Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов

Кирилл. Я — Кирилл.

Воспоминания о том, что случилось до обморока, накатили липкой волной: игровой интерфейс, синяя печать на лбу, голос в голове, твердящий «я не убивал». Я попытался сесть. Тело слушалось плохо, но в нем чувствовалась странная, непривычная сила. Молодость. Я и забыл, каково это — когда не ноют колени и не стреляет в пояснице после неудобной позы во сне.

Камера была маленькой, как спичечный коробок. Стены из грубо тесаного камня, с которого сочилась влага. В углу — дыра в полу, перекрытая ржавой решеткой. Пахло плесенью, потом и какой-то кислятиной, въевшейся в камень насквозь. Свет проникал только сверху, из узкого, перегороженного прутьями оконца под самым потолком. По тому, как падал луч, я определил: день клонился к вечеру.

На мне был халат из мешковины, грубой, колючей, с большим нашитым номером: 734. На ногах — деревянные колодки, примотанные к щиколоткам сыромятными ремнями. Тело истощенное: ключицы выпирали, ребра прощупывались сквозь тонкую ткань. На ладонях трудовые мозоли, да и руки крепкие. Кирилл явно знал, что такое работа.

— Ты как? — спросил Феофан. Он сидел на корточках у стены и внимательно наблюдал за мной. — Надзирателя звать? Сычов велел доложить, если очухаешься.

— Не надо, — ответил я. Голос был сиплым, чужим. — Все нормально. Голова кружится.

Старик хмыкнул.

— Нормально. Нормально, говоришь. А взгляд у тебя, Кирилл, не твой. Кирилл был тихий. Забитый. Глаза в пол, руки трясутся. А ты смотришь как волк. И говоришь не так. «Голова кружится» — Кирилл так не сказал бы. Он бы сказал «башка гудит».

Я промолчал. Следователь во мне включился мгновенно: оценка ситуации, сбор информации, анализ угроз. Сокамерник — первый источник. От того, как я сейчас себя поведу, зависит, доживу ли я здесь хотя бы до утра.

— Удар был, — соврал я наобум. — Сердечный. Я ничего не помню. Может, память отшибло.

Феофан посмотрел на меня долгим, немигающим взглядом. Потом сплюнул в угол.

— Врешь. И Печать твоя врет.

Он поднялся, подошел ко мне и ткнул пальцем в лоб. Я почувствовал жжение — именно там, где пульсировала та самая синяя метка. Она зачесалась, нагрелась, и я услышал в голове уже знакомый голос: «Я не убивал…», но теперь он звучал громче и настойчивее.

— Печать Вины, — сказал Феофан. — Оракулы ставят. Она всегда горит, если ты врешь или если вину свою чувствуешь. А у тебя она полыхает так, что даже я вижу. Ты, парень, погряз во лжи. А Кирилл врать не умел. Он был честный дурак. Поэтому я тебя и спрашиваю: ты кто?

Я закрыл глаза. В голове роились версии. Сказать правду? Он либо примет меня за сумасшедшего, либо… либо нет. В этом мире, где есть магия Оракулов и Печати Вины, переселение душ может оказаться не таким уж бредом.

— А если я скажу, что я не Кирилл? — спросил я тихо. — Что я — другой человек, который просто очнулся здесь?

Феофан не удивился. Он медленно кивнул, погладил бороду и сел напротив меня, на пол, скрестив ноги.

— Допустим, поверю. А кто ты был?

— Следователь. Полицейский. В том мире, откуда я пришел, я расследовал преступления. А умер… сердце остановилось.

Старик хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Следователь, значит. Занятно. А здесь ты — убивец. Девочку зарезал, Оракулы сказали. Печать, вон, поставили. Повесят тебя скоро.

— Я не убивал, — сказал я твердо.

Печать на лбу обожгла кожу, но я сдержался. Феофан усмехнулся.

— Печать горит. А ведь ты не врешь. Чудно. Оракулы еще никогда не ошибались. Ты первый.

