Откровения животных двора

От нее всегда пахло вишней, приторной и сладкой, иногда от этого запаха меня даже тошнило, слишком он уж был слащавый. Когда от нее не пахло вишней, то пахло сигаретным дымом. Она была слишком маленькой, чтобы курить, но это никогда её не останавливало. Я не понимал, почему она делает это. Мне казалось, что она проживала довольно счастливую жизнь.

Соню можно описывать долго, делая акценты на разных необычных деталях её внешности и личности, но если собрать всю её в одну картинку, наполненную запахом, ощущениями и прикосновениями.

То Соня была пыльным, грязным подъездом. Со стен стекала засохшими каплями краска, а на полу лежали рыженькие фильтры от скуренных сигарет, с потолка кое-где капало и лишь одна маленькая лампочка грушевидной формы, висевшая на почти оголенных, уже не пригодных к использованию, проводах, освещала всю лестничную площадку. Лампочка мигала, то загоралась, то гасла, потом вновь загоралась, это выглядело так, словно эта маленький источник света посылал какие-то сигналы, говорил что-то на азбуке Морзе, которую я не знаю, а может, она говорит на своём собственном языке, подавая нам – людям, немые знаки. Старое, прогнившее дерево, с облезшей краской и хлипкие металлические перегородки – перилла, на которых сидела Соня. Сидела Неясыть.

Если повернуться спиной к этому всему, то можно увидеть открытое нараспашку окно, из которого дует прохладный, порывистый ветерок. На улице идет дождь. Летний дождь. И можно услышать, как капли настойчиво и в такт барабанят по сухому асфальту, поднимая с дороги пыль. Этот стук дождя, он успокаивает любого и внушает какое-то призрачное чувство доверия. Пахнет летом. Свежей листвой и духотой, спрятавшейся от настырного дождя в подъезде.

Соня сидит на перилах, в своей нелепой черной джинсовке с не менее нелепым сфинксом на ней. На её ногах черные кеды, грязные и уже потрепанные, они давно относили своё, но она не выкидывает их. Еще одно её странное высказывание: «Обувь хранит память». Я никогда не понимал, как именно связана обувь и память и потому это казалось мне совершенным бредом. В её руках, конечно, сигарета, она курит, медленно выпуская в потолок струю беспокойного дыма, хищной змеей поднимающегося к потолку, где он окутает в свои туманные объятья одинокую лампочку. А потом эту кобру развеет порыв летнего ветра, скользнувшего из открытого окна, и она поежиться, потому что этот же самый ветер небрежно скользнет по коже её тонкой шеи. У нее черные ногти. Глянцевые, если близко подойти всмотреться в них при хорошем освещении, то можно увидеть своё отражение, свою темную сторону, блестящую и при этом мутную.

Она медленно качнет головой, в такт одной ей слышной музыке и повернет голову по кругу.

В ней была своя нелепость, и своё изящество. Если бы она была материалом, то однозначно мехом, если цветком – то розой, если временем года – то летом.

У неё были горящие глаза, в них пылал огонь, из них летели искорки и потому этот взгляд, пылкий и душевный, мог ненароком обжечь. Она посмотрела бы в глаза, в самую их глубину, стараясь своим искренним и ярким взглядом карих глаз, как удочкой, найти душу человека, стоящего перед ней, достать и хорошенько изучить. Она взяла бы за руку и своими холодными, как у мертвеца, руками начала бы медленно растирать твои костяшки, пристально глядя в глаза. Она бы предложила поговорить о чем-то философском, о каких-то тайных знаниях и пониманиях и стала бы говорить совершенную околесицу, уверенная в том, что ей внимательно внимают и каждое её слово остается на подкорке сознания впитываясь глубоко в самый мозг. Она могла предложить обнять. Просто так, ей так захотелось. И если ты откажешься, то она определенно обидится. По-детски надует губу и сложит руки на груди, отвернет голову, а может даже топнет ногой, показывая, насколько недовольна. Я не обнимался с ней, мне неприятны лишние касания. За это Соня называла меня букой, чем даже умиляла меня, потому что никто не мог придумать более нелепого, детского прозвища и ситуации.

Ещё она звала меня Филей. Она не спрашивала, комфортно ли мне эта форма имени, не интересовалась, зовет ли меня так кто-то еще. Просто начала называть так, сначала мне не нравилось это, я даже хотел высказать ей это, но не решился. А потом мне стало всё равно.

Для меня Соня была не такой, как все, пусть вы можете и не согласиться.

