Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов

Я сразу заметил его. Он стоял у стены, привалившись плечом к камням, и перебинтованная рука висела на перевязи. Рядом с ним толпились его подручные — человек пять, не меньше, все с мутными глазами и накачанными кулаками. Они явно ждали меня.

Феофан держался чуть поодаль, делая вид, что разглядывает облака. Я медленно, не спеша, пошел по кругу, как будто просто разминался. Сердце колотилось где-то в горле, но я старался дышать ровно. Я знал, что если сейчас струшу, то все кончено. В этом мире, как и в моем прошлом, в тюрьме уважают только силу и смелость. Покажи слабину — и тебя сожрут.

Косой заметил меня. Его глаза сузились, он что-то сказал своим, и они начали медленно, вразвалочку, двигаться в мою сторону. Я продолжал идти, как ни в чем не бывало, но краем глаза следил за вышкой. Пулеметчик смотрел в другую сторону, на соседний сектор, где двое заключенных что-то не поделили и начали толкаться. Отлично.

Когда между нами осталось шагов пять, я остановился и поднял голову, глядя прямо в глаза Косому.

— Чего уставился? — прорычал он. — Думаешь, если в первый раз повезло, то и сегодня прокатит?

— Я не думаю, Косой, — спокойно ответил я. — Я знаю. Сегодня я сломаю тебе вторую руку. А потом, может быть, ногу. Чтобы ты запомнил, как связываться с теми, кто умнее тебя.

Он взревел и бросился на меня, забыв про перевязанную руку. Его подручные рванули следом. Именно этого я и ждал.

Я не стал отступать. Вместо этого я шагнул вперед, прямо навстречу Косому. В последний момент я пригнулся, пропуская его кулак над головой, и со всей силы врезал ему локтем в солнечное сплетение. Он выдохнул со свистом и согнулся пополам. Я схватил его за здоровую руку, рванул на себя и, используя инерцию его тела, швырнул его в первого из подбегающих подручных. Они свалились в кучу, как кегли.

Но остальные уже были здесь. Я успел уклониться от удара справа, пропустил тычок слева, но он пришелся по касательной. Кто-то схватил меня за ворот, я рванул голову назад, ударив нападавшего затылком в лицо. Хруст. Мужик позади взвыл.

Двор взорвался криками. Заключенные в соседних секторах заулюлюкали, подбадривая дерущихся. С вышки донесся свисток.

Я знал, что у меня есть секунд тридцать, пока охрана добежит. Этого хватит.

Косой уже поднялся, его лицо было перекошено от ярости. Он выхватил у кого-то из своих заточку — самодельный нож из обточенной ложки — и размахнулся, целясь мне в горло.

Я перехватил его руку, держащую нож, и резко вывернул ее вверх и назад. Сустав хрустнул, как сухая ветка. Косой заорал так, что, наверное, было слышно в соседних кварталах. Нож выпал, звякнув о булыжники.

Рука повисла плетью. Теперь у него были переломаны обе. Удар коленом в живот заставил Косого согнуться и упасть на землю.

— Я предупреждал, — прошептал я ему на ухо, пока он корчился на земле. — Ты меня не тронешь. Ни сегодня, ни через три дня.

Косой валялся у моих ног в позе эмбриона. Его шайка прижалась к стенам двора. Я стоял в центре двора, заведя руки за спину — провоцировать охрану я не собирался.

Охрана с дубинками влетела во двор. Меня схватили двое и поволокли к выходу. Я не сопротивлялся. Я сделал то, что хотел. Я показал всем, что не жертва. И, возможно, это спасет мне жизнь в ближайшие три дня.

***

Карцер был хуже общей камеры. Сырой, холодный, без окон. Только узкая щель в двери, откуда сочился тусклый желтый свет. Меня бросили на бетонный пол, и дверь захлопнулась.

