Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов

— Спасибо, — только и смог выдохнуть я.

— А вот насчет него я не уверена. — Эллада Калиоповна перевела лукавый взгляд на Феофана. — Этот старый греховодник выглядит так, будто на его совести не меньше десятка преступлений.

Феофан, который как раз доедал вторую порцию супа, поднял голову и расплылся в довольной улыбке.

— Ваша правда, матушка-барыня. Полностью виновен. И даже более того — горжусь этим. Моя метка стоит на своем месте заслуженно. Я действительно оскорблял Оракулов. Причем публично и в весьма нелицеприятных выражениях.

— И что же вы им сказали? — заинтересовалась Эллада.

— О, это был целый памфлет! — Глаза Феофана заблестели. — Я стоял на Дворцовой площади, аккурат после того, как они объявили об очередном «чудесном» раскрытии заговора. Вышли эти напыщенные павлины в своих синих мантиях, с жезлами, и давай вещать о том, как они спасли империю. А я, грешным делом, был выпивши. Ну и не сдержался. Крикнул в голос: «Эй вы, ряженые! Ежели вы такие всевидящие, чего ж вы вчерашний дождь не предсказали? Али ваши Оракульские способности только на то и годятся, чтобы невинных людей в тюрьмы сажать да Печати им на лбы лепить?»

Феофан незаметно подмигнул мне. Видимо, решил выдать здесь такую версию событий. Что ж, ему решать…

Эллада Калиоповна рассмеялась. Это был удивительный, переливчатый смех, который мгновенно разрядил обстановку.

— Представляю их лица!

— О, лица у них были — краше в гроб кладут! — подхватил Феофан. — Меня, конечно, скрутили тут же. Суд был коротким. Оскорбление Имперского Ордена Оракулов. Осемь годков. Но знаете, что я вам скажу? Я об этом ни минуты не жалею. Хоть одна живая душа сказала этим магам в лицо то, что думают все.

— Вы смелый человек, Феофан, — серьезно сказала Эллада. — Безрассудный, но смелый.

— А то! — Старик приосанился. — Я, матушка-барыня, в молодости на паровых тягачах работал. Там трусость — первый враг. Чуть замешкался, руку-ногу оторвет, и не заметишь.

Разговор потек дальше. Эллада Калиоповна и Феофан, к моему удивлению, нашли общий язык. Они вспоминали старый Петербург, обсуждали театры, которые старик, оказывается, когда-то посещал, работая монтировщиком сцены, спорили о том, насколько развращены нравы современной публики. Я видел, как Илья расслабился, глядя на мать. Видимо, он давно не слышал ее смеха.

После ужина, когда подали чай с пирогами, Илья тронул меня за плечо.

— Выйдем на террасу? Подышим.

Мы вышли через стеклянную дверь на небольшую террасу, увитую все тем же плющом. С улицы тянуло сыростью и запахом Невы. Где-то вдалеке гудел паровой катер. Я облокотился на перила, глядя на зажигающиеся в домах огни.

— У тебя удивительная мать, — сказал я.

— Я знаю. — Илья встал рядом. — Она справляется как может. Но я вижу, как ей тяжело. После смерти отца она так и не оправилась. А теперь еще я ввязался в это дело…

— Ты же знаешь, что я тебе благодарен, — перебил я. — Без тебя я бы до сих пор гнил на Острове или ждал казни.

— Я делаю свою работу, — упрямо сказал Илья. — И я, как и отец, верю, что истина важнее приказов.

Илья надолго замолчал. Я видел, как в его голове борются преданность империи и растущее понимание того, что эта самая империя прогнила насквозь.

— Сколько у нас времени? — спросил я. — Твой начальник, Турских, прикрыл нас, но Оракулы не могли не заметить, что двое преступников разгуливают на свободе.

