Откровения животных двора

Он был такой эмоциональный, чувственный и тёплый, будто бы разговор на кухне за чашкой черного чая в 4 утра, когда рассветное солнце трепещет, восходя по желтому дереву кухонного гарнитура. И при том тот поцелуй был таким… беспокойным? Казалось, что он даже горчит, будто был пропитан какой-то непонятной мне грустью, но я постарался не думать об этом и зациклился только на хорошем.

Вдруг он отпрянула от меня настолько резко, как будто я ударил её электрическим током. В её глазах моментально отразилась такая тоска, такая глухая боль, что от непонимания происходящего у меня задрожали ноги и на лбу выступили крупные капли пота. Я вдруг очень испугался. Что так обеспокоило эту невероятную и бойкую девочку? На что так взволновано смотрели её черные глаза?

Я обернулся и увидел Аню, ту самую, из-за которой ко мне прицепилось это позорное прозвище - Олень. Вопросительно я посмотрел на Элю, глаза её не изображали теперь ничего, будто бы из них медленно что-то высасывало эту печаль и вселенское волнение, чем ближе становилась Аня, тем более пустыми становились глаза девушки, сидевшей напротив меня.

В голове всё отчайно трещало, шестеренки крутились, пытаясь встать на нужные места, всё трещало и казалось, будто бы моя башка вот-вот взорвется.

Я не придумал ничего лучше, как:

- Эля, ты че? – Я дернул девушку за плечи, и она перевела взгляд с Ани на меня, лицо её попыталось изобразить что-то очень странное, непривычное… кажется, отвращение?

С непониманием я смотрел на Элю и мне хотелось начать трясти её за плечи и кричать, спрашивая: что происходит.

Аня настигла нас и, положив мне руку на плечо, которую я тут же грубо оттолкнул, ехидно прошептала:

- Ну что, Олень?

Мои глаза вспыхнули. Пазл в голове всё никак не складывался, и я конкретно не понимал, что это всё значит и что вообще происходит. Хотелось просто взяться за голову и подумать пару часов над произошедшим, быть может, тогда шестеренки в моей голове встали бы на нужные места, и я неожиданно бы всё понял. Но у меня не было нескольких часов, у меня не было даже нескольких минут, даже секунд.

- Что, Олень? Понравилась тебе моя Элечка? – Я не смотрел на Аню, но по голосу слышал, да и не трудно было догадаться, что сейчас её губы изобразили ухмылку. – Даже встречаться начал? – Она засмеялась. – А я думала, что ты только и можешь, как пить, курить, да шастать направо и налево. А мы, оказывается, и любить умеем?

- Что? – Спросил я, пытаясь изобразить максимально глупый голос, хотя в голове моей уже сложилась последняя деталь. Это была месть. Месть за что? А просто-напросто за то, что…

- Что? – Засмеялась Аня, её голос ужасно меня раздражал. – Я думала, что у нас всё взаимно, и всё идёт к настоящим серьёзным чувствам, а, как оказалось, ты у меня за спиной также мило общался и с Лизой, и с Дианой. Это почти что измена!

- Какая измена?! – Развел я руками и засмеялся, давно не слышал я подобного бреда. – Ты мне не нравилась, девочки тоже, о чём вообще разговор, я со всеми общаюсь так. Одинаково.

- Не нравилась? – Я повернулся на неё и увидел, как лицо её заливается краской, и вся она кипит. Будто вот-вот взорвется и ударит меня по голове лежащей недалеко в листве палкой. – А Элечка, - она выдержала драматическую паузу, - нравилась?

Я посмотрел на Элю, тщательно изучая взглядом всё её черты лица, прекрасные волосы и самые нежные тонкие ручки. Нет, Эля мне не «нравилась». Я её любил.

- А ты ей нет! Если ты ещё не понял, это всё было постановкой. Как удачно, что, когда она встречала меня со школы, то помогла тебя поднять транспортную карту. Удивительно, как совпало, что тебе понравилась именно она. Моя прелестная подруга, которая согласилась повстречаться с тобой, чтобы отомстить за меня. – Аня вся почти что дрожала от удовольствия, её зеленые глаза горели, как у хищной кошки.

А я смотрел на Элю и всё не мог понять, как так вышло. Неужели это всё правда было ложью? Было несчастным спектаклем? Мне хотелось в её глазах найти хоть чуточку печали, отчаяния. Но её глаза были подозрительно пусты.