Задумавшись о Соне, я совсем потерял нить урока и слова учителя стали для меня бессмысленным бубнежом на фоне. Я словно впал в какой-то транс. Из него меня вывел стук в дверь и последовавший затем вопрос:

- Здравствуйте, Филипп Смирнов здесь?

Услышав своё имя, я поднял глаза на дверь. Там стоял мент.

Робко подняв руку, я сказал, стараясь подавить нарастающий внутри страх:

— Это я.

Мне было слышно, как за моей спиной зашушукались и где-то даже послышался смешок. Мне было всё равно.

- Филипп Смирнов? - полицейский оглядел меня, - Пройдёмте со мной, пожалуйста.

Всё еще не до конца осознавая происходящее я пошёл за ментом, у него была грузная твёрдая походка, казалось, ещё чуть-чуть пол под ним прогнется, останутся следы, подобные тем, что остаются, когда идешь по глубокому снегу.

Полицейский привел меня в пустой класс, там он переставил стул и сел за первую парту, затем развернулся и постучал по второй парте, приглашая меня сесть за нее.

Стоило только мне подойти, отодвинуть стул и начать садиться, как он сразу же спросил:

- Так-с, Филипп Смирнов, такого-то года рождения, ученик 11 класса такой-то школы. – Он протянул мне бумажку с напечатанным текстом. – Проверь, всё верно?

Я пробежался глазами по документу, который мне протянул полицейский:

- Да, всё верно. – Робко заключил я и положил бумагу на край стола.

- Так, Филипп, я думаю, что следует начать с того, что ты здесь не на допросе. Ты можешь отказаться от этого разговора и потом это никак не повернется против тебя. – Я не совсем верил в эти слова, продолжал настороженно слушать мента. – Я здесь просто чтобы поговорить, а также я хочу, чтобы ты понимал, что мы не считаем, что ты можешь как-то быть причастен к произошедшему. Просто, возможно, ты сможешь помочь нам, ответив на пару вопросов и уточнив некоторое количество деталей. Ты согласен, Филипп?

- Согласен. – Чётко, но напряженно ответил я, мне казалось, что выбора у меня особо нет.

Сглотнув, я стал медленно следить за поведением полицейского, тот кашлянул и с очень ленивым видом взял серую папку, мирно лежащую возле него, а затем достал оттуда лист А4, на которым громоздким и корявым подчерком было написано что-то. Я опустил глаза на документ, на котором только что расписался, там подпись стояла совсем другая, каллиграфическая, округлая, симпатичная. Вопросы, накарябанные на том листе из загадочной папки, явно писал не этот пухлый, лысоватый мужчина с приличным пузиком. Это было сразу видно. Почерк, которым были написаны вопросы, их мне вскоре зададут, принадлежал человеку прыткому, молодому, но опытному, с четкими мыслями и ясным определением действительности. Я обрадовался тому, что ко мне пришел этот добродушный на вид пухлячок, а не вымеренный и заносчивый испытатель. И я был зол, зол на Сову, зол, в конце концов, на Соню.

Мент ещё раз кашлянул и уже приготовился читать вопросы с листка, как я резко спросил, почти перебив его:

- А вы уже знаете, что с ней произошло? – Я внимательно следил за реакцией полицейского, мужчина немного смутился моего вопроса.

Однако почти сразу же, поправивши значок на форме, ответил:

- Ты сам прекрасно знаешь, что та девчонка была просто дрянной. – От этих слов во мне за секунду успело всё закипеть и потом вновь стихнуть. Всего две мысли: «Как он её посмел назвать?» и «А какая мне разница? Он, в общем-то, и прав». – Мы не думаем, что произошло вообще хоть что-то, но бездействовать мы не в праве, её мать подала заявление и мы просто обязаны теперь шататься тут и искать какую-то буйную девочку-подростка, которая явно просто решила припугнуть всех и сбежать из дома на недельку. – Полицейский усмехнулся. – Ох, уж эти подростки. Это не мое желание расспрашивать тебя сейчас об какой-то там прогулке, но если я не сделаю этого, то получу. – Он поставил интонацией смачную точку, показывая, что на этом мои вопросы должны быть закончены, ведь теперь его слово.

- Вы думаете, что она сбежала? -Не выдержал я и задал еще один вопрос.

- Да, - холодно и ясно ответил мне мент. – А теперь… - он снова кашлянул и расправил листок с корявыми надписями. Прищурившись, он читал, - Когда ты в последний раз видел Софию Камышову и где?

