Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов

Я затряс головой, прогоняя наваждение. Это были не мои знания. Это просыпался Кирилл, который строил железную дорогу, пока его не подставили.

Я взглянул на свои руки. Пальцы помнили тяжесть разводного ключа и тепло чертежной бумаги. В моей голове сейчас жили двое: старый циничный мент из Москвы и гениальный инженер из параллельного Питера.

И это сочетание начало мне нравиться. Два человека в одном теле — это не слабость, а сила.

«Они подставили тебя, парень, — подумал я, обращаясь к тени прежнего владельца тела. — Ты залез куда-то не туда. Ты увидел то, что не предназначалось для глаз простого инженера. И я обещаю — мы выясним, кто за этим стоит».

Квартал Меченых встретил нас гулом и запахом гари. Это не была тюрьма в привычном понимании. За высокими стенами, увитыми колючей проволокой, раскинулся настоящий город, просто очень грязный и тесный. Здесь были свои улицы, мощенные булыжником, лавки с вывесками и даже рюмочные, из которых доносились пьяные песни. Единственное отличие — у каждого встречного на лбу горело синее клеймо, словно проклятие, выжженное на коже.

Кандалы с нас сняли прямо у ворот, и лязг металла, упавшего на землю, прозвучал как музыка.

— Свободны, — хохотнул усатый жандарм, сплевывая табак. — В пределах острова, разумеется. К одиннадцати — в комендатуру. Не придете — Стражи придут за вами сами. Не дай бог вам опоздать.

Мы с Феофаном побрели по главной улице, разглядывая окрестности. Народ здесь был тертый: хмурые работяги в замасленных робах, бывшие чиновники с испитыми лицами, какие-то подозрительные личности, явно промышлявшие контрабандой. На нас косились, но не приставали — старый закон: новичков не жаловали, пока они не докажут, чего стоят.

— Куда сначала? — спросил я, чувствуя, как грязь чавкает под ногами.

— Душу надо успокоить, — вдруг тихо сказал Феофан. — Видишь?

Он указал на небольшую деревянную церковь, ютившуюся между двумя кирпичными бараками. Несмотря на общую запущенность квартала, она выглядела чистой и ухоженной. На куполе тускло блестел медный крест, а краска на стенах была свежей, без сколов.

— Церковь на острове смертников? — скептически хмыкнул я. — Ты серьезно? Думаешь, бог услышит нас здесь?

— Ты не понимаешь, Кирилл. Оракулы — они ведь тоже вроде как от Бога вещают. Только их Бог — холодный и расчетливый, как паровая машина. А здесь… здесь люди ищут другого. Тепла. Прощения. Зайдем.

Внутри было пусто и тихо. Пахло ладаном и дешевым воском, смешанным с запахом старого дерева. У алтаря я увидел мужчину. Он чистил подсвечники, тщательно натирая их до блеска. На вид ему было около пятидесяти — широкоплечий, со статной, военной выправкой, которую не могли скрыть ни поношенная ряса, ни седая борода.

Когда он обернулся, я невольно замер. На его лбу тоже сияла Печать, но она казалась менее яркой, словно выцветшей от времени.

— Можно, отче? — Феофан низко поклонился, коснувшись рукой пола.

— Дом Господень открыт всегда и для всех, — голос священника был глубоким и спокойным, как гул большого колокола.

Священник посмотрел на меня. Взгляд был прямой, оценивающий, словно он видел меня насквозь. Я не удержался и активировал «Следы истины».

Картинка перед глазами мигнула, накладываясь на реальность. Вокруг пастыря заструилось пламя — не лжи, а застарелой боли и… железа. Я увидел призрачные погоны генерала, услышал крики кавалерийской атаки и запах пороха. Увидел поле боя, залитое кровью, и фигуру этого человека, стоящего под пулями.

— Генерал-майор артиллерии? — непроизвольно вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

Священник замер. Его рука на мгновение сжала подсвечник так, что металл жалобно скрипнул, оставляя на нем вмятины.

— У тебя острый глаз, юноша. И странный способ смотреть на людей. Ты видишь то, что скрыто. Меня зовут отец Александр.

— Профессиональное искажение. — Я постарался придать голосу максимум спокойствия, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Как генерал оказался… в таком положении? Оракулы не прощают поражений?

Священник вздохнул и указал нам на скамью, сам сев напротив.