Я лежал, глядя в темноту, и пытался успокоить дыхание. Адреналин еще бурлил в крови, но постепенно отпускал. Я слышал, как за стеной перекликаются стражники, как где-то далеко гудит паровой молот.

И вдруг, в этой тишине, я почувствовал странное изменение. Как будто внутри меня что-то щелкнуло, переключилось. Система, которая молчала с момента моего пробуждения в этом теле, вдруг ожила. Перед глазами, прямо в темноте, засветились строки, словно написанные бледным, мерцающим светом:

[ВНИМАНИЕ. АКТИВАЦИЯ СПОСОБНОСТИ: «СЛЕДЫ ИСТИНЫ». УРОВЕНЬ 1.]

[ОПИСАНИЕ: Пользователь получает возможность считывать остаточные эманации лжи и истины, запечатленные в памяти людей. На текущем уровне — визуальные искажения, «помехи», указывающие на попытку сокрытия информации.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: Способность была заблокирована из-за несовместимости нейронных структур носителя. Адаптация завершена. Рекомендуется тренировка.]

Я моргнул — текст исчез. Я попробовал вернуть его мысленно — ничего. Но внутри появилось странное, новое ощущение. Как будто я стал чувствительнее к каким-то колебаниям, которых раньше не замечал.

За те дни, что я провел в этом мире и в этом теле, у меня не было возможности подумать над своим положением. Теперь времени было предостаточно.

Закрыв глаза, я попытался сосредоточиться. Я знал, что в теле Кирилла остались его воспоминания. Я уже пытался их достать, но они были как будто заперты, подернуты дымкой. Теперь, после активации способности, я почувствовал, что могу добраться к ним иначе.

Я глубоко вздохнул, расслабил мышцы и мысленно потянулся вглубь себя. Сначала была только темнота. Потом — смутные образы, тени. Я сосредоточился на них, и вдруг они стали проясняться.

Надо мной раскинулось небо. Серое, пасмурное, но такое яркое после тюремных стен. Я стоял на перроне железнодорожного вокзала. Вокруг сновали люди, носильщики тащили чемоданы, паровозы пыхтели, выпуская клубы белого пара. Запах угольной пыли и машинного масла ударил в нос.

Я смотрел на свои руки — молодые, мозолистые, с въевшейся в кожу графитовой пылью. В руках я держал сверток чертежей, туго свернутых в трубку. Я чувствовал волнение, смешанное со страхом. Сердце колотилось где-то в горле.

— Кирилл Иннокентьевич, — раздался голос сбоку. — Документы готовы?

Я повернулся. Рядом стоял мужчина в длинном черном плаще, с высоким воротником, скрывающим нижнюю часть лица. На голове — цилиндр. Из-под полей цилиндра на меня смотрели странные глаза с вертикальными зрачками, как у кошки. Оракул?

— Я ничего не брал! — вырвалось у меня. Это был Кирилл. Его голос, его страх. — Это не мои чертежи! Мне их подбросили!

Оракул улыбнулся. Улыбка вышла холодной, хищной.

— Метка не лжет, мальчик. Ты видел то, чего не должен был. Ты держал в руках то, что принадлежит империи. За это и поплатишься.

— Я инженер! — крикнул Кирилл. — Я работаю на «Дальневосточную магистраль»! Я строю дорогу! Я не вор!

— Ты — слепой щенок, который сунул нос туда, куда не следует, — спокойно повторил Оракул. — Но империя милостива. Ты отправишься в тюрьму. А если твоя душа чиста, истина всплывет.

Он щелкнул пальцами. Из-за его спины вышли двое в серой форме. Железнодорожная полиция. Они схватили Кирилла за руки.

— Нет! — закричал он. — Я ничего не брал! Меня подставили!

Один из полицейских ударил его прикладом по голове. Вспышка боли. Темнота.

Я вынырнул из воспоминания, хватая ртом воздух. Сердце колотилось, как бешеное. На лбу выступил пот. Я снова был в карцере, в темноте, на холодном полу.