- Пять дней назад, на детской площадке в парке возле дома

Мужчина поднял глаза в потолок, считая что-то в уме:

- То есть в последний раз ты видел её 2 апреля?

- Наверное.

- Хорошо. О чём вы говорили? Не рассказывала ли она тебе о… - пухляш замялся и наклонился поближе к тексту, так как не мог разобрать безобразный почерк. – О желании сбежать из дома или чем-то тому подобном.

Я смутился такого вопроса, что сказать сейчас? О чём мы говорили в ту злополучную ночь?..

В голове снова всплыл её образ. Все слова, сказанные тогда.

- Нет, ни о чём подобном она мне не рассказывала. – Попытался я увернуться от вопроса о том разговоре. Полицейский сильно нахмурился, и я уже думал, что сейчас он разозлится на то, что я не ответил на первый вопрос. На деле же он только сказал:

- Так, хорошо, очень даже хорошо. – Он вновь кашлянул и застегнул пуговицу, открывшуюся из-за напряжения груди во время кашля.

Затем он задал мне множество однотипных вопросов их разряда: «Как у неё были дела в семье?», «Как отношения с одноклассниками?» и тому подобное. На это всё я отвечал коротко – не знаю, и это было чистой правдой, я знал о Соне многое, но не то, что лежит на поверхности, а то, что скрыто глубже, то, до чего эти полицейские бы никогда в жизни не стали бы копать.

Резко в глазах потемнело, сердце начало биться в сотни, тысячи раз быстрее, я вспомнил её ломкие растрепанные волосы, тонкие губы, с помадой, размазавшейся по щеке, они кричали мне в след: «Филя, не уходи! Филя! Филя, не оставляй меня.». В голове эхом послышался тонкий и писклявый голосок: «Я ненавижу эту гребанную жизнь!» - на последнем слове жалкое всхлипывание, за которым следует еще и еще одно.

От воспоминаний у меня начинает крутить в животе, и голова кружится так, словно я сейчас упаду в обморок.

- Филя! – слышу я грубый мужской голос, - Филя, ты как?

Я отряхиваю голову, пытаясь прийти в себя: «Филя, Филя, Филя!» - повторяет голос в моих мыслях, я еще раз отряхиваю голову и начинаю с силой тереть глаза руками.

- Филипп, всё в порядке? – повторяет тот же голос и я, очнувшись, вижу перед собой всё тот же класс, и всё того же полицейского. – Пацан, ты как? - Спрашивает мент.

Я еще раз трясу головой и смотрю на него.

- Может окошко открыть? – Мужчина, не дожидаясь ответа, поднимается со стула и идёт к деревянному старому окну.

- Извините, - мямлю я, а язык предательски заплетается.

- Да ничего, ты только больше так не пугай. – Отрезал полицейский, снова сел за парту, он оперся подбородком на руки и лениво прочитал ещё один вопрос с листочка:

- Опиши эту девочку.

Я рвано вздохнул, в голову опять нахлынули воспоминание, всё закипело, даже слезы будто подступили к глазам от переизбытка мыслей в голове. Молчал я долго, это мне стало понятно по тому, как недовольно и нетерпеливо мент погладывал на наручные часы и даже дважды цокнул.

А что я мог ответить на этот вопрос? Только то, что полиции знать не нужно, да и неинтересно.

- Внешне? – прикинулся я дураком, попытавшись изобразить максимально искренний и непонимающий взгляд.

- Не притворяйся дураком. – Отчеканил человек в форме, он снова кашлянул и поправил значок. – Ну давай же, опиши свою подружку. – Я немного опешил от такой формулировки и уже хотел было уточнить, что мы вовсе не были с Соней «друзьями», в том смысле, в котором это говорил он, я знаю, в каком смысле взрослые обычно говорят это слово, нас и обычными-то друзьями нельзя было назвать не то, что тем, о чем говорил этот пухлячок. Однако от следующий слов я просто потерял дар речи. – Вообще не понимаю, что за моду взяли уже взрослые парни обращать внимание на всяких малолеток.

Я вскипел и резко, возможно даже слегка грубо ответил:

- Никакая она мне не подружка.

- Ну да, знаю я ваше, «не подружка», а потом такие «не подружки» пишут на вас заявления о домогательствах.

- Что?! – Взорвался я, мне было всё равно, что там он мог мне за это сделать, я почти что взлетел со стула и с разъяренным взглядом, направленным прямо на удивившегося такому моему поведению полицейского, отрезал. – Вы несете какой-то бред!