— Оракулы не прощают тех, кто ставит совесть выше приказа, сын мой. Я отказался расстреливать толпу мирных людей. Рабочих, которые требовали хлеба для своих детей. Оракул узрел в моих мыслях «преступный умысел против стабильности империи». Метка, суд, остров. Теперь я командую другим воинством. Паствой заблудших овец.

— И как вы к ним относитесь? — Я кивнул на его метку. — К тем, кто занял место правосудия? К Оракулам?

— Каждый дар — от Господа, — голос Александра звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Оракулы видят правду, это неоспоримо. Но правда — это не всегда истина. Они видят то, что есть в сердце сейчас, но не видят того, что человек может сделать по своей воле. Они превратили правосудие в математику, забыв о милосердии. И они люди, а люди ошибаются, а иногда и действуют по своим причинам… Все не без греха.

Он подошел ближе и заглянул мне в глаза, его взгляд был тяжелым, как прицел орудия.

— Ты не похож на простого заключенного, я таких повидал немало. Ты, другой, словно не от мира сего… Такой взгляд бывает у сумасшедших… или гениев.

— Это две крайности одной и той же сущности, — непроизвольно вырвалось у меня: очень уж хорошо фраза ложилась в диалог, не устоял я перед искушением блеснуть эрудицией.

— И обе эти крайности очень опасны… — священник не отводил от меня взгляда, словно пытаясь проникнуть в самую душу.

Я почувствовал, как по спине бегут мурашки, холодные и неприятные.

— Для кого опасны? — Я нервно дернул подбородком, чувствуя, как напряжение сковывает челюсть.

— Это уже тебе решать… — Отец Александр отвернулся, давая понять, что беседа окончена. Он взял тряпку и продолжил натирать подсвечник, словно нас с Феофаном уже не существовало.

Мы ушли, оставив священника в тишине церкви. Я чувствовал, что этот генерал в рясе еще сыграет свою роль в этой истории. Такие люди не исчезают просто так.

Комендатура квартала располагалась в приземистом деревянном здании таможни, массивном сером строении с колоннами. Перед входом собралась внушительная толпа Меченых. Они что-то кричали, размахивали пустыми мисками и требовали увеличения пайка. В центре площади стоял старый паровой грузовик, на крыше которого возвышался человек.

Он был невысокого роста, рыжеватый, в изрядно потертом коричневом сюртуке с заплатанными локтями. Его руки в карманах брюк нервно подрагивали, но голос, когда он заговорил, перекрыл шум толпы, словно удар гонга.

— Товарищи! Позвольте, ну что же мы, право, как на базаре!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот характерный прищур, эта энергичная жестикуляция, этот картавый выговор…

— Батенька, ваши требования по поводу рациона — это, несомненно, вопрос архиважный! Но поймите же, административный ресурс ограничен! Я передам ваши петиции начальству в Петербург, клянусь своими ботинками! А теперь — за работу, за работу, голубчики! Труд облагораживает и освобождает!

Толпа, поворчав, начала расходиться. Магия его голоса действовала на этих отщепенцев необъяснимым образом. Они ворчали, но слушались.

Человек спрыгнул с крыши автомобиля, вытирая пот со лба клетчатым платком. Увидев нас, он быстро направился навстречу, его шаги были энергичными и деловитыми.

— Новоприбывшие? Так-так, посмотрим.

Он достал из кармана список и сверился с ним, чуть щуря правый глаз. Его взгляд был острым, цепким, как у бухгалтера, проверяющего баланс.

— Лозовой и Малой? Прекрасно, прекрасно. Я — Владимир Ильич Ульянов, комендант этого… э-э… сомнительного заведения. Назначен Оракулами для обеспечения порядка и трудовой дисциплины.

Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В моем мире этот человек перевернул историю, возглавил революцию и изменил судьбу миллионов. Здесь он был… завхозом на каторге? Смотрителем тюрьмы?

— Что вы так смотрите, голубчик? — Ульянов чуть картавил, в точности как в исторических хрониках. — У меня на лице что-то написано? Ах, ну да, Метка. Мы тут все одной крови. Все под Богом ходим.

Он быстро зашагал к дверям комендатуры, жестом приглашая нас следовать за ним. В кабинете царил хаос из бумаг, чернильниц и каких-то схем, разложенных на столе в идеальном, с точки зрения Ульянова, порядке.

— Значит так, батенька Лозовой, — Ульянов уселся в кресло и начал лихорадочно писать на листке, его перо скрипело по бумаге. — Знаю вашу историю. Душегубство, насилие… Впрочем, здесь каждый второй — «жертва обстоятельств». Оракулы не ошибаются, так ведь?