Но теперь я знал кое-что важное. Кирилл не врал. Он не брал эти чертежи. Ему их подбросили. Во сне я прочел его мысли и эмоции.

И Оракул… Оракул знал об этом. Но он все равно поставил клеймо вины. Почему? Кому было выгодно упечь за решетку молодого инженера, который строил дальневосточную магистраль?

Я попытался вспомнить еще, но воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы. Система выдала еще одно сообщение:

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Доступ к воспоминаниям носителя ограничен. Обнаружено вмешательство. Структура памяти повреждена. Рекомендуется использование внешнего источника данных.]

Внешний источник. Надо найти того, кто подбросил чертежи Кириллу.

Я открыл глаза и уставился в потолок карцера. Надо найти настоящего преступника, это единственный путь к свободе.

***

Утро следующего дня неожиданно началось с лязга засова. Дверь карцера открылась, и на пороге стояла Елизавета Андреевна. В руках она держала не миску, а свернутый в трубочку лист бумаги.

— Выходи, — коротко сказала она. — Тебя переводят обратно в камеру. Но сначала — разговор.

— Я думал до перевода буду в карцере?

Елизавета не ответила.

Я вышел, щурясь от тусклого света коридора. Она протянула мне лист.

— Это нашли в твоих вещах, когда тебя арестовывали. Я припрятала. Думала, пригодится.

Я развернул бумагу. Это был обрывок чертежа, вырванный из общей схемы. На нем был изображен сложный железнодорожный узел, стрелки, переезды. Внизу, химическим карандашом, было написано: «Стрелка 1917. Полустанок. Взрывчатка».

— Что это? — спросил я, поднимая глаза на Елизавету.

— Я надеялась, что ты мне скажешь, — ответила она. — Это твой чертеж. Точнее, тот, который тебе подбросили. Я видела такие раньше. Это схема диверсии.

— Диверсии?

— На Дальневосточной магистрали готовится теракт, — тихо сказала она. — Я думаю, кто-то хочет пустить под откос поезд с высокими чинами. Император едет на Дальний Восток через две недели. Если взрыв произойдет, это будет катастрофа. И тебя, Кирилл, хотят сделать крайним.

Я смотрел на чертеж, и в голове начал складываться пазл. Меня подставили. Убрали с дороги, посадили в тюрьму, чтобы я не мешал. А теперь, когда я должен был отправиться к Меченым, меня, скорее всего, просто убили бы, чтобы замести следы.

— Спасибо, — сказал я, пряча чертеж за пазуху. — Вы рискуете, помогая мне.

— Я рискую каждый день, — горько усмехнулась она. — Но если я могу помочь невиновному, я помогу. У меня свои счеты с Оракулами.

Она замолчала, а потом добавила:

— Сегодня ночью в тюрьме было неспокойно. Косого убили.

Я замер.

— Убили? Кто?

— Его нашли в камере с перерезанным горлом. Нож — самоделка, из столовой ложки. Главный подозреваемый — ты.

— Я был в карцере! — воскликнул я. — У меня алиби!

— Алиби есть, — кивнула она. — Но это никого не волнует. Косой был связан с людьми, которые хотят твоей смерти. Его могли убить, чтобы обострить ситуацию. Теперь есть повод держать тебя здесь подольше. А завтра приедет следователь из Сыскного управления. Молодой, но упертый. Его зовут Илья Кобылов.

Я запомнил это имя.

***

Илья Кобылов оказался именно таким, как его описывала Елизавета. Молодым, вряд ли многим старше нее самой, с острым взглядом и нервными, дергаными движениями. Он носил форменный сюртук Сыскного управления, но на нем он сидел мешковато, как будто Илья из него вырос.

Меня привели в комнату для допросов. Маленькую, душную, с одной лампой под потолком. Илья сидел за столом, перебирая бумаги. Когда я вошел, он поднял голову и окинул меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Кирилл Иннокентьевич Лозовой? — спросил он официальным тоном.