— Запрос составлен так, — медленно, словно размышляя вслух, ответил Илья, — что пока он пройдет все инстанции, пока его рассмотрят в канцелярии Ордена, пока назначат проверку… У нас есть минимум две недели. Может, чуть больше. Турских — мастер бюрократических проволочек. Он так составлял бумаги, что их будут пересылать из отдела в отдел до скончания века. Но Оракулы могут надавить лично. Этого я не учел.

— Значит, две недели. — Я заложил руки за спину и покачался с носка на пятку. — За это время мы должны найти настоящего убийцу Аглаи, разобраться со смертью Оплеткина и понять, кто и зачем готовит взрыв на магистрали. Задачка для воскресного утра.

— Справимся. — Илья попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ты же у нас человек из другого мира. Может, у тебя там были какие-то секретные методы сыска?

— Самый секретный метод сыска — это искать не там, где светло, а там, где потерял, — процитировал я старого наставника из Московского уголовного. — И начнем мы завтра с места гибели Оплеткина.

Ночью мне снова приснился сон. Но не простой. Это было воспоминание. Чужое воспоминание, вплавленное в мое сознание, словно осколок стекла в рану.

Я стоял посреди бескрайнего поля. Рожь колосилась, золотая, налитая солнцем. Вдалеке виднелась деревня — несколько десятков изб, церквушка с покосившимся крестом. Что-то внутри меня знало это место. Это была родина Кирилла.

Я увидел мальчика. Худого, вихрастого, с вечно ободранными коленками. Он бежал по тропинке, размахивая самодельным воздушным змеем. Ветер трепал его волосы. Сзади кричала женщина — мать. «Кирюша, не убегай далеко! Обед скоро!» Мальчик обернулся, улыбнулся, сверкнув щербатым ртом, и побежал дальше.

Картина сменилась. Тот же мальчик, но старше. Он сидит в классе, склонившись над тетрадью. Учитель что-то диктует. За окном — серый петербургский дождь. Кирилл пишет старательно, выводя каждую букву. Он лучший ученик. Ему пророчат большое будущее.

Снова смена. Институт. Огромные аудитории, заставленные паровыми моделями. Кирилл с упоением изучает чертежи. Его пальцы испачканы графитом. Он мечтает строить мосты, которые соединят империю в единую сеть. Он верит в прогресс.

Потом я увидел ее. Аглаю. Светловолосая девочка с огромными, как блюдца, голубыми глазами. Она сидела за столом в богато обставленной гостиной, а Кирилл стоял рядом, показывая ей какие-то формулы. «Ну вот, смотрите, Аглая Савельевна, это же просто! Если пар под давлением в три атмосферы подать сюда, то поршень…» Девочка слушала, но смотрела не на чертеж, а на него. В ее глазах светилось обожание. Кирилл этого не замечал. Он был слишком увлечен наукой.

А потом начался кошмар.

Изображение пошло рябью. Словно кто-то наложил поверх старой пленки новую, отснятую на дерьмовой камере. Цвета исказились. Звуки превратились в какофонию. И я увидел ее снова. Аглаю. Она лежала на полу. Глаза были широко открыты, но в них уже не было жизни. А над ней стоял Кирилл. Его руки сжимали ее горло. Я чувствовал, как напрягаются мышцы, как хрустят хрящи. Я чувствовал, как рвется из груди дикий, животный крик, но не мог издать ни звука. Это был не я! Это не мог быть я! Но это были мои руки.

«Нет!» — хотел закричать я, но голос не слушался.

Рябь. Помехи. Полосы, как на старом телевизоре.

Картинка сменилась. Темный переулок. Газовый фонарь мигает, бросая на мокрую брусчатку дрожащие тени. Кирилл стоит, прижавшись к стене. Напротив него — человек в черном. Лица не видно, только силуэт. Человек говорит. Голос у него странный, шипящий. По-русски, но с сильным акцентом. Что-то восточное.

