Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов

— Я сказал — тихо! — Ульянов стукнул кулаком по столу. — Не сейчас и не здесь!

Я затаил дыхание. Диверсия на магистрали? Императорский поезд? Это то самое, о чем говорилось в чертежах, которые передала мне Елизавета? Похоже, я попал в самое сердце заговора.

Ульянов вдруг замолчал и резко повернул голову. Его глаза, холодные и цепкие, уставились прямо в наш угол. Он нас увидел.

— Ах ты ж… — выдохнул я.

— Проклятье, — процедила Елизавета.

Из-за стола поднялись сразу несколько человек. Они двинулись к нам, раздвигая толпу. Ульянов шел впереди, и на лице его не было ни удивления, ни злости. Только холодная, спокойная решимость.

— Ну, здравствуй, Кирилл, — сказал он, останавливаясь перед мной. — А я думал, ты умнее.

— Я просто… — начал я.

— Молчать, — оборвал он меня. — Обыскать.

Двое здоровяков схватили меня и Елизавету, быстро и грубо обыскали. У меня ничего не было, у Елизаветы забрали пистолет.

— Господин комендант. — Елизавета попыталась говорить спокойно, но в голосе ее дрожала сталь. — Я сотрудник охраны. Вы не имеете права…

— Я здесь имею право на все, — перебил ее Ульянов. — Но тебя, девушка, я не трону. Ты выполняла свою работу. А вот твой спутник…

Он перевел взгляд на меня.

— Никто не будет искать Меченого, Кирилл. Ты это знаешь. Для того и создан этот остров — чтобы правительству не было нужды нас казнить. Мы сами себя уничтожаем. Ты просто исчезнешь. Никто и не заметит. Ты ведь не думал, что здесь что-то вроде курорта? Что тут сидят те, кто Оракулам полезен, кого они «помиловали»? Нет, это просто банка с пауками, закрытая бочка с крысами… но знаешь, что бывает если крыс запереть вот так? Они поубивают друг друга. В конце останется только один. Крысиный лев.

— Я ничего не слышал, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я гулял, увидел свет, зашел. Все.

Ульянов усмехнулся.

— Может быть. Но я не могу рисковать. Приведите охранника, который пропустил чужаков.

Один из его людей кивнул и выбежал на улицу. Через минуту он вернулся, бледный как полотно.

— Владимир Ильич… — голос его дрожал. — Он мертв.

— Что? — Ульянов нахмурился. — Как мертв?

— Голову ем проломили. Лежит на посту.

Все взгляды обратились на меня. В них читался приговор.

— Ну что ж, Кирилл. — Ульянов покачал головой. — Теперь тебе точно конец. Федора на тебя повесят. Или мы сами тебя прикончим, чтобы не ждать.

— Я не убивал его, — сказал я твердо. — Я только что пришел в себя после того, как он меня чуть не задушил. У меня не было времени.

— Твои слова ничего не значат, — холодно ответил Ульянов.

Я закрыл глаза. В голове пульсировала мысль: «След истины». Я должен был это сделать. Должен был доказать, что я не убийца.

Я открыл глаза и сосредоточился. Перед внутренним взором всплыла комната, охранник, Елизавета с пистолетом. А потом — следы. Словно светящиеся нити, они тянулись от тела охранника в темноту, за пределы кабаре.

— Я могу найти убийцу, — сказал я, глядя на Ульянова.

— Что? — Он удивленно поднял бровь.

— Я могу найти того, кто это сделал. Дайте мне десять минут.

Ульянов смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул.

— Хорошо. Десять минут. И если ты не найдешь…

Он не договорил, но я и так понял.

Я двинулся вперед, ведомый невидимой нитью. Она тянулась через зал, через черный вход, через пустырь, заставленный ржавыми бочками. Я шел быстро, не оглядываясь. За мной следовали Ульянов и Елизавета.