— Он самый, — ответил я, садясь на стул напротив. Теперь я знал полное имя Кирилла.

— Вы знаете, зачем я здесь?

— Догадываюсь. Из-за Косого.

— Из-за Косого, — подтвердил он. — Но не только. Меня интересует ваше основное дело. Чертежи. Оракулы уже поставили на вас метку, но я не привык верить им. Я предпочитаю факты.

Я посмотрел на него внимательнее. В его глазах горел тот же огонь, который зажигал мои собственные, когда я был молодым следователем. Жажда правосудия. Нежелание мириться с несправедливостью.

— Вы не любите Оракулов, — сказал я, и это был не вопрос.

Он дернулся, как от пощечины:

— С чего вы взяли?

— Ваш взгляд. Когда вы говорили о метках, вы поморщились. Вы считаете, что они ошибаются.

Он долго смотрел на меня, а потом криво усмехнулся:

— Вы наблюдательны. Для простого инженера.

— Я не простой инженер, — сказал я, наклоняясь вперед. — И я не вор. Меня подставили. И я знаю, кто это сделал.

— Кто же? Назовете конкретное имя?

— Те, кто хочет взорвать поезд с императором.

Илья замер. Его лицо стало белым.

— Откуда вам это известно?

Я вытащил из-за пазухи обрывок чертежа, который дала мне Елизавета, и положил его на стол.

— Вот. Это подбросили мне в вещи. Там написано «Стрелка 1917. Полустанок. Взрывчатка». Я работал над проектом этой ветки. Знаю, где эта стрелка. Это идеальное место для диверсии.

Илья взял чертеж, долго рассматривал его, а потом поднял на меня глаза. В них уже не было скепсиса. Было что-то другое. Уважение?

— Вы хотите сказать, что вас посадили, чтобы вы не помешали теракту?

— Именно.

— И вы готовы сотрудничать со следствием?

— Я готов сделать все, чтобы найти настоящих преступников, — твердо сказал я. — Но для этого мне нужно выйти отсюда. Хотя бы временно.

Илья задумался. Он барабанил пальцами по столу, и я видел, как в его голове идет борьба. С одной стороны — долг, инструкции, метка Оракула. С другой — здравый смысл и очевидные улики.

— У меня есть условие, — наконец сказал он. — Вы помогаете мне раскрыть убийство Косого. Если вы действительно невиновны, вы поможете мне найти настоящего убийцу. А я, в свою очередь, обещаю заняться вашим делом. Добьюсь пересмотра метки.

— Договорились, — ответил я, протягивая руку.

Он пожал ее. Рукопожатие вышло крепким, уверенным.

Мы вышли из комнаты для допросов и направились в общую камеру, где жил Косой. Там уже толпились заключенные, которых выстроили вдоль стен для опознания. Илья начал допрос.

Я стоял чуть поодаль, наблюдая. И вдруг я снова почувствовал то странное изменение. Когда один из подручных Косого, здоровенный детина с татуировками на руках, начал отвечать на вопросы Ильи, я увидел, что вокруг его головы, как будто в воздухе, появились едва заметные искажения. Словно старый телевизор, который ловит помехи. Картинка плыла, дрожала. Я понял — он врет. Мой навык показывал мне «следы истины».

— Спросите его, где он был в час ночи, — тихо сказал я Илье.

Илья удивленно обернулся, но послушался.

— Где ты был в час ночи, Ефим?

Детина замялся, и искажения вокруг его головы стали сильнее.

— Спал я, ваше благородие. В камере.

— Врешь, — спокойно сказал я, выходя вперед. — Ты был в коридоре. Ты видел, кто зашел в камеру к Косому.

— А ты че, самый умный?! В Оракулы записался? — взревел он, но в его голосе послышались панические нотки.