— Значит, пришло время для первого, — ответил я. — Расскажи мне, что это за мир. Расскажи все. Я должен понять, куда попал.

Феофан помолчал, потом кивнул и начал рассказывать. Говорил он неспешно, с расстановкой, будто читал лекцию нерадивому студенту. А я слушал, впитывал и складывал пазл в голове.

Мир, в который я попал, был Россией. Но Россией искаженной, вывернутой наизнанку. Временные рамки примерно совпадали с началом XX века, но история пошла по другому пути. Здесь не было электричества в привычном мне понимании — его заменял пар. Огромные паровые машины, колеса, поршни, рельсы. Города дышали угольной гарью, небо над ними было серым от копоти. Эту эпоху называли «паровым веком».

— Оракулы, — говорил Феофан, — это маги. Их Орден возник лет сто назад. Говорят, первый Оракул явился из ниоткуда, пришел к царю и сказал: «Я вижу ложь. Я вижу правду. Я вижу будущее». Царь тогда был Александр III, мужик крепкий, но суеверный. Он взял Оракула на службу. А тот показал чудо: раскрыл заговор, нашел предателей. Царь обрадовался и позволил создать Орден. С тех пор они и правят.

— Правят? — переспросил я. — А царь?

— А что царь? — Феофан горько усмехнулся. — Царь у нас нынче Николай II. Слабый, говорят, правитель. Больше балами интересуется, чем страной. Оракулы его окружили, советниками стали, министрами. Теперь без их одобрения ни один закон не примут. А кто против — тот враг народа. Или колдун.

— А ты за что сидишь?

Феофан посмотрел на меня долгим взглядом, потом отвернулся.

— За оскорбление магии. Сын мой, Степан, работал на заводах. Там, понимаешь, люди гниют заживо. Дышат паром, пылью угольной, руки по локоть в масле. Степан заболел. Легкие отказали. А Оракул сказал — он симулянт. Дескать, видит его ауру, и нет там болезни. Печать поставили, как симулянту. А он через неделю умер. Я тогда пришел в управу и сказал, что Оракулы — лжецы и шарлатаны. Меня и взяли. Осьмой год пошел.

Я молчал. Перед глазами стояла картина: старик, потерявший сына из-за бюрократической системы, которая не признает ошибок. Как же это было похоже на мой мир. На мою Москву. На мое начальство, которое замяло дело ради сынка друга.

— Заводы, — сказал я. — А что заводы? Они везде есть.

— Сердце империи, — ответил Феофан. — Паровые гиганты. Они кормят города, дают свет, тепло, работу. Но люди там — расходный материал. Приходят здоровыми, уходят калеками. Или не уходят вовсе. А Оракулы говорят: «Все во благо. Это прогресс. Мы двигаем страну вперед». А народ молчит. Боится.

— А кто главный Оракул?

— Карл Майерс. Слыхал о таком?

Я покачал головой.

— Глава Ордена. — Феофан понизил голос. — Самый влиятельный человек в империи. Ходят слухи, что он Николаем манипулирует, что царь — марионетка в его руках. Но кто проверит? Все, кто пытался, либо пропали, либо получили Печать и оказались здесь.

Похоже, Майерс здесь кто-то вроде Распутина. Интересно.

— А война? — спросил я, вспомнив школьный учебник истории. — Русско-японская?

Феофан удивленно поднял бровь.

— И откуда ты знаешь? Об этом только шепотом говорят. Да, назревает. Япония — зверь, который поднял голову. Говорят, война будет скоро. И многие считают, что это начало конца. Империя трещит по швам, а Оракулы только укрепляют свою власть. Царь слаб, народ голоден, маги всесильны. Долго так не протянуть.

Я откинулся на стену и закрыл глаза. Память подсказывала: Русско-японская война 1904–1905 годов, за ней — революция, крах империи. Но здесь все было иначе. Здесь не было Ленина, не было марксизма, ну или Феофан не знал про них. Был пар, магия и Оракулы. И я, бывший следователь, в теле убийцы, который должен умереть за преступление, которого не совершал.