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах промелькнула искра — острая, умная, безжалостная. Это был взгляд человека, который видит дальше других, который просчитывает ходы на десять шагов вперед.

— Мы тут решили, что ваше инженерное образование не должно пропадать зря. Поселим вас в четвертом секторе, дом шесть. У западной стены. Завтра придете за распределением на объект. Нам как раз нужен специалист по котлам высокого давления на опреснителе. Товарищ ваш будет у вас в помощниках, чего внимание распылять?

Феофан меланхолично рассматривал ворох бумаг на столе. Ему-то было хорошо. Он выбрался из тесного каземата и теперь мог свободно ходить по улицам, пусть и за стеной, пусть и под прицелом пулеметов паровых охранников…

Владимир Ильич то и дело макал перо в огромную чернильницу из темного стекла. Я поймал себя на том, что жду, когда он откусит от чернильницы кусок, как на известной карикатуре, но нет, он просто возился с бумагами. А чернильница была вовсе не из хлеба, а из самого настоящего стекла.

— Свободны, товарищи. И помните — порядок на острове держится на моем терпении и на пулеметах стражей. Советую не испытывать ни то, ни другое. Дверь за собой прикройте.

Дом в четвертом секторе оказался покосившимся двухэтажным строением, которое пахло сыростью и старой побелкой. Нам выделили комнату на втором этаже, окна которой выходили на западную стену.

На первом этаже, судя по разобранным кроватям и застарелому запаху пота и сажи тоже жили заключенные, но сейчас, видимо, они все были заняты на работах в дневную смену.

— Ну, вот и дома, — Феофан бросил свой тощий узел на кровать, подняв облако пыли. — Живые, и то хлеб. Спасибо, что не убили по дороге.

Я подошел к окну. С моста донеслось тяжелое «ух-ух» — прибывал очередной состав с новыми заключенными. В сумерках квартал казался особенно зловещим. Огни редких фонарей выхватывали силуэты людей, бредущих по щиколотку в грязи, и длинные тени паровых стражей, патрулирующих улицы.

Мир пара и магии. Империя, которая заковала правду в цепи и поставила на службу государству. И я, бывший мент, оказался в самом сердце этой тьмы.

— Ты зря так на Ульянова смотрел, — подал голос старик, развязывая свой узел. — Он парень непростой. Говорят, в Петербурге он какую-то подпольную газету издавал, пока Оракулы его прямо у печатного станка невзяли. Он на острове — как громоотвод. Жандармы его боятся, зэки уважают.

— Я знаю, кто он такой, Феофан, — тихо ответил я, глядя в окно. — По крайней мере, кем он мог бы быть.

Я собирался прилечь, когда почувствовал странное покалывание в затылке. Способность «Следы истины» дернулась, выдавая сигнал тревоги.

Дверей в комнате не было — как, собственно, и в других помещениях. Только пустые проемы.

Я резко обернулся, одновременно нащупывая на столе тяжелую чернильницу — единственное доступное оружие. Мои пальцы сомкнулись на холодном стекле.

В дверях показался человек. В сумерках я не сразу разглядел его лицо, но фигура показалась знакомой.

— Кирилл? Это вы? — Я разжал пальцы, опуская чернильницу на стол. — Вы чего это удумали? — Илья Кобылов протер круглые очки, запотевшие от сырости. — Вас ж только перевели сюда. За нападение на следователя сразу бы в расход пустили. Не успели оглянуться, а уже за чернильницу хватаетесь.

— Чего вам? — Я устало опустился на скрипучую кровать, пружины которой жалобно застонали под моим весом. — Нам завтра на смену, надо выспаться…

— Тут такое дело, — следователь замялся, в нерешительности поглядывая на колченогий стул — присесть я ему не предлагал. Он переминался с ноги на ногу, словно не зная, с чего начать.

— Чего тянешь-то, мил человек? — Феофан уже преспокойно растянулся на койке, заложив руки за голову. — Говори раз пришел. Не проведать же ты нас сюда явился. Небось, дело какое?

— Верно. — Илья все-таки решился и присел на стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Нам помощь нужна ваша, Кирилл.

— Кому это вам? — Я пристально посмотрел на следователя, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Сыскному управлению, — быстро ответил парень. — Убийство произошло.

