Спираль. Осколки рассвета

У Дерека не было ни слуха, ни чувства ритма. Но мать с отчимом не могли допустить, чтобы Ди в чем-то превосходил «настоящего сына». Так что дорогому братику пришлось мучиться с нотами, а самому Ди — терпеть его фальшивые аккорды на семейных вечерах.

Хотя были времена, когда рояль звучал иначе.

Когда Ди было одиннадцать, а Дереку — десять, они прокрались к инструменту в два часа ночи. Прижавшись плечом к плечу на одной табуретке, они играли шепотом — Ди поправлял неуклюжие пальцы брата, а тот смеялся, когда получалось взять аккорд без фальши. Тогда же они вместе написали «Колыбельную» — единственную песню, которую Дерек сразу сыграл без ошибок.

В тринадцать Ди сочинил похабную песенку про учительницу музыки — намеренно фальшивую, чтобы Дерек смог ее повторить. Дерек краснел, но все равно подпевал: «Ее чулок висит на люстре…» Они хохотали до слез, пока мать не застала их. «Вы позорите фамилию Баркли», — сказала она холодно, даже не повысив голоса, и этого хватило, чтобы смех застрял в горле.

Но потом пришла Сэм.

В семнадцать Ди был уверен, что это любовь. Проводил часы, сочиняя мелодии, которые заставят ее улыбнуться. А она в итоге пошла на выпускной с Дереком. «Ты… ненадежный», — сказала она тогда, даже не глядя ему в глаза.

Ненадежный.

А Дерек — надежный. Надежный, как этот проклятый «Мерседес», припаркованный перед безупречным домом, как их идеальная семья, как вся та ложь, в которой Ди был лишним.

— О, это же прекрасно! — Розмари всплеснула руками, и Ди поймал себя на мысли, что хочет ткнуть ее сигаретой, чтобы проверить — не пластиковая ли она. — Восхищаюсь людьми, которые могут так играть! Я столько раз училась, но все бесполезно. Даже двумя пальцами играть не могу. Дерек учил меня, но я безнадежна. Ох, Дерек, а вот и ты! Мы как раз говорили о тебе.

Она посмотрела куда-то за спину Ди. Он резко повернулся. Дерек стоял в дверях, сжимая ключи от «Мерседеса» так, будто это нож. Его взгляд скользнул по косухе Ди, задержавшись на дыре от пули.

Перед глазами мелькнули обрывки воспоминаний.

Дерек, вытаскивающий его из петли, с лицом, искаженным чем-то похожим на ужас. «Ты что, совсем ебнулся?!»

Дерек, сияющий на первой полосе газеты — «Юные таланты: братья Баркли покоряют сцену».

Дерек, отбирающий у него последнюю пачку сигарет со словами «Мама сказала, тебе это вредно».

Что ж… Пора наконец поговорить с братом.

Изначально, услышав, что именно предлагает ему Розмари, он громко рассмеялся в трубку. Уютный семейный ужин, как же, как же. Нельзя сказать, что с семнадцати лет Ди не пытался контактировать с семьей. Виделся с матерью пару раз — закончилось тем, что она украдкой сунула ему деньги, словно подачку нищему. Виделся с братом… лет пять назад. Набил ему породистую морду. Черт, а это приятно вспомнить.

Да, засунуть братика в мусорные баки было бы весело. Или сломать ему опять нос? Похоже, после прошлого раза братец потащил свой драгоценный шнобель к пластическому хирургу. Конечно, кривой нос для такого красавчика как Дерек — это фи.

Дерек всегда был идеальным: красивым, успешным и любимым. Высокий блондин с голубыми глазами и улыбкой, как с обложки журнала. Король выпускного бала. Глава студенческого комитета. Отличник, обаяшка, мамочкина и папочкина гордость. Собственный успешный бизнес по продаже то ли холодильников, то ли обогревателей. Да еще и с невестой теперь.

Они с Розмари, кстати, были почти точными копиями друг друга. Оба — светловолосые, загорелые, с безупречными улыбками и прическами, будто только что из салона. Даже одежда, казалось, подобрана в одном бутике.

Мать всегда говорила, что они с братом похожи.

Но Ди знал правду.

Он был всего лишь темным отражением своего сияющего брата.

Да, он тоже высокий. Тоже голубоглазый.

На этом сходство заканчивалось.

Вместо идеальной стрижки — небрежно отросшие черные волосы, падающие на лоб и доходящие до мочек ушей. Последний раз он стригся… черт, когда вообще? То ли три месяца назад перед концертом, то ли когда Кайра в пьяном угаре пыталась «освежить» ему челку кухонными ножницами.