— Мне нужно выбраться отсюда, — сказал я вслух.

— Отсюда не выбираются, — спокойно ответил Феофан. — Отсюда выносят только вперед ногами.

— Я не собираюсь умирать.

Старик посмотрел на меня с любопытством.

— Как это?

— Докажу, что невиновен. Найду того, кто убил ту девочку. Разберусь, зачем меня подставили.

— Ты хочешь бороться с Оракулами? — Феофан рассмеялся, но смех был горьким. — Парень, на тебе метка. Оракулы слишком сильны. Они видят ложь, видят правду…

— Это они так говорят, — перебил я. — И все в это охотно верят. Я верю фактам и доказательствам. Если Печать на мне не горит, когда я говорю, что не убивал, значит, она дает сбой. А значит, их можно обмануть.

Феофан замолчал, обдумывая мои слова. Потом медленно кивнул.

— Может, и правда, судьба это. Может, ты здесь не просто так. Может, ты — тот, кто сможет сломать их порядок.

— Судьба? — Я усмехнулся. — Я в судьбу не верю. Только в факты, доказательства и логику. И я докажу, что Кирилл невиновен. А потом… потом посмотрим.

Старик ничего не ответил. Он отвернулся и уставился в стену, но я видел, как в его глазах зажглась искра. Искра надежды.

Вечером в камеру зашли надзиратели. Их было двое, оба в черных мундирах с серебряными шевронами, на которых был вышит символ Ордена Оракулов — всевидящее око, оплетенное паровой трубой. Один из них был высоким, плотным, с холеным лицом и тонкими, брезгливо поджатыми губами. На поясе у него висела дубинка с металлическим набалдашником и связка ключей.

— Встать, 734, — сказал он. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. — Карл Майерс, старший Оракул столицы, пришел проведать.

Я поднялся, стараясь не шататься. Колодки на ногах мешали, но я держался ровно.

Сычов подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и табаком. Он взял меня за подбородок, повернул голову к свету и долго всматривался в мои глаза. Потом коснулся пальцем Печати на лбу. Метка обожгла кожу, и я почувствовал, как по телу прошла дрожь.

— Странно, — протянул Сычов. — Твоя аура сломалась. Как будто… ты не ты. От страха, что ли? Или болезнь?

Он отпустил меня и отступил на шаг.

— Оракулы сказали, что ты умрешь через три дня. Сердце не выдержит. Но ты жив. И Печать ведет себя нестабильно. Я доложу наверх. Может, тебя переведут в лабораторию. Для опытов.

Он улыбнулся холодно, хищно и вышел, не обернувшись.

Дверь захлопнулась. Я стоял посреди камеры, чувствуя, как колотится сердце. Не мое сердце. Сердце Кирилла.

Феофан подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Видишь, — сказал он. — Они уже заметили. С тобой что-то не так. И это опасно. Но, может быть, это и есть твой шанс.

Я промолчал. В голове крутилась одна мысль: я не умру здесь. Не дамся. Я начал новую жизнь в теле убийцы, и я сделаю все, чтобы задержаться здесь. Я докажу, что Кирилл невиновен. Я найду настоящего убийцу. И узнаю, кто такие Оракулы на самом деле.

— С чего начнешь? — спросил Феофан.

— С еды, — ответил я. — Мне нужно восстановить силы. И с информации. Расскажи мне все, что знаешь об этом деле. О девочке, которую якобы убил Кирилл.

Я взял миску с тем, что тут выдавали за еду…

Феофан кивнул и сел на нары, готовясь к долгому разговору.

— Девочку звали Аглая. Ей было четырнадцать. Дочь начальника завода. Ее нашли в парке, задушенной. Кирилла взяли через два дня. Оракул поставил Печать — и все. Приговор вынесли загодя. Ждет казни.