Он резко нахмурился и даже привстал на руки, чтобы выглядеть более внушительно и грозно, правда получалось плохо, даже худощавый я, просто привставший со стула выглядел более грозно, чем мент, который был ниже меня на пол головы.

- Как ты смеешь так со мной говорить?! – Взвыл он. – Совсем страх потерял?! – В его глазах зияла ярость и казалось, что вот-вот и от злости с его толстых губ потечет слюна, как у бешенной собаки. В общем-то, как быстро он завелся, так быстро и сдулся, вскоре плечи его опустились, а затем он сел обратно на стул, лицо его приняло обыкновенное добродушно-спокойное выражение и он в который раз поправил значок. – Хорошо, - переводя дыхание заключил он, - как скажешь. – Было видно, что каждое их этих слов давалось ему с огромным трудом. – Не подружка, так не подружка. Сейчас мне просто нужно, чтобы ты рассказал мне о ней что-то. Иначе в следующий раз за информацией приду уже не я. – Он посмотрел на наручные часы. – И, пожалуйста, не затягивай мое время, я ещё хочу успеть на обед в столовую.

- Я мало что о ней знаю. – Отрезал я, в голове до сих пор крутились неприятные слова мента.

- Мало, но знаешь. – Настаивал на своем полицейский и я стал понимать, что из сложившейся ситуации мне не удастся так просто выпутаться.

- Ну она… - Я задумался, а что мне сказать, какая она? – Очень активная. – Промямлил я, растягивая слова так, чтобы максимально тянуть время. – Постоянно трещала без умолку, что казалось, будто в комнате вас не двое, а ты и ещё пятьдесят человек. – Невнятно прощебетал я, потупивши взгляд в парту и почесав затылок.

- Ха, у меня жена такая – ухмыльнулся полицейский. – Тоже та ещё трынделка.

Грузно вздохнув, я продолжил:

- Да, но её при этом хочется слушать, она, - долго молчание висело в душной пустоте класса, а потом я подвел итог, - интересная.

- И всё? – спросил мент, - слушай, не дури меня, я знаю вас – подростков. Явно ты о ней можешь сказать намного больше, просто утаиваешь что-то.

На эти обвинения мне нечего было ответить и с непонимающим видом я смотрел на полицейского. Мужчина видимо ждал, что эти слова заставят меня выпотрошить ему всю правду, но вскоре понял, что приём получился бессмысленный. Брови его нахмурились, он начал что-то просчитывать в голове и оттого его глаза закатились, он постукивал пальцем о парту, а затем уставился на меня и разочарованно произнес:

- Что? Больше ничего не скажешь?

- Мне нечего говорить, - пожал я плечами и спрятал глаза, хотелось поскорее уйти из этого душного кабинета, в котором сейчас как никогда пахло старой бумагой и чернилами от ручек.

- Хорошо, - мент сложил бумажку с вопросами вчетверо и сунул в карман, - можешь идти.

Я встал из-за парты и быстро, не оглядываясь, вышел из кабинета. Затем посмотрел по телефону сколько ещё осталось до конца урока.

В голове снова и снова всплывал её образ. Навязчивая картинка. Её голос… Он как никогда сейчас раздражал меня, и он жужжал в ушах, эти тонкие нотки, как ножом полосовали мозг, и хотелось закричать, схватится за голову и бежать, бежать так далеко, как только позволили бы это ноги. Но я не мог убежать. Бежать было бессмысленно. Глупый, ГЛУПЫЙ ГОЛОС. Её руки: плечи, локти, запястья. Такие тонкие, такие беспокойные. Карие глаза, жгучие. Это не просто глаза, это огоньки, огоньки, которые сжигали меня до тла, оставляя от меня лишь жалкую кучку пепла. Мне было непонятно, почему эти мысли о ней так сильно врезаются в мою голову? Я был уверен, она обязательно вернется, она просто сбежала из дома, это одна из её нелепых выходок. Но что-то в самой глубине моей души шептало мне об обратном. Я будто чувствовал, что что-то не так.

Весь остальной школьный день прошёл вполне спокойно, если считать за спокойствие сжирающие меня изнутри мысли, но внешне я ничего не подавал. Когда я спускался по лестнице в раздевалку, то в самом низу встретил Сову. Я сразу понял, что она поджидает именно меня.