Его прическа всегда выглядела так, будто он только что встал с кровати в обшарпанной квартире их группы — что, в общем-то, обычно и было правдой. Волосы торчали в разные стороны, будто бунтуя против самой идеи расчески, а на затылке сбивались в непослушные пучки. Когда Ди нервничал — а нервничал он часто — он машинально откидывал их со лба резким движением головы, оставляя на лице пару непокорных прядей.

И когда он их последний раз мыл?

Точно не на этой неделе. Всю неделю он пахал без выходных: перестрелка в Южном Бронксе, массовое ДТП с автобусом, пара суицидников и под конец — десяток обдолбышей из притона. Между сменами в пропитанном кровью амбулансе — три концерта подряд, где он орал в микрофон до кровавых хрипов, будто пытался выжечь голосом всю эту мерзость из памяти.

Сил хватало только на то, чтобы доползти до кровати и рухнуть без чувств.

В зеркале он иногда ловил свое отражение — бледное, с резкими чертами. Не здоровый загар Дерека, а мертвенная бледность, будто он последние полгода не вылезал из морга. Лицо осунулось, скулы стали резче — последствия недели на кофе, сигаретах и случайных перекусах в скорой.

А эти синяки под глазами… Чертова работа, хроническая бессонница и перебор с алкоголем сделали свое дело. Сегодня, впрочем, синяки он аккуратно подчеркнул черной подводкой — так они смотрелись эффектнее. Пусть хоть выглядит как панк, а не как зомби после ночного дежурства.

Ди сделал глубокий вдох и вполне дружелюбно протянул братцу руку. Специально протянул нарочито медленно, чтобы тот разглядел татуировку на предплечье: «Mistake 1958». Год его рождения. Мать потом назвала его «ошибкой», рожденной от кантри-певца, который сбежал, узнав о беременности. Дерек же появился на свет на год позже — желанный, чистый, с правильным отцом.

— Привет, Дерек. Давно не виделись.

Брат отвел от татуировки взгляд, будто надпись жгла. Его голубые глаза — точь-в-точь как у матери, точь-в-точь как у него — скользнули по нему презрительным взглядом, задержавшись и на пирсинге с черепом18, и на надписи «Dead Kennedys»19 на футболке, и на старых ботинках. На ботинках задержался особо, потом так же демонстративно посмотрел на свой идеально чистый пол.

Часы в холле пробили восемь. Массивные, бронзовые, с позолотой — такие же висели в родительском доме. Ди помнил, как отчим наказывал его под их мерное тиканье: «Ты не мой сын. Ты никто». Ди почувствовал, как в груди затаилась какая-то неопределенная эмоция. Он и сам не понимал, что именно это — обида, злость или просто досада. Интересно, как отреагирует Розмари, если Ди снова разобьет братику нос? Будет ли она все так же весело улыбаться?

— Привет, брат, — наконец отозвался Дерек. Голос — ледяной, будто они случайно столкнулись в метро, а не встретились после пяти лет молчания. — Что у тебя нового?

Ди едва не прыснул. Вопрос звучал так, будто Дерек уже занес карандаш над списком его прегрешений.

— О, много чего! — широко улыбнулся Ди, изображая идиотский энтузиазм. — Я не сдох в подворотне, не сел в тюрьму и даже не подхватил сифилис! Ну, вроде бы. Не хочешь поздравить меня с таким выдающимся списком достижений?

Дерек только приподнял бровь, его лицо оставалось неизменным, словно он был манекеном с витрины. Он отвел взгляд, но прежде чем отвернуться, его глаза на мгновение скользнули к Розмари — словно ища поддержки, одобрения.

— Поздравить? — повторил он с мимолетной улыбкой — скорее насмешливой, чем искренней. — Наверное, это достижение, если учесть твои… привычки. А это твоя… мм… девушка? — он кивнул на Кайру.

— Нет, я просто случайная шлюха, которую он подобрал по дороге, — нагло заявил Кайра, надувая пузырь из резинки. — Меня зовут Кайра, кстати. Твой брат крутой чувак, отвечаю. А ты тот беловолосый хер, которому Ди разъебал нос? Вот умора, нашим расскажу, все обоссутся от смеха! Ты как будто из пятидесятых вылез! Кто тебе так волосы прилизал? Мамочка?

— Слышали про вежливость, мисс? — холодно произнес Дерек, обводя взглядом Кайру.