Нить привела меня к старому бараку на окраине квартала. Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел внутрь.

Внутри было темно и сыро. Пахло плесенью и гнилью. В углу, на куче тряпья, сидела женщина. Молодая, с растрепанными волосами и дикими, испуганными глазами. На ее руках была кровь.

— Это она, — сказал я, указывая на нее.

Женщина вскрикнула и забилась в угол, закрывая лицо руками.

— Не надо! — закричала она. — Не подходите!

Ульянов шагнул вперед.

— Это ты убила Федора? — спросил он жестко.

Женщина разрыдалась.

— Да… я… — всхлипывала она. — Он приходил ко мне… каждую ночь… он бил меня… насиловал… Я пришла сегодня к кабаре, хотела поговорить с вами, Владимир Ильич… чтобы вы урезонили его… А он лежал без сознания… Я не сдержалась… Я ударила его… камнем… Я не хотела… но он мучил меня…

Она говорила сбивчиво, захлебываясь слезами. Я смотрел на нее и не чувствовал ничего. Только пустоту. Передо мной была не преступница. Передо мной была жертва, которая защищалась.

Ульянов молчал. Потом повернулся ко мне.

— Ну что, сыщик? Что скажешь? По закону ее надо отдать охране.

Я посмотрел на Елизавету. Она стояла, скрестив руки на груди, и в ее глазах я читал то же, что чувствовал сам.

— Закон и справедливость — не всегда одно и то же, — сказал я тихо. — Она защищалась. Она не убийца.

Ульянов усмехнулся.

— Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не видел, что творит эта охрана? — Он вздохнул. — Ладно. Эту женщину я не трону. И жандармам не отдам. Скажем, что Федор сорвался с моста и утонул. Бывает.

Женщина подняла на него заплаканные глаза.

— Спасибо… спасибо…

— Убирайся, — сказал ей Ульянов. — И чтобы я тебя больше не видел. И ты, Кирилл, тоже убирайся. Забудь все, что видел и слышал сегодня. Это тебя не касается. Спасай свою жизнь, если можешь.

Я кивнул и вышел из барака. Елизавета последовала за мной.

— Ты рисковал, — сказала она, когда мы отошли подальше. — Он мог тебя убить. Ульянов…

— Мог, — согласился я. — Но не убил.

— Повезло.

— Не без твоей помощи.

Она хмыкнула.

— Будь осторожен, Кирилл.

***

Мы расстались у старого газового фонаря на перекрестке. Я проводил Елизавету взглядом, чувствуя странную смесь благодарности и тревоги. Она была опасной. Слишком опасной для простого надзирателя. Появилась из ниоткуда, пропала без следа. Всегда появляется в нужный момент.

Я вернулся в барак. В коридоре горела тусклая керосиновая лампа, бросая на стены длинные, дрожащие тени. Я прошел мимо общей комнаты, где кто-то храпел так, что стены дрожали. Феофан спал на своей койке, свернувшись калачиком и что-то бормоча во сне. Я лег, но сон не шел.

Перед глазами стояли лица из кошмара. Лица, которые обвиняли меня. Лица, которые горели в огне. Я снова и снова прокручивал в голове услышанное в кабаре. «Диверсия на магистрали», «Императорский поезд». Ульянов явно готовил что-то масштабное. И мое появление могло все испортить. Или, наоборот, помочь нам.

***

Утро встретило меня серым, свинцовым небом и мелким, противным дождем. Я стоял у ворот комендатуры, кутаясь в куртку, и ждал. Рядом со мной переминался с ноги на ногу Феофан, которого я разбудил ни свет ни заря.

— Ну и куда мы, сыщик? — ворчал старик, кутаясь в свой драный тулуп. — Не дал человеку досмотреть сны. Мне, знаешь ли, снилось, что я молодой и при деньгах. И женщина была — кровь с молоком. А ты меня вытащил под этот дождь.