«Ты знаешь дорогу. Знаешь мосты. Знаешь, где лучше всего… остановить движение. Надолго. Ты же умный инженер. Ты поможешь нам, а мы поможем тебе. Деньги. Много денег. Ты сможешь уехать. Начать новую жизнь. Разве ты не хочешь забыть ее?»

Кирилл колеблется. Я чувствую его страх, его отвращение. Но человек в черном протягивает ему папку. И Кирилл берет ее. Открывает. Там чертежи. Восточный участок Императорской магистрали.

«Где лучше поставить бомбу?» — шипит человек.

Кирилл молчит. Потом достает карандаш и что-то отмечает на чертеже. Его руки дрожат.

Я рванулся вперед. Я хотел увидеть лицо незнакомца. Хотел разглядеть его глаза, запомнить каждую черточку. Я тянулся изо всех сил, преодолевая вязкую, как патока, толщу чужой памяти. Силуэт начал проясняться. Узкие глаза. Тонкие губы. Едва заметный шрам на подбородке…

И тут дикая боль пронзила мою голову. Словно раскаленную спицу воткнули в висок. Я закричал. Пространство сна сжалось, пошло трещинами и лопнуло, как мыльный пузырь.

Я проснулся от собственного крика. Сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Рубашка прилипла к телу, мокрая от пота. В дверь уже стучали.

— Кирилл! Кирилл, что случилось? — голос Ильи был встревоженным.

— Все в порядке! — крикнул я, хотя это было далеко не так. — Просто кошмар.

Я встал, подошел к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело бледное, осунувшееся лицо Кирилла. Печать Вины на лбу пульсировала тусклым синим светом. Во сне я видел то, что было спрятано глубоко в подсознании моего носителя. Воспоминания, которые кто-то пытался исказить. Но зачем? Чтобы Кирилл поверил в свою вину? Или чтобы никто не докопался до правды?

За завтраком я был рассеян. Эллада Калиоповна заметила мое состояние, но тактично промолчала, лишь пододвинула поближе тарелку с оладьями. Феофан же, наоборот, был бодр и весел. Он прекрасно выспался и сейчас с аппетитом уплетал уже третью порцию.

— Что, Андрюша, кошмары мучают? — спросил он, не переставая жевать. — Это хорошо. Значит, память просыпается. Ты с ней только не борись. Она сама тебе все расскажет, когда время придет.

— Я видел человека, который дал Кириллу чертежи, — ответил я. — Он говорил с акцентом. И у него шрам на подбородке.

Илья замер с чашкой чая в руке.

— Ты сможешь его описать подробнее?

— Попытаюсь, но разглядеть четко не вышло. Как только я приблизился, началась боль. Словно кто-то поставил блок.

— Это Оракулы, — тихо сказал Феофан, и его обычное ехидство куда-то исчезло. — Они умеют не только Печати ставить. Они могут запечатать память. Исказить ее. Сделать из человека послушную куклу, которая сама поверит в свою вину. Если тебе поставили блок, значит, ты подошел слишком близко к тому, чего они не хотят показывать.

— Значит, мы на верном пути, — заключил я.

После завтрака мы втроем отправились в Сыскное управление. Илья провел нас в архив — огромный подвал, заставленный стеллажами с папками. Здесь пахло пылью, старыми бумагами и паровым отоплением. Где-то под потолком гудела труба.

— Дело о гибели Тимофея Оплеткина — Илья вытащил с полки пухлую папку. — Здесь заключение Оракулов, отчеты заводской администрации, показания свидетелей.

Мы устроились за большим деревянным столом. Я начал методично, страницу за страницей, изучать документы. Привычка, выработанная годами службы. Никакой магии. Только факты, даты, цифры.

И уже через полчаса я нашел первую нестыковку.

— Смотри. — Я разложил перед Ильей несколько листов. — Это отчет о техническом состоянии котла за две недели до взрыва. Котел прошел полную проверку. Все швы в норме, давление стабильное. А это — заключение Оракулов. Они пишут, что причиной взрыва стал «дефект сварного шва, возникший вследствие халатности инженера Оплеткина».