Его рука коснулась странной жемчужной булавки на лацкане. Дорогая безделушка — наверное, подарок. Ди заметил, как Розмари бросила быстрый взгляд на булавку, и ее губы дрогнули в едва заметной улыбке.

Кайра лишь пожала плечами и громко чавкнула жевательной резинкой. Ди усмехнулся, на этот раз уже искренне. Девушка тем временем повернулась к Розмари.

— Подруга, скажи честно, — с мнимой заботой спросила Кайра, — он у тебя давно не срал? Ди тоже, если не посрет или не потрахается, то ведет себя так, словно ему швабру в жопу вставили.

В комнате повисла напряженная тишина.

Розмари фыркнула — звонко, неожиданно — но тут же прикрыла рот ладонью, бросив взгляд на Дерека.

Ди замер. Ее смех — не сдавленный, не притворно-вежливый, а громкий, почти похабный — прозвучал как плевок в лицо всему этому вылизанному миру. Что-то дрогнуло у него внутри. Он привык, что люди ее социального положения либо сжимаются от его выходок, либо фальшиво улыбаются. Но эта кукла в белом костюме рассмеялась по-настоящему.

Черт... Может, она не совсем пластиковая?

Тем временем Дерек стоял, бледнея с каждой секундой. Его пальцы так впились в жемчужную булавку, что кожа на них натянулась и побелела.

— Гений, блять, — Ди одобрительно кивнул Кайре, чувствуя, как уголки его губ предательски ползут вверх. — Только в следующий раз можешь без сравнений с моей жопой, а?

— О боже! — Розмари наконец выдохнула, ее глаза смеялись, несмотря на попытки сохранить лицо. — Вы… вы просто очаровательны! Давайте пройдем в столовую.

Кайра оживилась, как бродячий пес на помойке:

— Отпад! Я уже проголодалась — тут так вкусно пахнет! — она подмигнула Дереку: — Ты же нас накормишь, красавчик? Мы ведь теперь почти родня!

Дерек приподнял бровь, но, поймав взгляд Розмари — тот самый, мягкий, чуть насмешливый, который, казалось, знал его лучше, чем он сам, — выдавил улыбку — точнее, то, что должно было ею быть.

— Дорогие Дэнни… и Кэ-эй-ра…— он произнес ее имя так, будто разжевывал стекло. — Рад вас видеть, — жест в сторону столовой. — Прошу.

Кайра, не задумываясь, рванула вперед, ее ботинки громко шлепали по паркету. Она вертела головой, разглядывая интерьер с вызывающей бесцеремонностью — пальцы так и норовили потрогать хрустальные безделушки, оставшиеся с прошлого века.

Дерек сделал шаг за ней, но Розмари на мгновение задержала его, прикоснувшись к рукаву. Она что-то шепнула ему на ухо — и Ди видел, как плечи брата внезапно расслабились, будто с них сняли невидимый груз.

Потом Дерек кивнул и проследовал за Кайрой, оставив их одних в дверном проеме.

Тишина.

И вдруг — теплое прикосновение пальцев к его виску.

— Вот так лучше, — Розмари аккуратно откинула его непокорные волосы со лба, и Ди почувствовал, как ее ноготь слегка зацепил шрам над бровью — старый, от драки в «К17»20.

Она не отпрянула, не сморщилась от грязи или жирных прядей. Просто… поправила.

Будто он имел право выглядеть прилично.

Будто он вообще имел право быть здесь.

И прежде чем он успел что-то ответить, она уже шла вперед, оставив на его коже едва уловимый шлейф дорогих духов и чего-то еще — чего-то, что пахло как…

Как дом.

Тот самый, которого у него никогда не было.

Ди сделал шаг вперед — и мир резко сузился до тоннеля.

Розмари как обычно улыбалась и что-то говорила, обращаясь к собравшимся в комнате людям, но Ди уже ничего не слышал.

—…поэтому я и пригласила Дэниэла, он… — долетел до него голос Розмари.

Мать. Сьюзан Баркли. Отчим Ричард, которого он долго считал отцом. Тетушка Мэдди, сварливая сука. Бабушка Глэдис, еще большая сука. Явно припомнит ему те деньги. Кузен Грегори — тот самый, чью голову он как-то раз с любовью окунул в унитаз. Рыжеволосая женщина рядом — новая жена, должно быть. Детишки — чистенькие, наглаженные, с пустыми глазами. Двоюродный дед Огг — древний, как мамонт, но все еще живой, к всеобщему разочарованию. Кузина Шарлотта — вымахала, оказывается. Дядя Сэм с очередной женой (какая по счету? Пятая? Шестая?). «Дядя Джо» Кац — этот вездесущий подхалим. И еще с десяток родственников, чьи лица сливались в одно бледное пятно.