— На работу, Феофан, — ответил я, пытаясь стряхнуть воду с воротника. — Настоящую работу. Не век же нам на острове гнить.

— Работа, — проворчал он. — Слышал я уже про твою работу. Кончится она тем, что нас обоих повесят. Ты хоть знаешь, куда мы едем?

— Знаю. В Сыскное управление.

Феофан присвистнул.

— Вот это да. Из камеры — прямо в полицию. Ты, случаем, не родственник какому-нибудь великому князю?

— Нет. Просто у меня хороший адвокат.

— Адвокат у него, — фыркнул Феофан. — Илья Кобылов — твой «адвокат»? Он всего-то следователь в сыскном. Мелкая сошка, прет против системы, против Оракулов. Его завтра выгонят, и мы с тобой обратно на остров попадем. Прямо в петлю. Насмотрелся я на тамошние порядки. Это совсем не то, что в тюрьме рассказывали. Кокнут нас там и забудут.

— Не каркай, старик. Если хочешь — оставайся здесь. — Я пожал плечами.

— Ну, уж нет, — мотнул головой Малой, — я достаточно провел времени в застенках. Теперь ради глотка свободного воздуха я готов рискнуть всем. Тем более, чем черт не шутит, вдруг дельце выгорит?

Из комендатуры появился Кобылов. Он был возбужден и радостен, как щенок, увидевший хозяина.

— Кирилл! Феофан! — закричал он, размахивая бумагами. — Все готово! Комендант подписал! Вы теперь мои… то есть, наши!

Он вручил нам два свертка. Внутри оказались комплекты чистой одежды — добротные тужурки, брюки, сапоги. И фуражки. С широкими козырьками, чтобы прикрыть метки на лбах.

— Надевайте, — скомандовал Кобылов. — И поехали. В Сыскное управление.

— В Сыскное? — улыбнулся я, нахлобучивая фуражку. Она была новой, пахла сукном и краской. — Мы будем работать в полиции?

— В некотором роде. — Кобылов загадочно улыбнулся. — Садитесь, по пути расскажу.

На пропускном пункте нас уже поджидал паровоз, пыхтя паром и подрагивая на рельсах.

Я смотрел, как удаляется остров, вода под нами казалась серой и холодной. Я покидал это место на время. Но я знал, что вернусь. Ульянов и его заговор никуда не делись.

— Я договорился с начальником управления, — говорил Кобылов, покачиваясь на сиденье. — Статский советник Турских. Он не верит Оракулам. Говорит, что они опираются не на доказательства, а на слова. И ему нужен человек, который умеет думать. Который умеет видеть правду.

— И он согласился взять Меченого? — спросил я.

— Не Меченого, — поправил меня Кобылов. — Специалиста. Ты будешь числиться внештатным консультантом. Будешь помогать мне в расследовании. А я буду помогать тебе с твоим делом.

Я посмотрел на Феофана. Старик сидел с закрытыми глазами, но я видел, что он не спит, а слушает, впитывая каждое слово.

— А что будет с ним? — спросил я, кивая на Феофана.

— Он будет твоим помощником. Секретарем, писарем, кем скажешь. Он много знает о преступном мире. Пригодится.

Феофан открыл один глаз.

— Я-то пригожусь, — проворчал он. — А вот ты, сыщик, смотри, не подведи. Я на тебя ставку сделал.

— Не подведу, — пообещал я.

Прибыли мы к массивному зданию из темно-серого камня. Над входом висела вывеска: «Главное Сыскное управление». Я вышел из экипажа и поднялся по ступеням. Сердце билось ровно, спокойно.

Я снова был на работе.

Внутри пахло так, как пахнет в любом полицейском участке любого мира — потом, табаком, канцелярией и безнадегой. Я прошел по коридору, и каждый шаг отдавался в груди знакомым эхом.

— Сто лет прошло, — прошептал я, — а ничего не изменилось.

