот мальчишка, который верил, что если будет очень хорошим, они его полюбят.

— Хватит.

Розмари встала так резко, что ее стул грохнулся на паркет. Ее руки дрожали, но голос был твердым.

— Дэниэл — часть этой семьи. И он будет на нашей свадьбе.

В ее глазах горело что-то, чего Ди не видел давным-давно — неподдельная, бесстрашная доброта. Та самая, которую он когда-то видел в глазах своей матери… до того, как Глэдис вытравила ее капля за каплей.

— Он будет? — раздался ледяной голос бабушки. Она не повышала тона, но каждое слово било, как плеть. — Тот, кто в семнадцать облил дом бензином и бросил спичку, убегая?

Ди почувствовал во рту вкус бензина — тот самый, с семнадцати. Он тогда плеснул жидкость на бумаги в кабинете отчима, чиркнул зажигалкой… и только потом увидел в окне лицо матери. Сбежал, так и не сумев сжечь дом. Так и не разорвав окончательно отношения с ними.

Кайра взорвалась как граната:

— Охуеть! — она вскочила, опрокидывая бокал. — Бабуля, ты вообще в себе? Ди каждый день людей спас…

Ди со всей силы снова пнул ее. Пусть лучше думают, что он все тот же поджигатель.

Не нужно знать драгоценным родственникам, что теперь он разгребает последствия таких же отчаянных поступков.

Он работал парамедиком уже семь лет. Он вытаскивал подростков, перерезавших вены «неправильно», собирал по кускам мужиков, врезавшихся в столбы на полной скорости, откачивал наркоманов, переборщивших с дозой — тех, кто, как и он когда-то, пытался сбежать.

Потом его тошнило, он закидывался таблетками, бухал, курил, но не бросал. Слишком хорошо помнил, как его самого вытащил с того света Рагнар. И теперь жизнь за жизнь — он спасал таких же как он. Уставших, озлобленных ублюдков, которых гуманнее убить, чем спасать. Но спасал. И это было его личное чистилище, о котором родне знать не стоило.

Бабушка Глэдис повернулась к Кайре с королевским величием. Несмотря на возраст, она все еще держалась как владычица этого дома — нет, всей семьи. Это она подобрала «достойного» мужа для его матери, это она заставила отчима признать его. И теперь решала, имеет ли он право вообще существовать.

— Послушай меня, юная леди, — сказала Глэдис, ее голос гремел, как приговор. — Дэниэл бездарность и вор, поэтому неудивительно, что он связался с тобой.

«Вор». Слово повисло в воздухе. Почти десять лет прошло, а старая карга все не могла забыть. Да, он взял эти деньги. Нет, он не жалел. Каждый пенни ушел на адвоката для Джо. И будь у него возможность взять деньги где-то еще — он бы не стал тырить у нее.

— Шлюха и наркоманка! — продолжала Глэдис, ее жемчужное ожерелье дрожало от ярости. — Дэниэл Ричард Баркли, как ты посмел привести это…

— Иди нахуй, сука! — Ди швырнул бокал с шампанским на пол. Осколки блеснули, как осколки лобового стекла в той аварии под «Everybody Wants to Rule the World»62 по радио. Он тогда вытащил водителя за секунду до взрыва.

Ди схватил Кайру за руку и потащил к выходу. Краем глаза заметил, как дернулась Роза — ее лицо было искажено болью, но он не остановился.

— Спасибо за теплый прием! — крикнул он, хлопая дверью.

На улице Ди сделал глубокий вдох. Хватит с него этой пародии на семью. У него давно есть своя семья.

Глава 3

— А я говорю ему: руку в трусы — пожалуйста, но в кошелек — хуй тебе, а не мои баксы! Ди, кекс хочешь? Так вот, а он говорит — да какая разница, ты все равно хранишь баксы в трусах. Никки, кончай дрочить на кухне, кекс лови!