Сначала я не знал, что сказать. Хотелось просто закрыться от всего мира и, свернувшись в клубок, лежать. Но её глаза были пусты. И именно это дало мне право на ответ на все эти колкости Ани. Лучшая защита — это нападение.

- Ну да, мне нравилась Эля. Правда, совсем чуть-чуть. – С этими словами я вскочил с лавки и удалился по аллее, крикнув им вслед пару «ласковых».

Я делал всё максимально быстро, так, словно за мной началась погоня и я вот-вот окажусь в лапах у не самых лучших людей. Колени подкашивались, руки ломало, сердце скрежетало, как не скрежечет даже скрипач, томно водящий смычком по струнам. Я не мог поступить лучше. Я не мог нормально думать.

Моя первая любовь. Это всё был спектакль.

Все наши поцелуи. Все её слова. Ничего они не значат. Это всё ложь.

Потом в школе Аня смотрела на меня внимательно, изучая каждую мимолетную эмоцию на моём лице, каждую складочку на губах. Я знал и чувствовал это и именно поэтому мои движения были такими неприсущими мне, а поведение наигранным.

В груди у меня царапали кошки, и каждая мысль об Эле давалась с трудом. От воспоминаний о ней, о запахе её волос, о нежных кукольных чертах её лица всё замирало. Казалось, что это конец.

Но я не смел подать виду, иначе бы я потерял свою гордость, иначе бы я проиграл.

Уже через неделю я начал встречаться с другой – какой-то девочкой из параллельного класса - она не нравилась мне, нисколько, но я должен был сделать это, как мне казалось, чтобы они видели, насколько мне всё равно, чтобы они поверили в это. А потом с ещё одной и ещё, я менял девушек, как перчатки, но в моей голове всё это время была лишь она – Эля. Всё трепетало от одной лишь мысли о ней, сердце дрожало и билось быстрее, почти как и раньше, только вот теперь это всё окрасилось такой болезненностью и грустью…

Я так и не забыл о ней. Она так и осталась моей единственной и незабываемой любовью, такой, какой быть больше и не может. Она осталась моей самой заветной и самой запретной мыслью.

Тигр или отпечаток на полосатой коже

Я знал, что она уйдёт, ещё в самом начале года я слышал, как она радостно заявляла, что это последний год её нахождения в этом «поганом лицее». Но до последнего я не хотел верить…

Точнее, сначала мне было всё равно. Сначала я не обращал внимания на неё, на её вечные странные выходки, светло-русые волосы и большие карие глаза, которые на солнце были такими нежными, переливающиеся самыми добрыми и теплыми оттенками коричневого. Она вся сама была похожа на лучик солнца, такой яркий и пылкий, иногда обжигающий окружающих своими неосторожными действиями и эмоциями, она вся пылала, зажигая этим пламенем жизни всех вокруг, а затем перегорая, могла спокойно завести душевный разговор, обижаясь на тебя за то, что так мало знает о тебе. Она была для меня синонимом слова искренность, такая отзывчивая и заботливая. Я не видел в ней никаких отрицательных качеств, ведь даже то, что другие бы посчитали плохим, я всегда видел только хорошим.

Я влюблялся в нее медленно и осторожно, пытаясь всё время доказать себе, что это бред и я её не люблю. Будто бы летел вниз с горы на велосипеде со сломанными тормозами. Доказать этого себе не получалось, и я тихо растворялся в любви к ней, сгорая от чувства горечи и обиды: я знал, что это не взаимно. Почему я влюбился в неё? И просто ли это совпадение, что в классе мы были единственными с нашего двора? А может быть это именно он свёл нас, подарив неловкие перегляды по дороге от школы домой.

Вообще, я человек вовсе не обладающий воображением, но когда она была рядом, то мне хотелось витать в облаках, представляя, как прекрасно было бы, чувствуя она ко мне тоже самое, что и я к ней. Касаться её длинных пушистых волосах, зарываться в них носом, чувствуя пресловутый запах эвкалипта и мяты.

Во дворе её звали Нутрией, а настоящее её имя было Алиса. В древнегерманском языке это имя означает «благородная», «великодушная», а с греческого переводится, как «истина». Именно такой она и была, честная, всегда докапывающаяся до правды, при этом добрая, отдающая себя полностью, всепоглощающе своим и чужим эмоциям.