— Противоречие? — Илья нахмурился.

— Не просто противоречие. Это подлог. Кто-то изменил данные проверки. Вот, видишь? — Я указал на едва заметные потертости на бумаге. — Номер страницы смазан. И качество чернил отличается. Кто-то вырвал оригинальную страницу и вставил новую.

Илья схватил лупу, поднес к бумаге.

— Ты прав. Чернила свежее. И почерк другой, хоть и похож.

— Идем дальше. — Я перелистнул несколько страниц. — Здесь должны быть чертежи моста через реку Амур и схемы новых паровых котлов, которые разрабатывал Оплеткин. Это секретные разработки. Котлы позволяли поездам развивать скорость до ста пятидесяти верст в час без потери тяги.

Но страницы, на которых должны были быть чертежи, отсутствовали. Кто-то аккуратно вырезал их бритвой.

— Вот оно. — Я откинулся на спинку стула. — Мотив. Оплеткина убили не просто так. Ему нужно было заткнуть рот и украсть его разработки.

— Но кому? — Илья растерянно смотрел на изуродованную папку. — Это же государственная тайна! Такие чертежи охраняются…

— Тем, кто готовит диверсию на Дальневосточной магистрали, — ответил я. — Им нужны были данные о самых уязвимых местах дороги. И о новых котлах, чтобы понять, как быстро Империя сможет перебрасывать войска. Оплеткин отказался сотрудничать. Или узнал что-то лишнее. И его убрали. А Оракулы это покрыли.

— Но зачем всесильному Ордену покрывать убийц и воров? — Илья все еще не хотел верить в очевидное.

— А ты спроси у Феофана, — кивнул я на старика, который с умным видом листал какой-то древний фолиант. — Он лучше знает.

Феофан оторвался от книги.

— Все просто, Илюха. Власть. Деньги. Контроль. Ежели Оракулы сами участвуют в заговоре, то им выгодно, чтобы правда никогда не всплыла. А ежели не участвуют, но боятся скандала, то им проще закрыть глаза и списать все на несчастный случай. В любом случае, правда им — как кость в горле.

— Тогда мы должны увидеть место взрыва своими глазами, — решительно сказал я. — У меня есть одна идея.

Через час мы были на заводе Мительсона. Огромная территория на окраине Петербурга, застроенная цехами из красного кирпича. Из труб валил густой дым. В воздухе стоял запах гари и раскаленного металла. Где-то лязгало железо, шипел пар, гудели паровые молоты.

Илья показал пропуск, и нас пропустили в цех №4, где и произошел взрыв. Котел до сих пор стоял на месте. Вернее, то, что от него осталось. Искореженная груда металла, похожая на скелет доисторического чудовища. Вокруг было оцеплено, но рабочие все равно косились на нас с опаской.

Я подошел ближе. Знания Кирилла, дремавшие где-то в глубине моего сознания, начали просыпаться. Я видел этот котел не как следователь, а как инженер. Понимал, как он устроен, как распределяется давление, где находятся самые уязвимые точки.

— Смотрите. — Я указал на рваную дыру в боку котла. — Если бы взрыв произошел из-за избыточного давления, края дыры были бы выгнуты наружу. Это аксиома. Пар, расширяясь, ищет выход и вырывается, выгибая металл. А здесь… — Я провел рукой по зазубренному краю. — Края загнуты внутрь.

Илья присел рядом, рассматривая дыру.

— То есть взрыв был направлен извне?

— Именно. Кто-то заложил заряд снаружи. Небольшой, но очень мощный. Он пробил стенку котла, и пар под давлением довершил разрушения. Это было убийство, Илья. Хладнокровное, спланированное убийство.

Феофан присвистнул.

— Вот тебе и Оракулы, не стали даже следы прятать. Оно и понятно — никто не стал бы в этом разбираться». Они даже не потрудились осмотреть место.