— Я тот, кто видит правду, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты боишься. Боишься того, кто приказал тебе молчать. Но если ты не скажешь правду сейчас, тебя повесят за убийство, которое совершил не ты.

Искажения вокруг его головы исчезли. Он сдулся, плечи опустились.

— Это был Гвоздь, — прошептал он. — Старший стражник. Он зашел к Косому ночью. А вышел уже один. А утром Косого нашли мертвым.

Илья резко повернулся к охране.

— Немедленно арестовать этого… Гвоздя! Обыскать его вещи!

Через час в камере стражника нашли самодельный нож, которым был убит Косой. Кровь на лезвии еще не успели отмыть.

Убийца был найден. Илья смотрел на меня с неподдельным изумлением.

— Как вы это сделали? — спросил он, когда мы остались одни.

— Чутье, — усмехнулся я. — Старое следовательское чутье.

Он слегка усмехнулся.

— Я сдержу свое слово, — сказал он на прощание. — Завтра я подам прошение о пересмотре вашего дела. И постараюсь, чтобы вас не переводили в Свободный квартал.

— Спасибо, — ответил я.

Он ушел, а я вернулся в камеру, где меня ждал Феофан. Старик сидел на нарах и улыбался в бороду.

— Ну что, парень? Первая победа?

— Первая, — согласился я. — Но не последняя.

Я лег на нары и закрыл глаза. Система снова выдала сообщение:

[СПОСОБНОСТЬ «СЛЕДЫ ИСТИНЫ» ПОВЫШЕНА ДО УРОВНЯ 2.]

[НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ: Теперь вы можете видеть не просто помехи, а настоящий след преступника — остаточную энергию, связывающую его с местом преступления. Время действия — 24 часа после совершения преступления.]

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. В темноте камеры они казались чужими, но внутри меня зрела уверенность. Я не просто выживал. Я начинал охоту.

Завтра меня должны были перевести в квартал Меченых. Но я знал одно: если я доберусь до истины раньше, чем Оракулы доберутся до меня, у меня появится шанс.

Я закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за долгое время без кошмаров.

Глава 4. Остров отверженных

Рык парового двигателя отдавался в костях нудной, выматывающей вибрацией. Стальной фургон, в котором нас везли, больше напоминал огромную консервную банку, лишенную оконных стекол — их заменяли узкие прорези с частой решеткой. В нос бил едкий запах пережженного масла и угольной пыли, смешанный с тошнотворным привкусом дешевого табака и чужого страха. Металлический пол под ногами был холодным и скользким, покрытым слоем сажи и неизвестной мне маслянистой жидкости.

Я сидел на узкой скамье, вцепившись пальцами в холодный край сиденья до побелевших костяшек. Каждая кочка, каждый стык рельсов отдавались глухим ударом в позвоночнике. Напротив меня, мерно покачиваясь в такт ухабам, устроился Феофан. Старик выглядел подозрительно спокойным. Слишком спокойным для человека, которого везут в Свободный квартал. Он сидел с закрытыми глазами, сложив руки на коленях, и на его лице застыло выражение отрешенного фатализма, которое я часто видел у смертников, уже смирившихся со своей участью.

В голове шевельнулась холодная, змеиная мысль. Следственная привычка — искать подвох там, где все кажется логичным. Подозревать всех и каждого, даже когда для этого нет видимых причин.

«А не подсадили ли мне деда? — подумал я, прищурившись. — Слишком складно он поет. Слишком много знает. И этот его перевод… С чего бы это жандармам проявлять такое милосердие к старому болтуну, оскорбившему Оракулов? Может, он наводчик? Или информатор? В тюрьмах таких "козлов" всегда подсаживали к новичкам, чтобы те развязывали языки».

Я сосредоточился, вызывая перед глазами призрачную сетку интерфейса. «Следы истины» отозвались неохотно, словно нехотя просыпаясь после долгого сна. Вокруг Феофана заструилось едва заметное марево — мутное, сероватое, но без тех помех, которые обычно сопровождают намеренную ложь. Энергетические нити его ауры были спокойны, без резких выбросов. Страх висел вокруг него плотной, липкой пеленой.