Привыкший самостоятельно справляться со своими проблемами, я никому не рассказывал о своих чувствах, ни друзьям, ни знакомым. Нет, я не боялся предательства, не боялся и что она узнает. Просто не захотел рассказывать, вот и всё. А быть может, просто стыдился своей далекой и запретной мечты.

И это только кажется смешным, мол, почему это я решил, что мои чувства не взаимны? Ответ очень прост! Она любила другого. Какого-то старшеклассника, кажется, который знал об этом и открыто смеялся над её чувствами, заставляя вновь и вновь эту девушку сомневаться в себе, переживать по пустякам.

Каждый раз, когда я слышал это во мне вновь и вновь просыпалась буря эмоций: и злость, и отчаянье, и самая что ни на есть печать, и, конечно, самая сильная зависть.

Порой она жутко раздражала меня, слишком активная и назойливая, её яркость начинала слишком сильно светить мне в глаза и хотелось убрать её куда-нибудь подальше, только чтобы она не мозолила глаз и не резала, неосознанно, в который раз и так в пух и прах разодранное сердце. А иногда она была очень холодна и спокойна, выводила меня своим безразличием ко всему, я знал, когда она бывает такой, а именно тогда, когда этот идиот нагрубит ей. Я ненавидел такую её, потому что знал единственную причину такого её настроения. Я ненавидел такую её, ещё и потому что в такие моменты она была слишком сильно похожа на меня: тихая и неразговорчивая.

И только сейчас, спустя некоторое время, я понимаю, что эти моменты, так раздражавшие меня раньше, были самым настоящим счастьем. Да что уж говорить, я готов променять все счастливые моменты лишь на пару таких деньков, когда я мог бы снова видеть её за нашими старыми деревянными партами. Тихою и недовольную, которая, если вдруг заметит, что я смотрю на неё, начёт таранить в ответ взглядом так, будто я совершил настоящее преступление.

Но я отдал бы почти всё на свете лишь за то, чтобы…

Почувствовать запах её мятной жвачки, смешавшейся с ароматом утреннего свежего воздуха, проникающего в класс экономики, когда она надувает пузырь, накручивая на палец светло-русый завиток, стоит только пожилой учительнице отвернуться.

Услышать, как она смеётся над своим соседом по парте и на её правой щеке появляется еле заметная ямочка, а прядь непослушных светлых волос прикрывает левую бровь.

Увидеть, как она возмущенно набирает в свою маленькую грудную клетку воздух, чтобы прямо сейчас нарочно громко выдохнуть, фыркнув.

Смущенно улыбнуться с её немного обидной и слишком громкой несмешной шутки, которую она скажет не со зла.

Увидеть, как она осторожно заправляет за ухо волосы и смотрит прямо в душу, долго так и загадочно, что сразу становится понятно, что этот человек умеет не только «шутки шутить», но и задушевно болтать, свесив голову набок.

Да я всё готов отдать просто за то, чтобы каждый день видеть её в этой милой школьной форме, за «её» партой, с её подругами. Чтобы видеть её такой, какой она осталась в моей памяти.

Без нее всё было другим. Будто бы потеряло краски.

Большой и просторный класс с высокими потолками и зеленой краской на стенах, по углам стояли большие старые коричневые шкафы, а между ними были низенькие ящички, наверху которых всегда стояли полузавявшие растения, три ряда парт. Вот куда вернулся я в этот сентябрь…

А уходил я из…

Маленького и уютненького нашего кабинета, где парты стояли всё также в три ряда, но так близко-близко, что казалось, будто бы все сидят прямо рядом. Стены такого домашнего цвета, похожие на мох, будто мы в загадочном лесу. И свежий воздух, прорывающийся сквозь открытое настежь окно, ветер, разбрасывающий какие-то важные документы по полу. Старый проектор, который почти не показывал картинку и потому, когда его включали, все были ужасно недовольны. Она всегда говорила, если её что-то не устраивает, прямо-таки сердито и громко возмущалась о том, что ей не понравилось. Там, откуда я ушёл в мае, пахло жизнью, зимним снегом, весенней радостью, дождливой осенью, пахло самыми яркими чувствами и эмоциями, пахло мятной жвачкой и эвкалиптовым шампунем для волос.

Я понял, что лишь теперь осознал, насколько всё поменялось без неё.