— Или им было приказано не замечать очевидного, — ответил я.

Я подошел к тому месту, где, судя по схеме, стоял Оплеткин в момент взрыва. Закрыл глаза. Попытался вызвать способность, которая помогла мне в тюрьме. «Следы истины». И она откликнулась.

Перед моим мысленным взором пространство начало окрашиваться в разные цвета. Пол цеха покрылся сетью тусклых, размытых линий — следов сотен людей, проходивших здесь. Но одна линия выделялась. Она была яркой, пульсирующей, цвета запекшейся крови. Она начиналась от того места, где стоял я, и тянулась через цех к выходу.

— Туда, — я открыл глаза и указал направление.

Мы двинулись по следу. Он вел нас через лабиринт цехов, мимо огромных паровых прессов, мимо чанов с расплавленным металлом, мимо рабочих, которые провожали нас удивленными взглядами. След становился все ярче. Человек, который оставил его, был здесь. Он стоял, смотрел на свою работу, а потом ушел.

Мы вышли в дальний конец цеха, туда, где громоздились штабеля металлических болванок. И тут я увидел его. Человек в черном, который стоял у неприметной двери, ведущей на задний двор. Он обернулся. Наши взгляды встретились. И в следующую секунду он бросился бежать.

— Стоять! Сыскное управление! — крикнул Илья, выхватывая револьвер.

Мы бросились в погоню. Я бежал, перепрыгивая через какие-то трубы и ящики, чувствуя, как адреналин хлещет в кровь. Вот он, убийца Оплеткина! Вот ключ к разгадке!

Но когда мы выскочили в следующий цех, путь нам преградили. Десятка два рабочих, вооруженных арматурой, гаечными ключами и ломами. Они стояли плотной стеной, и вид у них был самый решительный.

— А ну стой, ваше благородие! — рявкнул здоровенный детина в прожженном фартуке. — Дальше хода нет!

— Сыскное управление! — Илья поднял значок. — Именем императора, расступиться!

Рабочие заколебались, но не двинулись с места. И тут из-за их спин вышел человек. Высокий, грузный, в дорогом, но неброском костюме. У него было тяжелое, властное лицо с глубоко посаженными глазами и седеющая борода. Я сразу узнал его. Савелий Авраамович Мительсон. Отец убитой Аглаи. Человек, который мечтал увидеть меня на виселице.

— Не стоит беспокоиться, господа, — произнес он ледяным тоном. — Я сам разберусь с Сыскным управлением. А вы, — он обвел взглядом рабочих, — делайте то, что я приказал.

Рабочие, воодушевленные поддержкой хозяина, двинулись на нас. Я успел заметить, как Илья взмахнул револьвером, но тут же получил удар ломом по руке. Феофан попытался прикрыть меня сбоку, но его просто сгребли в охапку. Я дрался. Ярость, копившаяся во мне все эти дни, вырвалась наружу. Я бил, ломал, уворачивался. Но силы были неравны. Последнее, что я увидел — летящий мне в лицо огромный гаечный ключ. А потом — темнота.

Очнулся я от резкого запаха нашатыря. Голова раскалывалась. Я попытался поднять руку, чтобы дотронуться до виска, и не смог. Мои руки были связаны за спиной грубой веревкой. Я висел, подвешенный за запястья к какой-то трубе под потолком. Ноги едва касались пола.

Рядом, в таком же положении, висели Феофан и Илья. Феофан был в сознании, но молчал, мрачно глядя перед собой. Илья все еще был без чувств. Из рассеченной брови у него сочилась кровь.

Мы находились в огромном помещении, похожем на промышленную печь. Кирпичные стены, закопченный потолок, решетки на полу, под которыми тускло светились угли. Промышленная сушилка для угля. Я читал о таких. Если ее включить, температура здесь поднимется до нескольких сотен градусов. Мы испечемся заживо.