Кобылов привел нас в кабинет начальника. За массивным дубовым столом сидел пожилой мужчина с седыми висками и усталыми глазами. Он поднял голову, когда мы вошли, и окинул меня цепким взглядом.

— Статский советник Борис Людвигович Турских, — представился он, вставая. — Рад познакомиться, господин Лозовой. Или мне называть вас Кириллом? Илья рассказал мне о вашей помощи следствию во время инцидента в тюрьме. Надеюсь здесь ваши способности тоже принесут пользу.

— Зовите как удобно, — ответил я. — Я тоже надеюсь, что смогу разобраться в деле: это и в моих интересах тоже.

Турских усмехнулся.

— Илья говорит, вы умеете находить правду там, где другие заходят в тупик.

— Я стараюсь.

— Это хорошо. — Турских сел обратно в кресло. — Потому что мне нужен человек, который не боится смотреть правде в глаза. Даже если эта правда неудобна для некоторых… влиятельных людей.

Он сделал паузу, взял со стола серебряный портсигар, щелкнул крышкой и закурил папиросу, выпустив струю дыма в потолок.

— Вы знаете, что Оракулы признали ваше дело «закрытым»? Они не собираются его пересматривать. Они считают, что вы виновны, и точка. Но я… я не верю им. Я никогда не верил в их непогрешимость.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я видел, как они ошибаются, — ответил Турских, и в его голосе послышалась горечь. — Я видел, как они ломают судьбы невиновных людей. И я хочу это изменить. Но для этого мне нужны доказательства. Настоящие, материальные доказательства, а не слова, подкрепленные синим сиянием.

— Я помогу вам, — сказал я. — Найду доказательства.

— Я надеюсь на это. — Турских кивнул. — Илья введет вас в курс дела. А пока… устраивайтесь. Кабинет вам выделили. Он небольшой, но это лучше, чем камера.

Он протянул мне руку. Я пожал ее.

— Добро пожаловать в Сыскное, господин Лозовой. Надеюсь, мы сработаемся.

— Я тоже, — ответил я.

Мы вышли из кабинета. Кобылов повел нас по коридору, открыл дверь в маленькую, пыльную комнатку с одним длинным столом. В углу комнаты были свалены в кучу стулья.

— Вот ваше рабочее место, — сказал он. — Располагайтесь. Завтра начнем. На остров вам пока возвращаться не нужно.

— А ночевать-то где? — Феофан обеспокоенно заерзал на стуле, который взял себе из кучи. — Харчи опять же. Нам без харчей нельзя никак.

— Пожить можете у меня дома. — Илья немного смутился. — Если вы не против, конечно. Маменька будет рада гостям…

— Конечно мы не против, — ответил я, — надеюсь, мы не станем обузой.

— Тогда пока ознакомьтесь с материалами дела, а потом поедем отдыхать, — кивнул Илья и вышел из кабинета.

Я подошел к окну. Из него открывался вид на город — серый, дымный, с коптящими трубами заводов. Где-то здесь живет настоящий убийца Аглаи. Где-то в этом городе Оракулы плетут свои интриги.

— Завтра, — прошептал я, глядя в окно. — Завтра я начну охоту.

Феофан, кряхтя, покачивался на стуле.

— Ну что, сыщик? — сказал он. — С почином тебя.

— Спасибо, Феофан, — ответил я, не оборачиваясь.

Я смотрел на город, на его огни, на его тени, и чувствовал, как внутри закипает азарт. Тот самый, который я испытывал каждый раз, когда брался за новое дело.

— Я разберусь, что тут происходит, — прошептал я. — Найду убийцу и предотвращу теракт.

За окном завыл паровой гудок, возвещая конец трудового дня. Только не для меня. Куча бумаг ждала своего часа.