Её образы постоянно всплывали у меня в голове, я не мог воспринимать школу без её присутствия. Да, порой, я видел её на улице, по дороге к репетитору по физике или в магазин. И однажды мы собрались спустя пару лет вместе с бывшими одноклассниками, и тогда я видел её, разговаривал с ней, преодолевая стеснение, больно кусающее меня изнутри. Но ничего из этого нельзя было сравнить с той атмосферой, которую она приносила в наш класс.

Мне казалось, что я потерял частичку себя, что часть меня ушла вместе с ней. Хотя, казалось, мы почти и не общались.

К счастью, однажды это закончилось, и я вновь вздохнул полной грудью, приняв, что ничего уже не вернуть.

Однако порой случается такое, что её кукольные черты лица и светло-русые волосы вспыхивают в моем сознании, как кусочек чего-то очень хорошо спрятанного и скрытого от чужих глаз, и тогда мои губы медленно расползаются в скромную улыбку, я медленно погружаюсь в воспоминания, как в горячую воду, они обволакивают меня и я забываю обо всем, уносимый течением памяти внутрь самого себя, пока не услышу:

- Матвей, всё норм?

Нутрия или перемены для жителя болота

Здесь всё пахло по-другому, ощущалось иначе, чувствовалось чуждо. И громкий смех одноклассников на задних потрепанных партах, строгие замечания учителей, громкий, почти оглушающий, звонок с урока, запах свежести из приоткрытого окна в кабинете химии. И всё ощущалось не так, как там. Не так, как раньше.

Я ненавидела свой лицей: бирюзовые стены четвертого этажа, зелёные коридоры третьего, розоватые полы второго, обшарпанные парты, скрипучие двери. В них я видела отражение всего, что происходило здесь: несправедливость, тревожность, быстрый взгляд на отражение в зеркале, прошлое. Сегодня я, кажется, одета строго по форме, но они найдут к чему прикопаться. Всегда находят. Внутри всё трещит от обиды и сдавливает голову, будто металлическими тесками. Они всё врут, лицемерные, лицемерные обманщицы. Этот почти тоталитарный контроль, дежурства, морозный воздух и приоткрытое окно на втором этаже. Физрук вечно орал, нам уже перестало казаться это ненормальным, мы привыкли. Так тяжело бежать первым уроком, во рту копиться неприятная кислая слюна, сглатываю, а теперь предательски жжёт разгоряченное больное горло, провоцируя жалкий сдавленный кашель.

Конечно, я была далеко не единственной, кто разделял такое мнение и, быть может, это доказывает то, что оно верное.

Но здесь, всё было другим, лампы светили иначе, а солнце не светило в глаза, заставляя зажмуриться и дернуть головой, а грело тёплыми лучами на последней парте, даря пусть и призрачное, но ощущение полного контроля спокойствия и немой веры в хорошее. Это было сравнимо со свободой.

Однако что-то казалось странным… Я почти сразу поняла что именно.

Здесь будто бы не было души…

Эти красивые стены, свежевыкрашенные краской, и ровный пол никогда бы не стали такими уютными и тёплыми, как потолки с отваливающейся штукатуркой.

Я смотрела на наш лицей и мои глаза наполнялись слезами, никогда бы не подумала, что скажу это, но я искренне скучала. Никогда и ни о чем я не жалела так, как о переходе в другую школу. В прошлой школе осталась не такая уж и большая часть моего прошлого класса, который был похож на костёр, он полыхал и светился, путался клубами дыма, но ведь остался Тигр, остались и Дима, Матвей, Лена, осталась наша «мама» староста Карина, остался мой бывший сосед по парте Захар. Я немного завидовала им, и сама совсем не понимала почему.

Казалось, в новой школе лучше всё. Свобода. Такая долгожданная, вдруг показалась чем-то наскучивающим, мне не хватало это странной «игры» с вечными придирками и попытками извернуться, когда ты бежал по этажам, спотыкаясь о серые бетонные ступеньки, летел на максимальной скорости подальше от администрации, которая так и норовила сцапать длинными когтями и отругать за что-нибудь, лишь бы было за что, как кошка охотится на несчастную мышку. Но ведь в этом и был свой непреодолимый запретный азарт, пробуждающий внутри бурю, пусть и не всегда положительных, эмоций.

Все воспоминания были связаны именно с ним – с тем самым дрянным жестоким лицеем, из которого я так старательно пыталась сбежать. Сбежала. И что в итоге, стало мне лучше?