— Почему именно Кирилл?

— Потому что он не отвертелся. Да и был никем. А дочь начальника — это громкое дело. Надо было найти виновного быстро.

— А если они ошиблись?

— Тогда это крах всей системы. Потому что Оракулы — это власть. А власть не признает ошибок.

Я сжал кулаки.

— Значит, я заставлю их признать.

Феофан посмотрел на меня с сомнением, но промолчал.

В камере темнело. Луч света из оконца погас. Наступила ночь. Но в груди у меня горел огонь. Маленький, но яркий. Огонь, которому я не дам погаснуть.

***

Следующие три дня слились в серую, вязкую массу. Камера, баланда из прогорклой крупы, деревянные колодки, которые натирали ноги до кровавых мозолей, и бесконечные разговоры с Феофаном. Старик оказался кладезем информации. Он знал все об этой тюрьме, о ее обитателях, о хитросплетениях тюремной иерархии. Я впитывал каждое слово, как губка.

— Здесь, Кирилл, — говорил он, понижая голос до шепота, — главное — не высовываться. Есть «блатные» — они при парадном входе сидят, с Оракулами дружбу водят. Есть «мужики» — серая масса, работяги. Есть «опущенные» — те, кто провинился. Ты — «смертник». Это ниже всех. Тебя любой может ударить, оскорбить, отнять пайку. И Печать твоя не даст тебе солгать в ответ. Ты — вещь. Но если ты покажешь, что не боишься, что у тебя есть стержень, к тебе присмотрятся. Может, даже примут.

— А что за «смертники»? — спросил я. — Все, у кого есть Печать?

— Не все. Печать ставят за разные преступления. Есть «позорные» — за кражу, за обман. Но «смертники», вроде тебя, — это особая каста. Убийц, особенно тех, кто поднял руку на дитя, ненавидят люто даже здесь.

На четвертый день, когда я уже начал привыкать к запаху плесени и собственному зловонию, в камеру снова зашли надзиратели. На этот раз их было четверо. Они грубо выдернули меня с нар и поволокли по коридору, не обращая внимания, что колодки мешают идти. Феофан только успел крикнуть мне вдогонку: «Держись, парень!».

Меня привели в небольшой внутренний двор тюрьмы. Высокие каменные стены, утыканные битым стеклом и ржавыми шипами, вздымались к небу, затянутому угольной дымкой. Двор был вымощен булыжником, в центре стояла ржавая колонка с водой. Вокруг нее, сбившись в кучки, стояли люди. Человек тридцать. Все в таких же мешковатых халатах, с такими же Печатями на лбах. Меченые.

Надзиратель, тот самый Сычов, вывел меня в центр и громко объявил:

— Слушайте, отребье! Вот ваш новый сожитель. Номер 734. Убивец. Кто захочет — можете поучить его уму-разуму. Но не до смерти. Он нужен Оракулам живым.

Он подтолкнул меня в спину, и я пошатнулся, едва удержав равновесие. По толпе прокатился глухой ропот. Я чувствовал на себе десятки взглядов — злых, любопытных, равнодушных. Кто-то сплюнул в мою сторону. Кто-то оскалился.

Я медленно выпрямился, насколько позволяли колодки, и оглядел двор. Нужно было оценить обстановку: потенциальные враги, союзники, места, где можно укрыться.

— Не дрейфь, — раздался голос рядом.

Я обернулся. Рядом стоял Феофан. Его тоже вывели на прогулку.

— Я думал, тебя в лабораторию, — сказал он. — Ан нет, решили подышать дать. Это хорошо. Значит, жить пока будешь.

— Долго? — спросил я, не разжимая губ.

— Пока не казнят. Или пока не сгноят. Как повезет.

Мы медленно пошли вдоль стены. Я старался не смотреть никому в глаза, но краем глаза отмечал каждого. Вот трое здоровых мужиков, явно «блатные», сидели на корточках у стены, курили самокрутки и скалились. Вот худой парень с безумными глазами, который бормотал что-то себе под нос. Вот ковылял старик с перебитой ногой.