— Чего сверлишь меня взглядом, Кирилл? — Дед приоткрыл один глаз, в котором мелькнула тень усмешки. — Уж не в иуды ли меня записал?

— Мысли читаешь? — буркнул я, не став отрицать очевидного.

— Рожу твою породистую читаю. У тебя сейчас лицо как у моего покойного пристава: тот тоже сначала в морду бил, а потом спрашивал, не скрываю ли я чего. Тебя, парень, насквозь видно. Слишком честный для мента. Слишком правильный.

Я вздохнул и активировал способность на полную мощность, вглядываясь в эманации до рези в глазах. Феофан был чист. Точнее, он был встревожен. Глубоко внутри него сидел липкий, холодный страх — не перед жандармами, а перед самим кварталом. Он не знал, почему его переводят. Это была случайность, бюрократическая ошибка или чья-то большая игра, в которой старик был лишь пешкой?

— Прости, Феофан. Профессия такая. — Я расслабил плечи, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы.

— Профессия… — хмыкнул он, качая головой. — Ты теперь Меченый, сынок. Про прежнюю жизнь забудь. Здесь мы все — навоз для империи. Удобрение для колес прогресса, так сказать.

В этот момент фургон резко затормозил, и я едва не врезался головой в стену. Снаружи донеслись резкие выкрики, звяканье сбруи и тяжелый, ритмичный топот множества ног. Я прильнул к щели в стене, вглядываясь в проплывающий за решеткой мир.

Мы стояли на перекрестке. Петербург — или то, во что превратился этот город в данном мире, — поражал воображение. Над Невой, закованной в гранит, высились колоссы из стали и стекла. Огромные дирижабли с гербами министерств медленно плыли над золочеными шпилями, отбрасывая на улицы густые, шевелящиеся тени. Паромобили всех мастей — от изящных фаэтонов до тяжелых грузовых платформ — заполняли пространство, окутывая все вокруг белесым паром, который клубился у мостовых, словно живой туман.

Но самое главное было впереди.

Улицу перекрыл кортеж. Впереди скакали казаки в черных черкесках, с винтовками за плечами и суровыми лицами, не выражающими ни единой эмоции. За ними катились три идентичных бронеавтомобиля, сверкающих лаком и хромом, их пулеметные башни медленно вращались, сканируя толпу.

В центральном экипаже, за толстым бронестеклом, я увидел двоих.

Николай II выглядел почти так же, как на фотографиях из моего мира: та же аккуратная бородка, тот же мягкий, чуть растерянный взгляд, словно он постоянно ожидал подвоха от собственных министров. Но он казался лишь бледной тенью человека, сидевшего рядом с ним.

Карл Майерс. Глава Ордена Оракулов.

Он был одет во фрак такого глубокого синего цвета, что тот казался почти черным, впитывающим свет. Его лицо, высеченное из холодного мрамора, не выражало ничего — ни эмоций, ни усталости. Но глаза… даже через стекло и разделяющее нас расстояние я почувствовал их силу. Золотистые зрачки, как у хищной птицы, смотрели сквозь толпу и металл нашего фургона, словно он видел не людей, а потоки вероятностей, сплетающиеся в узоры судеб.

Рядом со мной застонал Феофан. Он вжался в угол, прикрывая глаза ладонью, и его пальцы дрожали.

— Не смотри, парень. Оракулы — они как бездна. Если долго вглядываться, она начнет жрать тебя изнутри. Высосет всю волю, оставит пустую оболочку.

Кортеж промчался, оставив после себя лишь запах дорогого табака и дорожной пыли. Солдаты нацгвардии открыли проезд, и наш фургон дернулся вперед, направляясь в сторону Финского залива, в самое сердце тьмы.