Я знала, что поменять ничего нельзя и оттого мне становилось больно, не могла я уйти оттуда, куда только пришла. Да и меня бы не взяли, если честно, они набрали полный класс. Знали ли те, кто придут туда в следующем году, что их будет ждать? Если не знали, то как они сейчас там, после всей свободы, после свежего воздуха и доброго тепла? Если знали, то что же им захотелось сходить с ума, убиваясь над тем, что не имеет особо смысла?

Каждый день, приходя домой с новой школы, я испытывала дикое отчаяние, пустоту, самую настоящую пустоту, мне было безумно обидно и грустно. Я понимала отчего, но не понимала зачем. Зачем? Зачем мне переживать о том, что я уже не могу изменить? Зачем переживать о том, что было для меня хуже, больнее? Зачем переживать о забытом? О том, что сковывало в тесках столько лет? Я задавалась этими вопросами и всё никак не могла найти на них ответа, и всё также впадала в жуткое отчаяние каждый раз, приходя домой с новой школы, словно бывала в тюрьме.

Я часто видела их, когда они шли домой со школы или, например, к репетиторам, они всегда с небольшой завистью говорили о той свободе, которую получила я, перейдя в новую школу, в каком-то роде, я не могла не согласиться.

Прошло время, и можно сказать, эта рана зажила и я уже вспоминаю старую школу, как простое приятное прошлое, покрытое толстым слоем пыли. Я всегда рада видеть тех, кто остался в лицее, но вот уже моё сердце совсем не питает к ним той блаженной и доброй зависти. Как оказалось, одноклассники в моей новой школе были также совсем уж неплохими людьми, а во многих моментах поступали даже гораздо лучше, чем мои бывшие «сострадальцы».

Это было легко и это было приятно, отпустить то, что тяготило тебя, и вот я уже совсем спокойно стала воспринимать рассказы о том, как проходит время в лицее. Я совсем перестала жалеть, что перешла, ведь новые воспоминания всегда постепенно вытесняют старые и ведь именно это значит, что перемены к лучшему. Перемены всегда к лучшему, это золотое правило жизни, которое стоит лишь прочувствовать однажды, поведясь сначала на мысли о прошлом, чтобы принять и осознать. Ведь так?

НеясЫть или выпавшая из гнезда

Я боялся моргать. Ведь стоило мне только сомкнуть веки, как…

Её нелепый темно-синий свитер, опустившиеся руки, померкший взгляд.

Стоило только закрыть глаза, как…

«Нет, Филя, не уходи! Филя, стой! Филя!»

Я проваливаюсь в сон, как…

Запах мокрого асфальта, стук дождя, тарабанящего повсюду, фонари уже погасли, но рассвет не наступил.

…

Я узнал, что она пропала, совершенно случайно. Просто заметил, что она перестала так часто мелькать перед глазами. Больше я не видел её, шлёпающую по лужам и выгуливающую свою бельгийскую овчарку по имени Белла, еще щенка. Не видел её в школьных коридорах, до этого наполненных смехом и визгом.

Сначала я обрадовался, подумал, что она сменила график. А потом мне встретилась Сова…

Её большие глаза, спрятанные за толстым стеклом очков, были красными, а руки дрожали. Она шла ко мне уверенно, но как только оказалась рядом сразу стушевалась.

- Соня исчезла. – Сказала она сквозь зубы и сразу развернулась, не дав мне возможности до конца осознать информацию и задать какие-либо вопросы.

Признаюсь, сначала я не поверил, что это что-то серьезное. Соня была таким человеком, который может, не предупредив никого, сорваться на другой конец планеты, просто чтобы сменить обстановку. Она всегда говорила, что самое ценное, что может дать себе человек – это смена деятельности. Я всегда считал её слова бредом.

Через день я подловил Сову в пролете между первым и вторым этажом. Она прижимала к груди учебники и слегка испугалась, когда я схватил её за плечо и притянул к себе. Я был довольно груб, единственное, что сорвалось с моих сухих губ:

- Рассказывай.

Сова сглотнула и прижала учебники ближе к себе.

- Валя, не молчи, - я тряхнул её, потому что внутри всё тут же начинало закипать, из рук Совы даже начали выскальзывать учебники, но она вовремя успела их зацепить.

- Да я сама ничего не знаю. – Как-то скромно пожала она плечами. Я нахмурился, её «не знаю» было для меня недостаточно. Валя отвела взгляд, ещё раз сглотнула и прошептала, резко всхлипнув. – Я знаю только…эхм…что всё случилось в тот самый день.