— А ты слышал, — вдруг сказал Феофан, когда мы отошли подальше от надзирателей, — что для Меченых в городе есть особое место?

Я остановился и посмотрел на него.

— Какое место?

— Квартал. Целый городской квартал, отгороженный стеной. — Феофан говорил тихо, почти шепотом, но в его голосе слышалась смесь уважения и ужаса. — Там живут те, кого помиловали. Редко такое, но бывает. Если Оракул решит, что ты можешь быть полезен, он может заменить виселицу на «Свободный квартал».

— Но на самом деле не свободный? — переспросил я. — Тюрьма внутри города?

— Именно. — Феофан кивнул и остановился, прислонившись к стене. — Слышал я о нем от одного человека. Он там был. Стена высотой в три человеческих роста, с башнями по углам. Вход только один — через ворота, которые охраняют паровые истуканы. Внутри — дома, лавки, даже трактир. Меченые там могут передвигаться практически свободно. У них есть работа, еда, крыша над головой. Но за стену — ни шагу. Если попытаешься выйти — убьют сразу же.

— И много там таких?

— Мало. Очень мало. Говорят, там живет не больше тысячи человек. Все — бывшие убийцы, предатели. У них есть свои законы, свой порядок. Они не подчиняются обычной полиции. Они подчиняются только Ордену.

— И ты хочешь сказать, что я могу туда попасть?

Феофан покачал головой.

— Не знаю. Такое везение — редкая удача. Оракулы сами решают, кому жить, а кому умирать.

— А что нужно сделать, чтобы заинтересовать их?

Старик хитро прищурился.

— Нужно быть не просто убийцей. Нужно быть необычным. У тебя есть эта странность — твоя аура сломана. Сычов это заметил. Они, может, уже обсуждают твою судьбу. Если ты сможешь доказать, что ты — не просто расходный материал, что ты можешь быть им полезен, — тебя не убьют. Отправят в квартал. А оттуда, говорят, есть пути на волю.

— Пути? — Я подался вперед. — Какие пути?

— Тихо. — Феофан оглянулся. — Не здесь. Потом. Если доживешь до вечера.

Он кивнул в сторону группы «блатных». Они поднялись и неспешно направились к нам. Тот, что шел впереди, — широкоплечий детина с татуировками на руках и глубоким шрамом через все лицо — остановился в двух шагах от меня и ухмыльнулся.

— Слышь, 734, — сказал он. Голос был низкий, хриплый, как у пса, который долго лаял. — Ты кто по жизни?

Я выпрямился. Сердце колотилось, прокачивая по венам кровь вперемежку с адреналином.

— Человек, — ответил я ровным голосом. — Как и ты.

— Не-е, — протянул детина. — Ты не человек. Ты — мразь. Ты детей убиваешь. А я — вор. Я людей не трогал. Только кошельки.

Он шагнул ко мне и толкнул в плечо. Я пошатнулся, но устоял.

— Ты. — Он ткнул пальцем мне в грудь. — Не имеешь права смотреть на меня. Понял? Будешь смотреть — глаз выколю.

Я встретил его взгляд. Как смотрел на подозреваемых, когда те пытались запугать меня в кабинете.

— Убери руку, — сказал я тихо.

Детина замер. Он явно не ожидал такого поворота. Его спутники тоже остановились, с любопытством наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Че сказал? — переспросил он, и в его голосе послышалась угроза.

— Я сказал, убери руку. Или я ее тебе сломаю.

Наступила тишина. Даже ветер, казалось, стих. Детина смотрел на меня, пытаясь понять, блефую я или нет. Я не блефовал. Я знал, что если сейчас отступлю, меня сожрут. В этом мире, как и в моем, слабость наказывалась смертью.

— Ты, — начал он, но его прервал резкий свист.