— Мне-то что? — Я лег и уставился в грязный потолок комнаты, на котором виднелись пятна плесени. — Я здесь сижу за убийство. Какое мне дело до ваших проблем?

— Погиб Тимофей Оплеткин. — Илья сделал паузу, явно рассчитывая, что я отреагирую на это имя.

Я, однако, лишь пожал плечами: мне это имя ни о чем не говорило. В голове царила пустота.

— Он работал с вами в одном депо, — продолжил Илья, а я чувствовал, как его взгляд сверлит меня, прожигает дыру в затылке. — Погиб при взрыве котла.

— Бывает, — протянул я, зевая. — Аварии случаются… Пар — дело опасное.

— Вот и Оракулы так же сказали — несчастный случай… Заключение уже подписано.

Я резко сел и со злостью посмотрел на Кобылова. Мои пальцы сжимались, словно я хотел схватить парня за горло.

— От меня чего хотите?

Кобылов продолжил с холодным профессиональным интересом смотреть на меня. Он был готов к такой реакции.

— Не верю я в такие совпадения, — голос Ильи был тверд, как сталь — сначала вы попадаете сюда, потом Оплеткин погибает, да еще так нелепо… Котел, который обслуживали по всем правилам… Мне никто не поверит, если я скажу, что это не несчастный случай.

— Ага, а если ваши слова подтвердит Меченый, то конечно же все сразу все поймут и осознают? — Я чуть ли не в голос рассмеялся.

— Нет, — спокойно ответил Илья, — но я докопаюсь до истины. Правда так или иначе выйдет наружу…

Я молчал примерно с минуту.

— Черт с вами. — Я лег обратно на кровать. — Помогу. Только вот есть одна сложность. Я Меченый и заперт на этом острове…

— Вот бумаги с приказом принудить вас к содействию следствию, как специалиста. — Илья достал из-за пазухи сверток.

— И Феофана возьмем? Прямо в город? — Я кивнул на старика.

— Ладно, возьмем, — после секундного раздумья кивнул Кобылов. — Завтра на рассвете у комендатуры.

— Хорошо. — Я отвернулся к стене.

— А зачем ты меня-то с собой берешь? — Феофан поднялся на локте и посмотрел на меня, когда шаги следователя затихли в коридоре.

— Каждому Холмсу нужен Ватсон, — ответил я.

— Чего? Кого? — Феофан вытаращил глаза, но я уже спал.

Глава 5. Ночь и день

Сон пришел неожиданно, тяжелый и липкий, как болотная жижа. Я провалился в него, едва голова коснулась подушки, и сразу же оказался в другом месте.

Вокруг была тьма. Не такая, что бывает в комнате без свечей, а живая, пульсирующая чернота. Она давила на глаза, проникала в легкие, заставляла сердце биться быстрее. Я стоял на чем-то твердом — камень, бетон, металл? — и не мог пошевелиться.

Потом из темноты выступили лица. Они появлялись одно за другим, словно маски на незримой нити. Бледные, вытянутые, с глубокими тенями под глазами. Рты их шевелились беззвучно, но я слышал голоса — сотни голосов, сливающихся в один монотонный гул.

— Виновен… — шептали они. — Виновен…

Я хотел закричать, сказать им, что они ошибаются, но горло сдавило невидимой петлей. Голоса становились громче, нарастали, как гул паровых машин перед взрывом.

Передо мной сомкнулась стена из рук. Десятки рук, сотни — тонкие пальцы, узловатые кисти, обожженные ладони. Они тянулись ко мне, хватали за одежду, за волосы, за кожу. Я чувствовал их холодное прикосновение, и от этого холода кровь стыла в жилах.

— Оставьте меня! — попытался выкрикнуть я, но из горла вырвался только хрип.

Картина изменилась. Я больше не стоял в темноте — я летел. Летел над землей, над бескрайними просторами Российской империи, видел ее сверху: леса, реки, города, аккуратные квадраты полей. Все это было объято огнем.

Города полыхали, как гигантские костры. Языки пламени вздымались к небу, пожирая деревянные дома и каменные соборы. Люди бежали по улицам, падали, сгорали заживо. Я слышал их крики, чувствовал запах гари и паленой плоти.

А в центре этого апокалипсиса, там, где огонь был самым ярким, стояли Оракулы. Их силуэты возвышались над разрушением, и синие нити — те самые, что я видел в воспоминаниях Кирилла — тянулись от них на Восток. Нити превращались в бикфордов шнур, шипящий и искрящийся. Огромный взрыв поднялся над землей, разрывая небо и землю на части…

— Нет!