Язык не поворачивался назвать её девушкой, поэтому, девочка. Сова – девочка по имени Валя. Сказать о ней можно немного. У Совы были большие карие глаза, нос картошкой и впалые щёки, выделявшие её острые скулы. Она была тощей: с узкими плечами и плоской грудью, колени у нее были странной формы, а ноги коротковаты, относительно остального тела. Из хорошего в ней были только веснушки и симпатичные ключицы, которые она часто оголяла, надевая вещи с открытыми плечами. Валя всегда заделывала волосы в две косички с глупыми бантиками на резинках, одевала узкие джинсы или юбки по колено. Главное и единственное, что я замечал в её характере, так это только то, что она была полной противоположностью Соне и, если бы не знал, что они дружат ещё с рождения, то никогда бы не догадался, как их пути могли переплестись. Валя была размазней, тяжелой на подъём, а Соня бежала вперед, не имея ни плана, ни цели. Валя всегда стеснялась всех, даже самых близких, а Соня, пусть и была недоверчива к малознакомым людям, никогда бы не стала стесняться близких ей людей. Неясыть была искрой, резким скачком, импульсом, катализатором. Сова была струей воды, вжатием в стенку, силой трения, отстранением.

- Что он рассказал тебе? – резко подступила ко мне Валя, крепко держа одной рукой лямку рюкзака. – Ты узнал что-то?

- Зачем ты вообще им сказала про меня? – Рванул я к ней, наверное, слишком резко и ткнул пальцем девочке в грудь.

- Эм… - Она замялась и я увидел в её больших мутных глазах странный страх.

Я смутился. И в правду, наверное, для неё это выглядит угрожающе, всё-таки я старше и выше, нависаю над ней, почти сгорбившись. Выпрямившись, я поморщился и, стараясь угомонить свою злость, сказал, сквозь сжатые зубы:

- Они думают, что она сбежала. – Мои слова с расстановкой и твёрдой точкой в конце.

- Так и знала, - процедила Сова и повисло такое неловкое молчание, что я уже готов был развернуться и уйти, когда тихо, странно доверительным голосом она спросила, теребя свободной рукой бантик на косичке. – ты веришь им?

Мои глаза захлопали, как крылья бабочки в солнечный день.

- Нет. – Серьёзно ответил я, нахмурив брови. – Ты права, наверное, она не такая.

- Как думаешь, у неё всё хорошо?

Внутри что-то ёкнуло, как тень малейшего беспокойства.

- Откуда мне знать, - пожал я плечами, поджав губы и изобразив полное безразличие, - мне всё равно.

Этой ночью я почти не спал. Я слышал каждый звук, издаваемый на улице: машины, птиц, странный лепет нетрезвых людей. Глаза слипались сами, стоило лишь на секунду коснуться тяжелой головой мягкой бархатной подушки, пахнущей мятой. Казалось, на секунду я проваливался в сон, как опять и опять повторялась безумная, страшная, правдивая картинка.

Она вся такая нелепая, крошечная в своём детском образе, с уродливой размазавшейся по лицу тушью. Пьяная, с полупустой бутылкой водки у ноги, свисающей с крыши детского домика, на котором она сидела. Вся такая несущая всю ночь бред, со слипающимися глазами. Чёрт, уже тогда я пожалел, что повёлся на её уговоры и купил это жалкое пойло. Сам я тоже, конечно, не был трезвым, но явно не был пьянее, чем она. Такая беспомощная в своём полуподавленном полувеселом состоянии. Может быть, мне не стоило оставлять её тогда, может, стоило взять её под подмышки, как провинившегося котёнка, и отнести под подъездную дверь, помочь достать ключи и насильно запихать внутрь дома, параллельно уговаривая наконец заткнуться.

Быть может, сделай я это, сейчас всё было бы по-другому?

И каждый раз я вскакивал, как ошпаренный, начинал трогать своё резко погорячевшее лицо, судорожно переводя дыхание, как будто после километрового забега. Старая серая кошка Лана суетливо мялась у моих ног, чувствуя что-то неладное. От этого мне становилось ещё тревожнее. Чёртова Соня. Ведь и вправду, скорее всего она шатается сейчас где-то с отключенным телефоном. Считает звёзды на небе, в одиночестве сидя на пустынной набережной, и хихикает, когда утренний дождь мочит её непослушные волосы.

Чёртова Неясыть. Знает ли она, что сейчас переживаю я? Чувствует ли это?

А знает ли, как плохо её лучшей подруге?

Чёртова, чёртова эгоистка!

Голову снова начинало туманить, в горле першило, глаза сонно слипались и я поддавался. Вновь ложился на подушку. И всё повторялось, как временная петля.