— А что я не так сказала? — вдруг растеряно спросила Розмари.

Ди очнулся.

В комнате воцарилась тишина, какая бывает только на похоронах. Все двадцать с лишним пар глаз уставились на него, будто он был призраком, явившимся на семейный ужин.

А ведь для них он и правда призрак. Умер уже давно. Когда? В тот момент, когда украл деньги у бабушки Глэдис? В тот момент, когда пытался повеситься? В тот момент, когда облил бензином дом? Или в тот момент, когда сменил имя?

Неважно. Дэнни Баркли умер. И эти люди ему давно не семья.

Глава 2

— Все в порядке, дорогая Розмари, — растянул губы в улыбке Ди, чувствуя, как щеки немеют от напряжения. — Я редко бываю на… семейных встречах. Но невероятно рад всех видеть, — он сделал театральную паузу, целясь взглядом в каждого по очереди. — Матушка. Отец. Любимая бабушка Глэдис.

Его поклон был идеально отмеренным — ровно настолько, чтобы не выглядеть откровенным издевательством. Черные волосы, хоть и приглаженные, резко контрастировали с лощеными проборами «яппи-клуба»21 — Дерека, отчима, дяди Сэма. Их застывшие улыбки напоминали маски, натянутые на лицах восковых фигур.

Они не рады. Совсем не рады.

Мать. Она скользнула по нему взглядом и тут же отвела глаза в сторону — все та же старая песня. Она когда-то влюбилась в заезжего музыканта, позволила увлечь себя романтическим бреднями… А он исчез, прихватив ее деньги и мечты, оставив лишь напоминание о совершенной глупости — его, Дэнни, с этими проклятыми черными волосами и неуместной здесь любовью к музыке.

Раньше Ди этого не понимал. Не понимал, почему та самая мать, что когда-то слушала его игру с затаенным дыханием, теперь отводит взгляд, едва он касается клавиш. Почему отчим проводит выходные, играя в гольф с Дереком, а его будто не замечает, хотя раньше они ходили все втроем. Почему на семейных фотографиях его всегда ставят с краю — словно временно, пока не найдут способа убрать совсем.

Потом понял. Озлобился. Иногда, по пьяни, в памяти всплывали обрывки прошлого: тепло руки Ричарда на своем плече, гордый блеск в глазах матери — и он все еще ловил себя на идиотской мысли: а вдруг? Вдруг кто-то подойдет и скажет: «Дэнни, ты все равно наш»? Но эта глупая надежда с каждым годом таяла, оставляя после себя только едкую желчь.

Они кивали, улыбались — фальшиво, как шлюхи на похоронах. Ди знал — он здесь лишний. Паршивая овца в их идеальном семействе.

Чертова Розмари! Зря он согласился прийти. Хотя… зачем он вообще согласился?

Сначала — просто любопытство. Что-то в этой девушке цепляло: то ли ее настойчивость (найти его номер было настоящим подвигом), то ли тот смех, что прозвучал в трубке — легкий, без намека на жалость.

Потом — желание устроить маленький ад. Прийти в самом грязном, уродливом виде. Нажраться до чертиков. Устроить скандал. Для этого он и притащил Кайру — хотя ее, конечно, уговаривать не пришлось.

Ди почувствовал, как дрожь пробежала по рукам. Горло пересохло, каждый вздох давался с трудом. Перед глазами плыло — хотелось хоть одной вонючей сигареты Кайры, хоть глотка чего-то крепкого. Но больше всего хотелось уже свалить отсюда к чертовой матери. Пелена перед глазами никуда не исчезала.

— Дэниэл… — мать встала из-за стола, резко отодвинув от себя бокал. Красное вино, красное как кровь. Несколько капель выплеснулись на безупречно-белую скатерть. Ее глаза метнулись к Дереку — искали поддержки, как всегда. — Ты… выглядишь…

— Живым? — Ди закончил за нее, чувствуя, как в груди закипает ядовитый смех.

Он ждал — нет, глупо надеялся — что она сделает шаг навстречу. Но она лишь сжала салфетку, стирая невидимую грязь. Ее кольцо — подарок «настоящего мужа» — блеснуло в свете люстры.