— Очнулся, ублюдок? — раздался голос.

Из тени вышел Савелий Мительсон. Он был без пиджака, в одной рубашке, рукава которой были закатаны по локоть. В руке он держал толстую трость с металлическим набалдашником. Его глаза горели холодной, расчетливой яростью.

— Ты думал, что сможешь избежать правосудия? — он подошел ближе. — Думал, что Оракулы тебя защитят? Что Сыскное управление тебя отмажет? Ты убил мою дочь! Мою единственную дочь, Аглаю! Ты, грязный, ничтожный червь, который возомнил себя человеком!

— Я не убивал ее, — прохрипел я. Говорить было трудно, во рту пересохло.

— Не убивал? — Мительсон расхохотался. Это был страшный, лающий смех. — А кто же тогда? Кто задушил ее, а потом украл бриллиантовое колье — фамильную драгоценность, которая передавалась в нашей семье из поколения в поколение? Ты не только убийца, ты еще и вор!

— Я… ничего… не крал, — выдавил я.

Удар тростью пришелся мне по ребрам. Я согнулся, насколько позволяли путы, закашлялся. Боль была адской.

— Врешь! — прошипел Мительсон. — Оракулы видели твою вину. Твоя Печать — лучшее тому доказательство. Но я хочу услышать это от тебя. Где колье? Скажи, и я подарю тебе быструю смерть. Не скажешь — ты и твои друзья будете умирать медленно и мучительно. Я включу сушилку на малую мощность. Вы будете жариться несколько часов, пока ваша кожа не начнет лопаться, а кровь — закипать в жилах.

Он ударил снова. На этот раз по ногам. Я стиснул зубы, чтобы не закричать.

— Я не убивал вашу дочь, — повторил я. — И я не брал колье. Меня подставили. Вы верите слепцам, которые называют себя всевидящими, но не хотите видеть правду, которая лежит у вас под носом.

— Правду? — Мительсон приблизил свое лицо к моему. От него пахло дорогим табаком и безумием. — Какую правду?

И тут я почувствовал, как внутри меня что-то открывается. Словно шлюз, сдерживавший поток, рухнул. Способность, которая спала с момента моего появления в этом мире, проснулась и шагнула на новый уровень. Я видел не просто «следы лжи». Я мог видеть прошлое. Прошлое того, кто стоял передо мной.

«Взгляд памяти». Так назвала это Система в моей голове.

Я поднял глаза на Мительсона. И мир вокруг меня исчез.

Я увидел его молодым. Одержимым, амбициозным. Он стоит у подножия первой доменной печи, построенной на его заводе. Вокруг бушует пламя, рабочие снуют, как муравьи. Мительсон смотрит на огонь и улыбается. Он знает, что станет королем металла.

Я увидел его жену. Красивую, черноволосую женщину с печальными глазами. Она держит на руках младенца. «Это Аглая, Савелий. Наша дочь. Посмотри, какая она красивая». Мительсон берет ребенка на руки, и в его глазах впервые появляется что-то, кроме жажды наживы. Любовь.

Я увидел, как его жена умирает от чахотки. Как он держит ее за руку в последние минуты. «Береги нашу дочь, Савелий. Обещай мне». «Обещаю», — шепчет он, и слезы текут по его щекам.

Я увидел, как он балует Аглаю. Как покупает ей лучшие игрушки, нанимает лучших учителей. Как выписывает репетитора — молодого инженера Кирилла. Как смотрит на свою дочь, которая расцветает, как редкий цветок, и боится за нее больше всего на свете.

А потом я увидел ее тело. Распростертое на полу. И его крик. Крик, от которого у меня кровь застыла в жилах.

Я вернулся в реальность. Мительсон все еще стоял передо мной, занеся трость для нового удара.

— Вы были на заседании Промышленного совета, когда это случилось, — тихо сказал я.

Трость замерла в воздухе.