Глава 6. Взгляд в прошлое

За всю свою жизнь — и ту, что оборвалась в рабочем кабинете, и эту, новую, начавшуюся с каменной клетки и Печати вины на лбу, — я понял одну простую истину. Самое страшное в любом расследовании — это не трупы, не кровь и не жестокость, с которой человек способен расправиться с себе подобным. Самое страшное — это ждать. Ждать, пока сработает бюрократическая машина, пока созреет начальство, пока преступник допустит ошибку. Ждать, когда время, этот неумолимый палач, отсчитывает последние часы твоей свободы или жизни.

И сейчас, сидя в пропахшей паром и машинным маслом карете Сыскного управления, которая везла нас по брусчатке Васильевского острова, я ждал. Ждал и смотрел на проплывающие за окном дома, на прохожих, кутающихся в пальто от сырого балтийского ветра, на редкие паровые экипажи, пыхтящие и выбрасывающие в серое небо клубы белого дыма. Мир, в котором я очутился, был полон противоречий. С одной стороны — имперская роскошь, паровые технологии, доведенные до уровня магии, Оракулы, видящие ложь. С другой — грязь, нищета окраин и полное бесправие перед теми, кто носит на груди знак всевидящего ока.

Феофан дремал на сиденье напротив, сложив руки на животе. Форма пусть и была ему в пору, все же казалась совершенно чужеродным предметом в его гардеробе. Вот не верилось, что он работает в полиции и все тут. Но старик, казалось, чувствовал себя хозяином положения. Он вообще умел устраиваться в жизни с комфортом, недоступным простому смертному. Двенадцать лет в тюрьме «Серая ветка» не сломили его, а закалили, превратив в философа, циника и незаменимого проводника по этому безумному миру.

Илья сидел рядом со мной, нервно постукивая пальцами по колену. Молодой следователь явно переживал. Еще бы. Привести в дом к матери двух каторжников, а одного так и вовсе с Печатью вины на лбу, — это поступок, граничащий с безумием даже для отпрыска уважаемого, пусть и покойного, следователя. Но Илья верил мне. Или, вернее, верил в мою способность докопаться до истины. Эта вера сейчас была единственной валютой, которая имела хождение в моем положении.

— Волнуешься? — спросил я, переходя с Ильей на «ты», но головы не повернул.

Илья вздрогнул.

— Есть немного. Матушка моя, Эллада Калиоповна… она женщина прямая. И очень проницательная. Ее не обманешь ни чинами, ни званиями, ни даже этими проклятыми Печатями. — Он покосился на мой лоб, скрытый низко надвинутой фуражкой. — Но ты ей понравишься. Я уверен.

— Понравлюсь? — усмехнулся я. — С меткой убийцы на лбу? Сомнительный комплимент для матери.

— Ты не убивал, — твердо сказал Илья. — И она это почувствует.

Феофан, не открывая глаз, хмыкнул.

— Женская интуиция — инструмент посильнее любого Оракульского жезла, парень. Не ссы. Ежели твоя матушка и впрямь была звездой сцены, она людей насквозь видит. Артисты, они завсегда чуют фальшь.

Карета свернула на тихую улочку, застроенную двухэтажными флигелями, и остановилась у кованой ограды. Дом Кобыловых был небольшим, но добротным. Кирпичные стены, увитые плющом, чисто вымытые окна, медная табличка у калитки. Островок стабильности и уюта в море хаоса.

Мы вышли. Я поправил фуражку, глубоко вздохнул и первым шагнул к крыльцу. Илья обогнал меня, отпер дверь и жестом пригласил внутрь.

В прихожей пахло выпечкой и сушеными травами. Уютный свет масляной лампы освещал вешалку с пальто, старую тумбочку и большое зеркало в потемневшей от времени раме. Я мельком глянул на свое отражение и в очередной раз поразился тому, как чужое тело стало моим. Худощавый молодой человек с темными, слегка вьющимися волосами, острыми скулами и усталыми, но цепкими глазами. И синяя, пульсирующая Печать вины, перечеркнувшая лоб. Я поспешно отвернулся.