Надзиратель, стоявший у входа, дунул в свисток.

— Прогулка окончена! По камерам! Живо!

Детина сплюнул мне под ноги, развернулся и пошел прочь, бросив на прощание:

— Мы еще встретимся, 734. Я тебя запомнил.

Я выдохнул. Феофан тронул меня за локоть.

— Молодец, — шепнул он. — Хорошо держался. Но теперь берегись. Этот, со шрамом, — Косой. Он здесь главный среди блатных. Он тебя не простит.

— Я не просил прощения, — ответил я.

Мы пошли к выходу. Надзиратель пересчитывал нас, тыча пальцем. Когда я проходил мимо него, он задержал на мне взгляд.

— А ты, 734, везучий, — сказал он. — Сычов велел тебя не трогать. Пока. Но это ненадолго. Готовься к переводу.

Я остановился.

— Переводу? Куда?

— В Свободный квартал, — усмехнулся надзиратель. — Там тебя ждут. Похоже, ты им зачем-то понадобился, мразь.

Он подтолкнул меня в спину, и я шагнул в темноту коридора.

Сердце колотилось, но теперь уже не от страха. От предвкушения. Я не знал, что ждет меня в этом Квартале. Но я знал одно: это шанс. Шанс выбраться из этой дыры. Шанс начать расследование. Шанс найти правду.

Глава 3. Следы истины

Очередное утро в камере «Серой ветки» начиналось с далекого, низкого гула паровых машин, который пронизывал сами камни стен и отдавался в костях. Затем послышался лязг засовов, скрежет ключей в замках и тяжелая поступь сапог по коридору. Но самым характерным, самым тошнотворным звуком был звон алюминиевых мисок, которые несли впереди себя стражники.

Я открыл глаза и уставился в сырой, покрытый плесенью потолок. Феофан уже сидел на нарах, сложив руки на коленях и глядя в одну точку. Он не спал, а как будто дремал с открытыми глазами. Для него каждое утро явно было очередным кругом ада, который нужно просто пережить.

— Слышишь? — спросил он, не поворачивая головы. — Молчунья сегодня раздает, Елизавета Андреевна. Хорошая женщина. Как ее угораздило сюда попасть — один Бог ведает.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, садясь. Спина затекла, плечо ныло после вчерашней драки в прачечной, когда я отбивался от подручных Косого.

— Шаг тяжелый, а звон легкий, — ответил Феофан. — Стражники топают, как медведи, а миски у них бьются друг о друга, будто хотят разбиться. У Молчуньи шаг мягче. Она женщина, хоть и в мундире. И миски она несет так, словно они из стекла.

Я хмыкнул. Феофан был здесь дольше меня, а потому уже многое успел подметить и понять. Он был моим единственным союзником в этом мире, старым, сморщенным волком, который знал каждый уголок этой тюрьмы и каждого ее обитателя.

Дверь с лязгом отворилась. В проеме стояла фигура в сером мундире, и это действительно была не обычная звероподобная туша вроде надзирателя по кличке Гвоздь, а стройная, почти хрупкая женщина. Елизавета Андреевна.

Я видел ее раньше, мельком, но сейчас, в утреннем полумраке, рассмотрел впервые. Ей было лет двадцать пять, не больше. Лицо — бледное, без следов румян, с тонкими чертами, которые уже начали заостряться от постоянного напряжения. Глаза — серые, глубокие, с темными кругами под ними. Она выглядела уставшей не физически, а как-то по-особенному, той усталостью, которая поселяется в душе, когда каждый день видишь чужое горе и насилие.

Самое удивительное было в том, как она держала миски. Она не швыряла их в решетку, как другие стражники, и не плевалась в похлебку. Лишь молча, сосредоточенно поставила одну миску на пол, затем вторую, просунув их под прутьями. Ее движения были четкими, почти механическими, но в них не было жестокости.