— Мама переживала, — Дерек положил руку на плечо Розмари, его большой палец нежно погладил ее шею. Миниатюрный жест, но Ди уловил его. Розмари слегка наклонилась к его прикосновению, словно это было привычкой — их маленький секрет.

Ди почувствовал, как что-то острое кольнуло под ребра. Он не мог отвести взгляд от ее губ — таких мягких, чуть приоткрытых, когда она смотрела на Дерека.

— О, я тоже охуенно переживала! — Кайра плюхнулась на диван, демонстративно положив ноги на кофейный столик. — Вчера Ди так долго меня трахал, что я думала — сдохну и не смогу сегодня к вам прийти. Он, блять, три часа не слезал с меня — то в жопу, то обратно, пока я не кончила так, что соседи снизу стучали по батарее.

Тетушка Мэдди ахнула, ее лицо стало багровым:

— Молодая леди! В приличном доме так не выражаются!

Кайра медленно подняла глаза, будто рассматривала особо крупного таракана. Ее пальцы лениво потянулись к пачке Мальборо22, лежавшей рядом с хрустальной вазой.

— Ой, простите, тетенька. А как надо? — она нарочито сладко улыбнулась. — «Мой возлюбленный столь страстен, что я едва могла сдержать стоны блаженства»? Или «Наш соитие было столь возвышенно, что ангелы плакали в экстазе»? — Кайра щелкнула зажигалкой, игнорируя, как дым клубится над скатертью ручной вышивки. — Ну уж извините, я предпочитаю называть вещи своими именами.

В комнате раздались возмущенные возгласы. Бабушка Глэдис хмурилась, мать Ди бледнела, а кузен Грегори смотрел на Кайру с неприкрытым интересом. Только Розмари прикрыла рот рукой, скрывая улыбку.

Ди наблюдал эту сцену с наслаждением:

— Ну что, семья, как вам моя девушка? — его голос звучал сладко-ядовито. — Полностью соответствует… семейным традициям, не находите?

— Хватит! — Дерек грохнул кулаком по столу так, что задрожали хрустальные бокалы.

Розмари резко вздрогнула. В глазах мелькнул испуг — быстрый, как вспышка, но Ди успел его уловить.

Дерек отреагировал мгновенно — его рука автоматически потянулась к ней, обняла за плечи, но взгляд не отрывался от Ди.

— Ты все тот же, — Ди рассмеялся. — Папин сынок. Мамина кукла. И невесту себе подобрал — точную копию семейного альбома.

Пауза повисла густым сизым дымом. Розмари мягко положила руку на плечо Дерека.

— Дорогой, они же просто шутят. Давайте все успокоимся, — ее голос звучал тепло, как хороший коньяк. — Кстати, я велела подать аперитив23. Кто за бокал шампанского?

Кайра оживилась, как кот при звуке открывающейся банки:

— Вот это я понимаю! Наконец-то кто-то говорит на моем языке, — она одобрительно подмигнула Розмари. — Ди, твоя невестка — единственный адекватный человек в этом курятнике.

Шампанское подавали в высоких хрустальных фужерах; напиток искрился и тихо шипел, обещая праздник. Ди, не глядя, поймал свой бокал и опустился на стул, чувствуя, как вышитая салфетка с фамильными вензелями24 мялась у него в кулаке. Хороший мальчик, ебать их всех кочергой.

Его взгляд сам потянулся к углу, где стоял рояль Steinway 25— черный монстр с позолоченными педалями. Дерек обклеил его бока открытками из Европы, как труп украшают цветами на похоронах.

«Мой труп», — подумал Ди.

Он ясно помнил, как в пятнадцать лет отчим замер в дверях гостиной. Ди только что вложил в финальные аккорды «Болеро»26 всю ярость и боль своего подросткового возраста — пальцы летали, тело раскачивалось в такт неистовому ритму, звук лился мощный, почти яростный. Лицо отчима, обычно безупречно-спокойное, исказилось гримасой глубокого, ледяного презрения. «Дэниэл, — голос был тише обычного, от этого еще острее, — это… варварство. Ты превращаешь изысканность Равеля в цирковое представление. Весь этот… неуправляемый лиризм. Это неприлично». Пальцы Ди замерли под тяжестью этого взгляда — взгляда, оценивающего невыгодную инвестицию, выбившуюся из строгого графика.

Теперь же инструмент молчал, как пациент на искусственной вентиляции. Пальцы сами сжались, повторяя пассаж из «Лунной сонаты»27.

