Весь мир в огне

Она вышла.

Лондон был непривычно тих — не той тишиной, которая бывает поздно ночью, когда город просто спит, а другой: той, что бывает, когда люди разошлись по домам и думают. Лизи шла пешком. Ноги гудели. Голова была пустой — не в хорошем смысле, а в том, когда всё, что можно было обдумать, уже обдумано, и мозг просто отказывается продолжать.

Она подняла голову.

Серп луны над крышами — бледный, почти прозрачный.

Отец.

Где он сейчас — она не знала. Последнее сообщение пришло ещё до её отъезда в Париж. С тех пор — ничего. Это могло означать разное. Связь. Переезд. Или что-то, о чём она не позволяла себе думать прямо.

Она не стала думать об этом прямо.

Повернула на Корн-стрит. Синяя дверь. Три ступени.

Зашла. Зажгла лампу на столе. Увидела раскрытую книгу на странице сто двенадцать — и наконец вспомнила, о чём она была.

Ни о чём важном.

Она закрыла книгу и поставила чайник.

Генри придёт вечером. Он принесёт хлеб.

Этого пока было достаточно.

Глава 19. Карл Бреннер

Лемберг, 24 июля 1914 года

Он не спал.

Лежал на спине, глядя в потолок, где лунный свет через щель в ставнях выхватывал одну и ту же трещину в штукатурке — длинную, с ответвлением вправо, похожую на реку на военной карте. Он изучил её в первую ночь. Теперь она была просто частью тишины.

Карл Бреннер. Так его знали здесь, в Лемберге. Так было записано в регистрационных книгах трёх постоялых дворов — в Вене, Будапеште и здесь. Швейцарский коммерсант из Базеля, торговец тканями с тяжёлым чемоданом образцов и доброжелательной, ни к чему не обязывающей улыбкой. Легенда была безупречной — на это ушло шесть недель работы людей, которых он никогда не видел в лицо.

Настоящее имя он не произносил даже мысленно. Это было правило, которое он выработал давно: чем реже называешь себя собой, тем проще оставаться кем-то другим.

Но сейчас, в три часа ночи, в этой комнате с облупившимися стенами — он думал о Павле.

Они работали вместе три месяца.

Поначалу Бреннер не доверял ему. Слишком тихий, слишком незаметный — именно такие люди иногда оказывались двойными. Но Павел никогда не задавал лишних вопросов, никогда не опаздывал, никогда не менял привычек без предупреждения. Это говорило больше, чем любые рекомендательные письма.

Со временем между ними выработался свой язык — без слов. Встречались на рынке, у одной и той же бочки с огурцами, которую держал старый Мирослав. Обменивались монетами и бумагами так, что Мирослав, проработавший на этом месте двадцать лет, ни разу не почуял ничего лишнего.

Однажды, в мае, когда Бреннер уходил по запасному маршруту и едва не попал под случайную проверку жандармов, именно Павел отвлёк их на себя — встал между ними и Бреннером, заговорил громко, показывая какие-то бумаги, и не сдвинулся, пока Бреннер не скрылся за углом. Они никогда не говорили об этом потом. Это не требовало слов.

Потом пришёл этот день.

В день встречи на центральном рынке он почуял неладное ещё на подходе.

Не увидел — почуял. Угол, где обычно сидел чистильщик обуви — пустой. Телеги с сеном перекрывали боковой проход, которого вчера не было. У хлебного лотка двое мужчин не смотрели на хлеб.

Он пересчитал их, не замедляя шага. Четверо в штатском. Взгляды скользили по площади и возвращались в один сектор. Профессионалы. Evidenzbureau.

Сердце сделало один тяжёлый удар. Потом он отпустил его — успокоил усилием воли, как учили.

Павел стоял у бочки с огурцами. По плечам — чуть выше обычного, по неподвижному лицу — он тоже всё понял. Их взгляды встретились на долю секунды. Никакого страха.

Бреннер продолжил движение. Подошёл. Достал кошелёк.

— Отличные огурцы сегодня, — сказал Павел торговке. В голосе — едва уловимая металлическая нотка. Импровизация. Сигнал.