Я вскочил с постели, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, грозя вырваться наружу. Рубашка прилипла к телу, мокрая от пота. В комнате было темно, лишь тонкий луч лунного света пробивался сквозь зарешеченное окно, вычерчивая на полу бледную полосу.

— Тьфу ты, черт… — прошептал я, проводя дрожащей рукой по лицу. — Что это было?

Кошмар. Просто кошмар. Но такой реалистичный, такой осязаемый, что я до сих пор чувствовал запах гари в ноздрях. И эти нити… Они тянулись на Восток. Туда, где по словам Елизаветы, готовится теракт. Где проедет император.

Я попытался успокоить дыхание, считая про себя до десяти. Не помогло. Сердце все еще бухало, как паровой молот. В горле пересохло, голова гудела.

Спать больше не хотелось. Совсем. Каждый раз, стоило мне закрыть глаза, я видел эти лица, эти руки и этот огонь.

— Ладно… — решил я, вставая с кровати. — Проветрюсь.

Никто не запрещал Меченым гулять по кварталу ночью. Запретов вообще было немного: не покидать остров, не нападать на охрану, не устраивать бунтов. В остальном — полная свобода. «Свобода умирать, как хочешь», — усмехнулся я про себя, вспомнив старую присказку.

Я накинул куртку, сунул ноги в сапоги и вышел из барака. Ночной воздух ударил в лицо, свежий и прохладный после спертой духоты помещения. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как легкие наполняются чистым, насколько это возможно в мире угля, кислородом.

Остров Меченых жил своей жизнью. В темноте, при свете редких газовых фонарей, он казался совсем другим — не тюрьмой, а каким-то странным, сюрреалистическим городком. Из распахнутых окон доносились обрывки разговоров, чей-то пьяный смех, брань. В подворотнях кучковались темные фигуры — кто-то играл в кости, кто-то просто перетирал что-то, сбившись в тесный кружок.

Я шел по главной улице, разглядывая вывески. «Трактир "Усталый пахарь"», «Пивная "Паровая тяга"», «Кабаре "Синий фонарь"». Последнее привлекло мое внимание. Из-за его дверей доносилась музыка — надрывная, цыганская, с переборами гитары и заливистым пением. Свет из окон лился на мостовую, выхватывая из темноты фигуру здоровенного детины в фуражке — вышибала.

Я подошел ближе. Музыка манила, обещая хоть какое-то отвлечение от кошмаров и мыслей. Да и любопытство разбирало: что там, внутри этого «Синего фонаря»?

— Стоять. — Вышибала преградил мне путь рукой, похожей на ковш экскаватора. — Закрыто.

— Как это — закрыто? — удивился я. — Музыка играет, свет горит. Для кого же открыто?

— Не твоего ума дело, Меченый, — лениво ответил детина, сверкнув глазами. — Вали отсюда, пока цел.

Я хмыкнул. Вот тебе и «свобода». Для избранных. Что-то мне подсказывало, что внутри происходит нечто большее, чем просто пьянка. Слишком уж упорно меня не пускали.

— Ладно, понял, — миролюбиво сказал я, разворачиваясь.

Но уходить не собирался. Вместо этого я обогнул здание, держась в тени, и подобрался к одному из окон. Стекла были мутными, но кое-что разглядеть можно было.

Внутри кабаре было накурено. Сквозь сизую пелену я увидел длинные столы, заставленные бутылками и тарелками. За ними сидели люди — человек двадцать, не меньше. Все в одежде Меченых, но держались они не как простые зэки. Было в их позах, в их напряженных лицах что-то… другое. Собранность. Целеустремленность.

В центре этого сборища стоял комендант — Владимир Ульянов. Он не сидел, а стоял, опершись руками на стол, и говорил. Я не слышал слов, только видел, как шевелятся его губы, как он жестикулирует, как его слушатели кивают, не сводя с него глаз.

— Так-так… — прошептал я, прижимаясь к стене. — Вот ты чем тут занимаешься, товарищ комендант.

Это явно было не просто совещание. Это был заговор. Я вспомнил слова Феофана: «Ульянов — опасный человек». Похоже, старик был прав. Ульянов что-то замышлял. И это «что-то» явно было связано с тем, что я слышал в кабаре: «недолго осталось», «диверсия», «придет наше время».