— Матушка! — позвал Илья. — Мы дома!

Дверь в гостиную отворилась, и на пороге появилась женщина, при виде которой у меня на мгновение перехватило дыхание. Эллада Калиоповна Кобылова была не просто красива. Она была величественна. Высокая, статная, с гордой осанкой, которую не смогли сломить ни годы, ни вдовство. Ее серебристые волосы были убраны в высокую прическу, открывая точеную шею и благородные черты лица. Глаза — яркие, живые, цвета темного янтаря — смотрели на нас с цепким любопытством.

Я по многолетней привычке, выработанной еще в Московском управлении, снял фуражку и тут же внутренне похолодел. Черт! Метка! Она же сейчас…

Эллада Калиоповна перевела взгляд на мой лоб. Я приготовился к крику, к ужасу, к требованию немедленно покинуть ее дом. Но ничего этого не последовало. Она лишь чуть прищурилась, словно оценивая качество ткани на нерадивом портном, и едва заметно кивнула каким-то своим мыслям.

— Илья, — произнесла она голосом, напоминающим звук виолончели, — ты мог предупредить, что приведешь гостей. Я бы приготовила больше пирогов.

И все. Ни слова о Печати. Ни тени страха или отвращения. Она повернулась к Феофану, окинула его взглядом и улыбнулась уголками губ.

— Матушка, это Кирилл и Феофан. Они поживут некоторое время у нас. Мы будем работать вместе над одним делом.

— Илья, надо же было предупредить, что ты будешь не один. Я бы стол накрыла, а так нам же гостей и угостить-то нечем.

— Я уверен, что-нибудь найдется, — улыбнулся Кобылов.

Феофан, который обычно не лез за словом в карман, на мгновение опешил. Он явно не ожидал такого приема. Но быстро взял себя в руки и отвесил галантный, хоть и слегка неуклюжий поклон.

— Он самый, матушка-барыня. Гроза не гроза, а словом острым обидеть могу. Только вы уж простите великодушно, вид у меня неподобающий. С вашего позволения, я руки с дороги помою, а то мне за стол садиться совестно.

— Вас проводят, — кивнула Эллада Калиоповна и хлопнула в ладоши. Откуда-то из глубины дома появилась тихая служанка в переднике. — Катя покажет вам умывальную комнату.

Когда Феофан удалился, Эллада подошла ко мне. Я стоял, комкая в руках фуражку, и чувствовал себя провинившимся школьником. Она была выше меня на полголовы. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на Печати, а затем она протянула мне руку.

— Эллада Калиоповна, — представилась она так, будто мы встретились на великосветском рауте.

Я аккуратно пожал ее тонкие, но сильные пальцы.

— Кирилл… Андрей Волков. Но здесь я известен как Кирилл. Меченый.

— А вы словно маску носите, только те, что не снять. А внутри кто же вы? Не похожи вы на преступника, скорее наоборот. Такой же взгляд был у отца Ильи…

***

Столовая во флигеле Кобыловых была под стать хозяйке — элегантная, но без показной роскоши. Тяжелые шторы, старинный буфет с фарфором, большой овальный стол, накрытый белоснежной скатертью. Мы расселись. Я — напротив Ильи, Феофан — по правую руку от хозяйки. Служанка подала супницу, и по комнате поплыл аромат грибного бульона.

— Рассказывайте, — велела Эллада Калиоповна, пока служанка разливала суп. — Илья в последнем письме был весьма скуп на подробности. Его отец был таким же. «Расследование продвигается, детали сообщить не могу». Мужчины! Вы все одинаковы.

Илья смущенно улыбнулся.