— Возьму пару штук, — ответил Бреннер, вставая так, чтобы закрыть Павла от одного из наблюдателей.

Их руки встретились над бочкой. Монеты перешли в одну сторону, сложенный лист — в другую. Это заняло меньше секунды.

— Нас раскрыли, — выдохнул Павел, едва шевеля губами. — Уходи.

Мужчина у хлебного лотка кивнул кому-то за спиной Бреннера.

— Взять, — раздался короткий гортанный голос.

Площадь переломилась в один миг.

Агенты двинулись — резко, без лишних движений. Торговка с кружевами бросила товар и развернулась к Павлу. Мужчина в пальто уже обходил Бреннера справа. Полицейские, до этого лениво стоявшие по углам, начали смыкаться, отрезая выходы.

Павел опрокинул бочку.

Она покатилась с грохотом, рассыпая рассол и огурцы под ноги. Люди шарахнулись — кто в сторону, кто вперёд, не понимая, откуда звук. Торговец рыбой закричал что-то по-польски. Лошадь у дальнего ряда дёрнулась и опрокинула тележку с капустой. Кочаны покатились под ноги, кто-то упал, кто-то закричал. Ближайшие покупатели побежали — не зная куда, просто прочь от звука и от страха — и это движение потянуло за собой других, как тянет за собой вода. Площадь превратилась в живой беспорядок за несколько секунд.

Павел попытался прорваться в сторону мясных рядов.

Бреннер увидел это краем глаза. Увидел, как агент поднял руку. Увидел, как Павел шагнул навстречу ему — не уходя, а именно навстречу, закрывая собой то пространство, которое отделяло агента от Бреннера.

Выстрел прозвучал сухо и коротко — почти неслышимый в общем крике. Женщина рядом с Бреннером взвизгнула и осела, прикрывая голову. Мужчина с корзиной бросил её и побежал, сбив с ног мальчишку-разносчика. Мальчишка заорал.

Бреннер не обернулся.

Он не позволил себе обернуться.

Агент справа вцепился ему в плечо — твёрдо, без лишних слов. Бреннер ударил его чемоданом в колено. Хватка ослабла на секунду — этого хватило. Он толкнул тележку с яблоками во второго, нырнул в людской поток и пошёл — не побежал, пошёл, быстро, плечом вперёд, расталкивая людей, которые и сами не понимали, в какую сторону двигаться.

В мясных рядах он скользнул на рассыпавшихся потрохах, схватился за край прилавка, устоял. Протиснулся между свиными тушами на крюках — они качнулись и заскрипели. Нырнул в переулок.

Сзади — свистки. Впереди — двор, тупик, и в стене старого дома низкое подвальное окно с гнилой рамой.

Он выбил раму ногой и прыгнул в темноту.

Сапоги топали над головой ещё минут десять. Потом голоса стали удаляться. Они ждали у выходов — это правильно со стороны, это и он бы сделал так же.

Он поднялся по ступеням, выбил плечом хлипкую дверь в конце подвального коридора и оказался в пустом коридоре доходного дома. Поднялся на второй этаж. Вышел на заднюю лестницу. Во дворе — куча тряпья у стены, бельевая верёвка с чужим.

Он снял пальто коммерсанта. Стянул с верёвки выцветшую рабочую кепку — натянул низко. Вытащил рубашку из брюк. Ссутулился. И пошёл к выходу со двора шаркающей, усталой походкой человека, у которого закончилась смена и болит спина.

Теперь он лежал и смотрел в трещину на потолке.

Документы лежали во внутреннем кармане пиджака на стуле. Гриф в верхнем углу он прочитал при свете спички: Nur für den Generalstab. Только для Генерального штаба. Сами столбцы цифр — шифр «Tapir», который австрийцы ввели год назад — были ему недоступны. Без ключей, хранившихся в Вене и Берлине, это был красивый, смертельно опасный мусор.

Павел был единственным каналом на Лондон. Теперь Павла не было.

Он перебирал варианты так же, как перебирал их уже несколько часов. Телеграф — перехватят. Новый курьер — сети больше нет. Идти на запад самому — он уже в ориентировках, и документы в подкладке слишком важны для такого риска.