Я так увлекся наблюдением, что забыл об осторожности. Сзади послышался тяжелый шаг, и прежде чем я успел обернуться, чья-то рука схватила меня за шиворот и оторвала от земли.

— А я тебя предупреждал, щенок! — прорычал тот самый вышибала, тряся меня, как куклу. — Подглядывать вздумал?

— Отпусти! — прохрипел я, пытаясь вырваться. — Я просто гулял!

— Гулял он! — Детина засмеялся, и от его смеха повеяло могильным холодом. — Сейчас я тебе устрою прогулку. Прямиком к праотцам.

Он сжал мою шею своей огромной лапищей. Я захрипел, хватаясь за его руку, пытаясь разжать пальцы. Но он был слишком силен. Легкие жгло огнем, перед глазами поплыли круги.

— Отпусти его.

Голос прозвучал негромко, но в нем была такая сталь, что вышибала замер. Я скосил глаза. Рядом стояла Елизавета. Надзирательница из «Серой ветки». Она стояла в нескольких шагах, и в руке ее был направлен на вышибалу пистолет.

— А ты еще кто такая? — Вышибала скривился, но руку немного ослабил. — Охрана? Вали отсюда, пока я тебя…

— Ты слышал, что я сказала, — перебила его Елизавета, и голос ее стал холоднее льда. — Отпусти его. Или я выстрелю.

Вышибала посмотрел на пистолет, потом на нее, потом снова на пистолет. Видимо, оценил серьезность намерений. Он с отвращением разжал пальцы, и я рухнул на землю, хватая ртом воздух.

— Еще раз тебя здесь увижу, ублюдок, — прошипел он мне, разворачиваясь и уходя обратно к входу. — Прибью.

Я поднялся на ноги, потирая шею. Кашлянул, сплюнул.

— Спасибо, — сказал я, глядя на Елизавету. — Вовремя ты…

— Не стоит. — Она убрала пистолет в кобуру под пальто. — Что ты здесь делаешь?

В ее голосе слышалось не столько любопытство, сколько подозрение. И это было правильно. Я бы на ее месте тоже подозревал.

— Гуляю, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не спится. А ты? Ты-то как здесь оказалась?

— Повысили, — коротко ответила она. — Перевели сюда, в охрану острова.

Я усмехнулся.

— Повысили? Из тюрьмы на остров смертников? Сомнительное повышение.

— Не твое дело, — отрезала она, но я заметил, как дрогнули ее губы. — Ты не ответил. Что ты делал у окна?

Я помолчал, решая, что сказать. Врать ей было бесполезно — моя способность все равно показала бы, что я говорю неправду. Но и говорить правду… Слишком рискованно.

— Любопытно стало, — сказал я, пожимая плечами. — Музыка играет, а меня не пускают. Решил посмотреть, что там такое.

— И что ты увидел? — спросила она, прищурившись.

— Ничего особенного, — соврал я, и тут же почувствовал, как внутри кольнуло. — Пьянка какая-то.

Елизавета смотрела на меня долго, пронзительно. Я выдержал ее взгляд. Наконец она кивнула.

— Ладно. Пойдем. Пока тот амбал не очухался и не нажаловался коменданту.

— Куда? — спросил я.

— Внутрь. — Она кивнула на черный вход кабаре. — Раз уж ты так хотел посмотреть — посмотришь. Только молчи и делай, что я скажу.

Я удивился, но спорить не стал. Мы прокрались к двери, Елизавета достала из волос шпильку и быстро вскрыла хлипкий замок.

Интересно, откуда у нее такие таланты?

Внутри кабаре оказалось еще более шумным и дымным, чем казалось снаружи. Воздух был спертым, пропитанным запахом дешевого табака, пота и перегара. Цыганская музыка гремела так, что закладывало уши. За столиками сидели Меченые, пили, играли в карты, громко переговаривались.

Мы с Елизаветой, стараясь не привлекать внимания, проскользнули между столиками и забились в угол, откуда был хорошо виден центр зала. Там, за тем самым длинным столом, все еще сидел Ульянов. Его собеседники теперь не просто слушали — они горячо спорили, размахивая руками.

Я напряг слух, пытаясь разобрать слова сквозь шум.

— …нельзя больше ждать! — донеслось до меня. — Каждый день промедления — это десятки жизней!

— Тише, — осадил его Ульянов. — Не здесь.

— А где? — возразил другой голос. — Время пришло. Диверсия на магистрали — это только начало. Когда поезд взлетит на воздух…