Она вся такая нелепая, крошечная в своём детском образе, с уродливой размазавшейся по лицу тушью. Пьяная, с полупустой бутылкой водки у ноги, свисающей с крыши детского домика, на котором она сидела. Вся такая несущая всю ночь бред, со слипающимися глазами. Чёрт, уже тогда я пожалел, что повёлся на её уговоры и купил это жалкое пойло. Сам я тоже, конечно, не был трезвым, но явно не был пьянее, чем она. Такая беспомощная в своём полуподавленном полувеселом состоянии. Может быть, мне не стоило оставлять её тогда, может, стоило взять её под подмышки, как провинившегося котёнка, и отнести под подъездную дверь, помочь достать ключи и насильно запихать внутрь дома, параллельно уговаривая наконец заткнуться.

Быть может, сделай я это, сейчас всё было бы по-другому?

В школе утром я был похож на зомби. Страшное странное зомби. Все мысли в голове путались, будто давно нечесаные волосы в колтунах. Что бы мне не говорили, что бы не спрашивали, в голове был лишь тот ужасный сон, детально впечатавшийся в моё сознание. Пару человек поинтересовались, что со мной стряслось, но я безразлично пробормотал что-то про бессонницу.

После уроков около лестницы я снова встретил Сову, она была привычно бледной и блёклой.

- Филя! – Я бросил на неё презрительный взгляд, она тут же оробела, сглотнув. – Вчера вечером к родителям приходили полицейские. – Валя дёрнула меня за руку, слишком дерзко для неё притянув меня к себе в тихое место.

Я не смог скрыть беспокойства, оставившего тень на моём лице.

- Что они спрашивали? – Сбивчиво прошептал я, казалось, только в эту минуту я очнулся ото сна, приследовавшего меня с самой ночи.

- То же, что и у тебя, наверняка. Просили описать поведение, характер. А потом прямо так и сказали моим родителям: «Такая дрянная девчонка, неудивительно, что она удрала.» Они явно собираются выставить всё, как побег из дома. Спрашивали про её семью, про отношения там, всё такое. И… они спросили у моих родителей разрешение поговорить со мной сегодня после школы.

- С тобой? – удивленно выпалил я, поперхнувшись.

- Да. И… я хотела сказать… - Сова сглотнула, смущенно отвернулась, а затем, будто собрав все силы в кулак, готовясь давать отпор, вытянулась, как струна. – Я не хочу сделать никому хуже, - она пожала плечами, - тем более тебе…

-Это угроза? – перебил её я, поморщившись и выгнув бровь.

- Что? – Валя опешила, словно обмякнув в своих намерениях. – Нет, нет, что за бред? – Осмелилась даже возмутиться она. – Я лишь не хочу навредить вам обоим, сказав лишнего. – «Вам обоим» - сердце ёкнуло, глаза снова начали темнеть, будто возвращаясь к сегодняшней ночи. Обязательно объединять нас в одно целое? – В общем, -она стушевалась, - Филипп, ты должен рассказать, что произошло в ту ночь, когда ты ушёл.

Я опешил. Что, что я должен?! Нет, нет, нет. Пусть даже и не думает об этом.

- А что ты сама знаешь?

- Ничего не поняла, если честно, из того дрянного лепета, что она мне отправила в голосовом сообщении, но, знаешь, я помню кое-что. Там было: «Филя ушёл. Прикинь. Этот мудак меня оставил. Козёл! Плевать, дальше без него. Подумаешь, очередной придурок. А что я-то такого сделала? Да ничего толком. Идиот, он вообще ничего не понимает, Валь, ничего. Ему всё только словами, а как сделаешь что-то, так ничего, сразу сваливает.»

- Очень в её стиле, - удивив самого себя, усмехнулся я, когда резко в голову ударил неизвестно откуда появившийся запах вишни.

Я пошатнулся, голова закружилась, ноги сами по себе попятились назад, словно у меня была дикая аллергия на вишню и начался оттек.

Воспоминания о той влажной дождливой ночи нахлынули, как безудержный водопад, прорвавший платину.

От неё так сильно пахло дешёвой вишней. Приторной, сладкой, немного противной. Даже её губы были вкуса вишни, только немного терпкие, пьяные сухие, пластилиновые, со вкусом смазанной помады. Она нагрубила мне, специально, хищно, выводя на эмоции. Ждала, когда я разбешенный подлечу к ней стрелой, когда нависну над её хрупкой стойкой фигурой не в силах больше сдерживать свой гнев от очередного колкого слова. А затем…