Остров возник из тумана неожиданно, словно материализовался из воздуха. В моем мире его здесь не было — голая вода залива, усеянная мелкими необитаемыми скалами. Здесь же между берегом и Кронштадтом вырос искусственный аппендицит, скованный бетоном и сваями, уходящими в илистое дно.

— Остров Согласия, — с горькой иронией произнес Феофан. — В народе зовут «Пятаком». Раньше тут склады были, а потом Майерс велел город-тюрьму построить. Для тех, кого казнить жалко, а на воле держать опасно. Для тех, чья вина не доказана, но подозрения слишком весомы.

К острову вел колоссальный мост, напоминающий стальные кружева, сплетенные воедино. По нему, тяжело отдуваясь паром, курсировал поезд — всего один вагон, обшитый листами брони, с бойницами для стрельбы.

Нас вывели из фургона под холодный ветер с залива, который пробирал до костей, несмотря на плотную одежду. У въезда на мост стоял кордон жандармов, но командовали здесь не они. Посреди дороги, опершись на трость с набалдашником в виде глаза, стоял Оракул. Лет тридцати, с надменной улыбкой, которая не сходила с его губ.

Он долго сверял наши бумаги, периодически подходя к каждому и пристально глядя в лицо. Когда он остановился напротив меня, синяя «Печать вины» на моем лбу запульсировала тупой болью, словно живое существо, реагирующее на присутствие высшей силы. Система в голове выдала предупреждение: «Внешнее сканирование. Рекомендуется подавление эмоционального фона».

— Кирилл Лозовой… — протянул Оракул, смакуя мое имя, словно дорогое вино. — Талантливый инженер. Убийца детей. Как горько, что такой блестящий ум оказался во власти тьмы.

Я молчал, глядя ему прямо в переносицу, стараясь не моргать. Он ждал раскаяния, слез или мольбы. Вместо этого он увидел в моих глазах холодную пустоту опытного мента, который и не таких «пророков» в допросных колол, ломал и переигрывал.

— Посмотрим, как заговорит твоя гордыня на Пятаке. — Оракул скривился и махнул рукой конвою. — Грузите их.

Но мое внимание уже было приковано к то, что стояло у входа в вагон.

Механизм высотой в два человеческих роста. Громоздкий стальной корпус, напоминающий рыцарский доспех средневекового рыцаря, держался на мощных гидравлических опорах, которые с шипением регулировали высоту. Вместо головы — вращающийся барабан с оптическими линзами, которые поблескивали в тусклом свете, а вместо рук — спаренные пулеметы Гатлинга, готовые в любой момент извергнуть смерть. Из ранца на спине с шипением вырывались струйки пара, создавая вокруг машины ореол белого тумана.

— Паровой страж, — прошептал Феофан, крестясь. — Не ест, не спит, взяток не берет. Проверяет метку по ауре. Если дернешься в сторону без разрешения — превратит в фарш за три секунды. Пули у него калибра тридцать семь миллиметров, разрывные.

Оракул, заметив наш страх, ехидно добавил:

— Бежать бесполезно. В заливе — минные поля и катера с прожекторами. Вода ледяная, сердце станет через пять минут. Держись старика, Лозовой. Он знает, как не подохнуть в первый день.

Когда поезд тронулся по мосту, я приник к решетке вагона, глядя на проплывающие внизу серые воды залива. И тут произошло странное.

Мои глаза видели конструктивные особенности моста. Мозг сам собой начал вычислять нагрузку на опоры, определять напряжение в металлических фермах. «Заклепки не те, — мелькнула мысль. — Тут сказано, что сталь марки 4-бис, она на морском ветру коррозирует быстрее. Коррозия пойдет по сварным швам через три года эксплуатации. А вот здесь механизм разводки… шестерни нужно смазывать каждые сто часов, иначе заклинит. И если заклинит в неподходящий момент, мост сложится, как карточный домик».