- Что случилось?! – Спросил я, беспокойно тряся её. – Боже, расскажи уже. Ты что, думаешь, что всё это шуточки?!

- В этом и суть, что нет! – Резко ответила мне Сова. – Фил… - она замялась и в который раз сглотнула, - Филипп, для меня это, как раз-таки, не шутки! Я правда не знаю, что произошло, мне ничего не рассказывают! Но раз ты такой взрослый, то возможно с тобой полиция может поделиться более ценной информацией!

- Полиция? – Нелепо переспросил я.

- Она самая. – Сова выпуталась из цепких ветвей моих рук. – С тобой поговорят уже скоро, ты же последний, кто, возможно, видел Соню.

Моё дыхание стало сбивчивым. Тогда это случилось со мной в первый раз, воздух на лестничной площадке показался спертым и ему словно отрезали доступ к легким, в глазах потемнело. Я перестал понимать, что происходит, в голове было лишь одно.

Запах мокрого асфальта, дождь, заставляющий кожу покрываться мурашками, прохладный ночной ветерок. Её глаза блестели, а я так и не разглядел: от слез или ей в них попали капли. А может я просто придумал? Я не решился обернуться, чтобы посмотреть. Я уходил и в спину мне летело одно только слово, одно только имя: «Филя! Филя! Филя!».

- Филя! Ты чего? – Сова изумленно хлопала глазами. Я поймал себя на том, что стою, облокотившись на лестницу и одной рукой держась за голову.

- Они типо меня подозревают в чем-то? – Спросил я, игнорируя возглас девушки. – Господи, да она же просто куда-то слиняла, нагуляется и потом вернется как миленькая.

- Нет, послушай, Филипп, я знаю её всяко лучше тебя и уж точно знаю, что, несмотря на своё не самое примерное поведение, Соня никуда бы не стала сбегать. От чего ей убегать, в конце концов?

Я задумался, и вправду, а от чего ей убегать? Хорошие, кажется, взаимоотношения с родителями, нормальные оценки в школе, никаких проблем. От чего ты убежала, Соня? Я прикусил губу. От рутины бытия? От самой себя? От не взаимности? Я мысленно выругался сам на себя. От какой ещё не взаимности?

- Кто её знает. – Пожал я плечами. - И не зови меня Филей. – Огрызнулся я на Сову и, слегка толкнув её плечом, скрылся за дверьми второго этажа.

Весь последующий школьный день я просидел как на иголках, не слушал учителей, ничего не записывал. Как зачарованный, я сидел и пялился в поверхность парты, медленно повторяя в голове то, что планировал сказать полицейским, если они решат меня о чем-то спросить. А я знал, что они решат.

Вдруг мне в голову стукнула мысль: «Черт, а зачем вообще Сова рассказала про меня ментам?!»

- Нахрен вообще было про меня говорить? – Я сам не заметил, как эта фраза эхом разнеслась по пустому классу.

- Что ты сказал, Смирнов? – Дмитрий Васильевич, который уже довольно давно имел проблемы со слухом повернулся ко мне, внимательно смиряя взглядом. – Тебе что-то непонятно в задании, Филипп?

Меня выдернуло из размышлений, я вздрогнул, резко очнувшись.

- Ничего, все в порядке. – Отрезал я и спрятал взгляд за волосами, внутри всё сжималось и пульсировало, на голову давило, от чего она начинала болеть. Мне хотелось забить на происходящее, хотелось просто выбросить мысли о ней из головы, но ничего не выходило. Хотя тогда я и был уверен, что она просто сбежала, свалила куда-нибудь к незнакомым мне друзьям, чтобы сменить обстановку. Она и правда была таким человеком: резким, нетерпеливым, гиперактивным. Мне никогда не нравились такие люди, стоило им только зайти в комнату, так та сразу становилась такой, будто в неё вошло человек 50, и все эти вошедшие без перерыва говорили и спорили о чем-то.

У Сони были непослушные ломкие волосы, крашенные в белый цвет, они напоминали вату, скомканную и приклеенную к её небольшой голове. Лицо её было с резкими чертами, словно её рисовали по линейке. Прямой нос, настолько острый, что им казалось, можно было бы проткнуть кого-то, острые скулы, глаза необычной формы, очень большие, тонкие губы, крася которые, она всегда выходила за контур, стараясь скрыть, как ей казалось, «изъян». Даже уши у нее были необычные – заостренные к кончикам, словно у эльфа, острые и прямые.