Я подошел к решетке, чтобы забрать свою порцию, и невольно задержал взгляд на ее руке. На тыльной стороне ладони, чуть выше запястья, тянулся неровный, белесый шрам. Он был странным. Кожа была стянута, словно ее расплавили, а потом она зажила грубыми рубцами. Я знал такие шрамы. В моем мире их называли контактными ожогами. След от парового ожога. Когда пар под высоким давлением прорывается наружу, он не просто обжигает — он сдирает кожу, оставляя после себя такие вот уродливые отметины.

Она перехватила мой взгляд и быстро одернула рукав мундира. Но не отвернулась. В ее взгляде не было страха или злобы. Было что-то другое. Настороженность? Или сочувствие?

— Кирилл, — тихо сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно мягко. — Есть разговор.

Феофан насторожился.

— Слушаю.

Она оглянулась по сторонам, убедилась, что коридор пуст, и заговорила еще тише:

— Через три дня тебя переводят. В Свободный квартал. В тюрьме об этом знают немногие.

Я кивнул. Я ждал этого события, все-таки квартал не тюрьма, ну вернее тюрьма конечно, но с большей свободой действия. Там у меня будут возможности для проведения расследования.

— Но зачем вы рискуете?

Она помолчала, словно раздумывая, стоит ли говорить. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

— Потому что я видела, как ты смотрел на мой шрам. Видела твои глаза. Я слишком хорошо знаю преступников, научилась считывать такое. Ты человек, попавший в переплет. А таких, как ты, здесь почти не осталось. Что-то в тебе есть, взгляд или движения… Есть настоящие звери, вроде Косого, есть те, кто смирился, а есть такие, как ты, — с горящим взором, стремящиеся к чему-то, у них есть цель, есть шанс. Может быть, я верю, что ты невиновен…

В этот момент я заметил, что в похлебке плавает кусок настоящего мяса. Не жилистая требуха, а добрый кусок вареной говядины. Таких привилегий у простых заключенных не было.

— Ешь, — сказала она. — Силы понадобятся.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но остановилась и бросила через плечо:

— И еще. Косой и его шавки знают о переводе. Они хотят добраться до тебя до того, как тебя заберут. Будь осторожен. У тебя три дня. Или ты их, или они тебя.

Она ушла, и ее шаги затихли в конце коридора.

Я вернулся к нарам и сел, уставившись в миску. Мясо пахло наваристо, но аппетита не было.

— Слышал, что сказала добрая душа? — прошамкал Феофан. — Три дня. А Косой не будет ждать. Он захочет поквитаться за вчерашнее.

Я кивнул. В первый день здесь я пообещал Косому, что сломаю ему руку, если он еще раз подойдет ко мне. Он не поверил. Пришлось доказывать. Я вывернул ему локоть так, что хрустнуло, и он завыл, как собака. Охрана прибежала, растащила нас, и меня отправили в карцер. Но это было только начало.

— Я не собираюсь ждать три дня, — сказал я, поднимая голову. — Я сам пойду к нему. Сегодня.

Феофан поперхнулся похлебкой.

— Ты спятил, парень? Он же тебя в порошок сотрет, если не охрана. У него там десяток шавок.

— У меня же ты есть, — усмехнулся я. — И голова на плечах. Косой — зверь, но зверь тупой.

— А если охрана? Тебя же запрут в карцер до перевода.

— Таков план, — сказал я, поднимаясь. — Карцер отличное место, чтобы побыть в тишине. Там до меня не доберутся… Прогулка через час. Там и встретимся.

Феофан покачал головой, но спорить не стал.

***

Прогулочный двор «Серой ветки» представлял собой прямоугольник, вымощенный булыжником и окруженный высокой стеной с колючей проволокой поверху. Сверху, с вышки, за нами следил пулеметчик. Двор был разделен на три сектора, чтобы разные группировки не смешивались. Новичков и «нейтралов» выгоняли в средний сектор. По левую руку от нас гуляли «воры» и «медвежатники», по правую — «шестерки» Косого.