— Матушка, ты же знаешь, я не могу разглашать…

— Ой, брось! — изящным жестом отмахнулась Эллада Калиоповна. — Я тридцать лет была женой следователя. И двадцать из них — матерью следователя. Я умею хранить тайны. — Она перевела взгляд на меня. — К тому же, я хочу услышать все из первых уст. Как вы здесь оказались, Кирилл? Илья сказал, вы невиновны…

Я отложил ложку. Аппетит пропал. Воспоминания о той духоте, о боли в сердце, о темноте, которая сменилась голосом: «Я не убивал…», нахлынули с новой силой.

— Так точно, — подтвердил я. — Это может показаться бредом, но… В прошлой жизни я был следователем. Двадцать лет прослужил. А потом умер. Сердце остановилось. И очнулся в камере, в теле человека, осужденного за убийство, которого он не совершал.

Эллада Калиоповна слушала, не перебивая. Ее янтарные глаза смотрели на меня с вниманием и странной, неизъяснимой печалью. На словах о другом мире тонкие брови ее изогнулись, но потом лицо снова разгладилось. Почему-то вопросы она задавать не стала.

— И вы решили найти настоящего убийцу?

— Это единственный способ очистить имя Кирилла и выжить самому, — кивнул я. — Вы, как будто, совсем не удивились моим словам.

— Я много лет путешествовала по миру, много чего повидала. Так что удивляться не стану. Нет, это конечно поразительно, но жизнь — очень странная штука. Судьба порой ведет нас очень необычными тропами и сталкивает со столь же необычными людьми. У вас благородная цель, — задумчиво произнесла она. — Мой муж, Григорий, тоже был из таких. Не мог спать спокойно, если знал, что правда где-то рядом, но не найдена. Эта правда его и погубила.

В столовой повисла тишина. Слышно было только, как Феофан с наслаждением хлебает суп. Эллада Калиоповна вздохнула, отставила тарелку и начала свой рассказ.

— Я родилась в Вильно. Мой отец был обрусевшим литовцем, мать — из обедневших польских шляхтичей. От них мне досталась только гордость и любовь к танцу. В пятнадцать лет я уехала в Париж, поступила в балетную школу при Гранд-Опера. О, это было время! — Ее глаза загорелись молодым задором. — Я танцевала на лучших сценах мира. Париж, Лондон, Вена… Меня называли второй Тальони. А в девяносто пятом я приехала на гастроли в Петербург. Имперский театр был полон. И в первом ряду сидел он. Григорий Кобылов. Следователь по особо важным делам. Он пришел на балет, чтобы сопровождать какого-то министра, а влюбился в меня.

Она замолчала, глядя куда-то в пространство. Видно было, что воспоминания до сих пор причиняют ей боль.

— Это была любовь с первого взгляда. Безумная, всепоглощающая. Я бросила сцену, осталась в Петербурге. Родила Илью. Мы были счастливы. Григорий был честным человеком. Слишком честным для этого мира. Он не верил в непогрешимость Оракулов. Говорил, что истина не нуждается в магии. И однажды он начал расследование, которое привело его к высшим чинам Ордена. А через месяц его нашли в собственном кабинете с простреленной головой. Оракулы вынесли вердикт: самоубийство.

Илья сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Они убили его, матушка. Я знаю.

— Конечно убили, — спокойно, даже буднично ответила Эллада Калиоповна. — И Печать Вины поставили бы, да никак. Григорий был мертв, а мертвые не могут быть виноваты. Удобно, правда?

Она повернулась ко мне.

— Вам, наверное, интересно, Кирилл, почему меня не пугает ваша метка? Почему я не кричу и не зову стражу? — Она горько усмехнулась. — Да потому что я знаю цену этим Печатям. Их ставят не виновным. Их ставят тем, кто мешает. Тем, кто знает слишком много. Тем, кто неудобен. Мой муж был неудобен. И вы, я вижу, тоже. Так что верить я привыкла только своим глазам и своему сердцу. А сердце мне подсказывает, что вы ни в чем не виноваты.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. В этом мире, полном лжи, магии и продажных чиновников, я встретил человека, который верил в простую человеческую правду.