— Ди, может уже накатим, а? — Кайра стукнула своим бокалом о его, звон разнесся по комнате. Ди вздрогнул, будто ее голос перерезал невидимую нить, связывающую его с клавишами. Кайра говорила нарочито громко, словно играла роль в плохой пьесе. — Или ты тоже стал слюнтяем в галстуке, как эти куклы?

Она высоко подняла свой бокал. Ди усилием воли заставил себя не смотреть на рояль.

— За знакомство, чуваки! Я тут не для того, чтобы лить слезы!

Родители хмуро посмотрели на Кайру. «Ничего нового, Дэниэл в своем репертуаре» — читалось в их глазах. Дерек же, вопреки обычному, не спешил вступать в разговор. Он заботливо наливал своей невесте воду в высокий прозрачный бокал, и Ди ощутил что-то похожее на… зависть?

Дерек всегда был идеальным сыном. Не тем сыном, каким становятся, а тем, каким рождаются — с врожденным умением подбирать галстук под цвет глаз матери и смеяться ровно на треть секунды дольше, чем требовала вежливость. Его новая роль «идеального жениха» сидела на нем, как дорогущий пиджак — без единой складки. Ди снова мельком посмотрел на Розмари. Она смеялась над какой-то шуткой Дерека, и Ди внезапно остро захотел оказаться на месте своего брата. Быть идеальным сыном. Иметь идеальную невесту. И чтобы эта невеста смотрела на него так же, как Розмари смотрела на Дерека. Чтобы Розмари смотрела на него так, как смотрит на Дерека.

Ди поймал себя на том, что разглядывает ее губы, дрогнувшие в смехе. Они напоминали свежий шов — ровный, но с едва заметной кривизной, словно рана, которую он зашивал вчера второпях под светом фар амбуланса.

Его пальцы непроизвольно сжались, будто снова держали хирургическую нить, в подсознании щелкнул кадр из прошлого: пятнадцатилетний Дерек, аккуратно раскладывающий теннисные кубки на полке. Той самой, где Ди спрятал свой первый медиатор — сколотый треугольник, выкраденный из ящика с инструментами. Лакированные трофеи брата блестели, как стерильные скальпели, а медиатор лежал под ними, будто рана под повязкой.

«У тебя дар, Дэниэл. Настоящий, редкий дар пианиста. И что ты с ним делаешь?» — прозвучало за спиной. Отчим стоял в дверях, не отрываясь от Wall Street Journal28. Его губы двигались так же размеренно, как сейчас у Розмари, только вместо смеха из них сыпался пепел пренебрежения: «Но эта гитара… этот твой уход в «уличную» музыку — это не карьера. Это инфантилизм. Ты просто не хочешь взрослеть и брать на себя ответственность. Займись чем-то полезным. Или ты хочешь жить в подвале?»

— Смотри, какая милота, — пробормотал он, жадно поднося бокал к губам и делая глоток шампанского. Пузырьки щекотали его горло, но он понимал, что вряд ли это спасет от ощущения, что он оказался в каком-то странном спектакле. Бокал дрожал в руке, расплескивая золотистую жидкость на засаленные рукава кожаной куртки и заливаясь в карман.

— Держу пари, они только ждут подходящего момента, чтобы улизнуть и потрахаться, — Кайра лениво провела пальцем по краю тарелки с устрицами, оставляя алый след от помады на идеальном фарфоре. Ее рука, пахнущая табаком и травкой, юркнула под стол. Теплые пальцы с кольцом-черепом скользнули по его поясу, потянулись к ширинке. — Может, устроим шоу? Пусть полюбуются, как это делают по-настоящему…

Ди перехватил ее запястье, нащупав под кожей учащенный пульс — точь-в-точь как у той девчонки с передозом, которую он откачал на днях. Он тогда еле успел: игла шприца дрожала в его руках, а ее зрачки были шире, чем люстры в этом блядском особняке.

— Не сегодня, — прошипел он, нарочито громко кладя на тарелку вилку для морепродуктов. Металл звякнул о фарфор, сливаясь с тиканьем напольных часов — точной копии тех, что отсчитывали секунды до его побега десять лет назад.

Устрица оказалась переперченной. Пряность въелась в язык, как въедались крики матери, когда он поджигал дом. Но он заставил себя проглотить, стараясь не слишком явно пялиться на Розмари. Однако та почувствовала его взгляд и улыбнулась.

— Дэниэл, расскажи о себе. Я тебя почти не знаю, — ее голос прозвучал мягко, почти певуче. — Дерек говорил, что ты музыкант, но больше из него не вытянешь.