Кайра валялась на продавленном диване, курила свои вонючие сигареты с корицей и грызла большой шоколадный кекс так, что крошки летели во все стороны. Впрочем, пол в их квартире был настолько грязным, что пара крошек ни на что не влияло.

Выругавшись, она швырнула кекс в дверной проем. Промахнулась. Кекс врезался в гитару с облезлой наклейкой «Sex Pistols»63, сбив заодно фото рыжей фанатки с автографом: «Ди, ты бог! — Лора xxx».

— Че за херня?! — из кухни выскочил Никки, вытирая ладонью следы пива с футболки Mötley Crüe64. На шее болтался перевернутый крест — протест против матери-пятидесятницы65.

— Не херня, а кексы! Жри давай!

— Иди ты в жопу! — сверкнув зелеными глазами, Никки снова скрылся в кухне.

Ди резко затушил сигарету.

— Кайра, тебе двадцать шесть, блять, а не шесть! — он пнул банку, та со звоном ударилась о стену. — Я не для того пашу на этой ебучей работе, чтобы ты швырялась едой, как принцесса! У нас уже три дня до зарплаты, а в холодильнике — хуй да ветер!

Кайра лениво протянула руку, поймала его за запястье и потянула к себе.

— Ой, Ди, ну хватит кипятиться. Ты же знаешь — я просто люблю, когда ты злишься. Такой… горячий, — она провела пальцем по его ладони, оставляя след от шоколада. — Ладно, ладно, больше не буду. Поцелуй вместо кекса хочешь?

Ди выдернул руку, но уголок рта дернулся.

— Ты конченная.

— Зато твоя, — Кайра захихикала и заворочалась на продавленном диване, устраиваясь поудобнее.

Диван стонал под ней, как голос Игги Попа66 из старенького Panasonic67. Крошки от кекса смешивались на полу с окурками Мальборо, а тараканы деловито тащили кусочек шоколада к дыре в плинтусе, где когда-то лежал провод от усилителя.

— Ди, опять твои тараканы жрут мою пиццу! — заорал Никки из кухни.

— Не твою, а нашу, — Ди швырнул в угол другую банку. — И вообще, это Мэри оставила.

— Мэри? Та, что из бодеги68? — Кайра фыркнула, закуривая новую сигарету. — Напомни, как ты ее уговорил? «Детка, дай пару банок тушенки — спою тебе «I Want to Know What Love Is»69 под одеялом»?

Ди передернулся, будто в него плеснули кислотой.

— «I Want to Know What Love Is»? Ты серьезно? — он хрипло рассмеялся. — Эта сопливая муть от Foreigner70? Звучит как гимн для девочек в розовых и дебилов, жующих жвачку у радиоприемника.

Он резко плюнул в сторону тараканов.

— Я ей сказал: «Дай пиццу, банку фасоли, пачку макарон и коробку тех самых вафель — и я покажу, как мой медиатор играет не только на струнах». Безо всяких одеял и попсового воя.

Мэри была кошмаром — воняла дешевым табаком и рыбой с прилавка, а ее прикосновения оставляли липкий след, как от раздавленной конфеты. Но в холодильнике зияла пустота, а Никки уже третий день бурчал о «голодных конвульсиях перед ритуалом». Обычно Ди как-то выкручивался: зарплата парамедика хоть и не роскошь, но аренду, базовые расходы группы и выпивку покрывала. Но в этот раз все навалилось разом. Рагнар укатил к дочери, а его запасы консервов закончились. Питер пропил свою последнюю портовую получку за два дня, оплакивая свою «ученую карьеру» и бывшую-изменницу. Никки в припадке «творческого экстаза» разбил свою гитару о стену — пришлось срочно искать деньги на новую. А тут еще девочка Кармен из приюта Святой Марии слегла с жутким бронхитом71. Ди видел, как она кашляет кровью — и не смог бросить. Купил лекарства. Кайра копила кэш на что-то свое — новые сапоги или дозу, Ди не вникал. Денег не то что на неделю — на сегодня не было. Он просто не успел восполнить пробоины.