— Что?

— В тот день, когда убили Аглаю, вы были на заседании Промышленного совета у министра финансов. Вы спорили о пошлинах на чугун. Вы вернулись домой поздно вечером. Вас встретил дворецкий. Он был бледен. Он сказал: «Барин, беда…».

— Откуда… откуда ты знаешь? — Голос Мительсона дрогнул.

— Вы бросились в ее комнату, — продолжал я. — Дверь была открыта. Она лежала на ковре. Вы схватили ее на руки, пытались привести в чувство. Но она была уже мертва. Вы кричали. Вы звали ее по имени. «Аглая! Аглая, открой глаза! Посмотри на папу!»

— Замолчи! — взревел Мительсон. Его лицо исказилось от боли и ужаса.

— Вы не хотели верить, что ее больше нет. Вы сидели с ней до утра. Держали ее за руку и разговаривали. Вы рассказывали ей о том, как впервые взяли ее на руки. Как она сделала первый шаг. Как сказала первое слово. Вы просидели так всю ночь. А наутро пришли Оракулы и сказали, что виновен Кирилл.

Трость выпала из его рук и со стуком покатилась по полу. Савелий Мительсон смотрел на меня с таким выражением, будто увидел призрака.

— Никто… никто не знал этого. Я никому не рассказывал. Даже следователям. Откуда ты…

— Я вижу правду, Савелий Авраамович, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Настоящую правду. Не ту, которую вам продали Оракулы. Ваша дочь любила Кирилла… меня. Но я не отвечал ей взаимностью. Я был увлечен наукой. И ваша дочь тоже. Только как в этом признаться? В высшем свете это не приветствуется. Мы были близки с ней, но мы были друзьями, единомышленниками.

Мительсон молчал. Его нижняя губа дрожала.

— Аглая была очень талантлива. Пожалуй, даже гениальна. Ее вычисления были точными, остроумными. Она не решала уравнения, она, не знаю, словно музыку писала или стихи в виде формул. В общем, ваша дочь не хотела замуж, она хотела в университет…

— Зачем ты мне это говоришь? — прошептал Мительсон. — Зачем ты мучаешь меня?

— Я не мучаю вас. Я хочу, чтобы вы увидели правду. Я не убивал вашу дочь. Меня подставили. И колье украл не я. Его взял тот, кто убил Аглаю. Чтобы запутать следы. Я найду его. Я обещаю вам. Я найду настоящего убийцу и верну вам колье. Но для этого вы должны отпустить нас.

В сушилке повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают угли под решеткой. Мительсон стоял, опустив голову. Его плечи дрожали. Передо мной был не всесильный магнат, а сломленный горем отец.

— Я хочу верить тебе, — наконец произнес он глухо. — Боже, как я хочу тебе верить. Но Оракулы…

— Оракулы лгут, — твердо сказал я. — Они лгут, чтобы скрыть что-то гораздо более страшное. И смерть вашей дочери — лишь часть этой лжи. Отпустите нас. Дайте мне шанс доказать вам правду.

Мительсон поднял голову. В его глазах больше не было безумия. Только боль и отчаянная, последняя надежда.

— Ты найдешь его? — спросил он. — Ты найдешь того, кто это сделал?

— Клянусь, — ответил я.

Он долго смотрел на меня. Потом резко повернулся и крикнул куда-то в темноту:

— Развязать их!

Из тени появились двое дюжих рабочих. Они подошли ко мне, перерезали веревки. Я рухнул на колени, не в силах устоять на затекших ногах. Рядом застонал приходящий в себя Илья. Феофан кряхтел, растирая запястья.

— Ты принесешь мне колье, — сказал Мительсон, возвышаясь надо мной. — И голову убийцы. У тебя есть время до полуночи. Если ты не вернешься, — он перевел взгляд на Илью и Феофана, — они умрут первыми. А потом я найду тебя. И убью собственными руками. Ты понял?