Оставался восток. В Лемберге была старая явка — «Точка R», законсервированная квартира, о которой знали трое человек в Лондоне. Запасной путь, который никогда не использовали. Это давало шанс.

Через старый канал торговцев он успел уйти короткое сообщение в Центр. Рискованно — но ушло. Документы высшей важности. Шифр «Tapir». Уходит на восток. Нужен дешифровщик в «Точке R».

Но потом пришла другая мысль.

Что если канал тоже под наблюдением? Что если вместо своих к нему придут чужие — с той же вежливой улыбкой, с какой встречают людей, которых незачем допрашивать?

Нельзя рисковать документами. Не этими.

Нужна верификация. Живой пароль — тот, которого Evidenzbureau не знает и не может знать. Он долго лежал, глядя в трещину, пока ответ не пришёл сам. Простой. Единственный.

Он встал. Взял бумагу. Написал коротко, добавив в конце сообщения одну строку: «Для верификации контакта — прислать Елизавету Ватсон. Без неё передачи не будет».

Он сложил бумагу и сел на край кровати. Долго смотрел на свои руки. Руки разведчика — это не руки хирурга и не руки пианиста. Они умеют держать, передавать, прятать. Они умеют не дрожать, когда нужно не дрожать. Сейчас они лежали на коленях и не делали ничего. Просто лежали.

Он написал её имя. Он написал его своим почерком, своими руками, и теперь эта бумага уйдёт в Лондон — и там кто-то прочитает его приказ и начнёт готовить его дочь к путешествию через континент, который уже горел по краям.

Он мог написать иначе. Он мог написать: прислать опытного офицера с личным кодом Ватсона. Это было бы профессионально. Это было бы правильно. Он сам бы так и сделал, если бы речь шла о ком-то другом.

Но он написал её имя. И знал, почему.

Потому что она придёт. Это не вопрос. Она придёт без колебаний, потому что именно так она устроена — он сам её такой вырастил, он сам показал ей, что долг стоит выше страха, что работа важнее, чем собственное благополучие. Он учил её этому каждым своим выбором. И теперь она применит этот урок к нему самому — и он не сможет ей запретить, потому что его слова будут против его же слов.

Он думал о том, что она сейчас делает. Скорее всего — работает. Сидит над какой-нибудь сводкой, с карандашом в руке, и не спит, потому что ей кажется, что ещё один документ, ещё одна строчка — и что-то сложится в общую картину. Он видел этот её взгляд — внутрь, а не наружу — столько раз, что мог воспроизвести его с закрытыми глазами.

Она не знает, что он здесь. Она не знает, что Павел мёртв. Она не знает, что через несколько дней на её стол ляжет бумага с её собственным именем — приказ, который она, скорее всего, примет раньше, чем дочитает до конца.

Он встал. Подошёл к окну. Не открыл — просто стоял у ставня.

Была одна мысль, от которой он не мог уйти, как ни пытался её обогнуть. Не страх за задание. Не профессиональный расчёт. Просто — он мог потерять её. Не в абстрактном смысле, не как возможность из разряда «на войне всякое бывает». А по-настоящему. Он мог написать её имя на этой бумаге — и это могло стать последним, что он для неё сделал.

Один человек. Единственный. Всё, что осталось от той жизни, которая была до этой комнаты.

Он стоял у ставня и не двигался довольно долго.

Потом вернулся к кровати. Поднял сложенную бумагу. Посмотрел на неё.

Разорвать — значит остаться здесь с документами, которые никуда не уйдут. Значит — Павел умер зря. Значит — всё, что он строил полгода, осыпается в пыль, и «Tapir» останется у австрийцев, и никто в Лондоне не узнает, что именно они планируют и когда.

Он не разорвал.

Он просто положил бумагу в карман — туда, где лежал медальон.

Отец и офицер. Два человека в одном теле. Один из них только что проиграл.

Потом достал из кармана пиджака медальон — плоский, серебряный, размером с монету. На обратной стороне гравировка детским почерком, кривые буквы: Папе. От Лизи. Он поднёс его к лунному свету из щели в ставне — не чтобы прочитать, он помнил наизусть — просто так.

Луна стояла высоко над Лембергом. Он смотрел на неё через щель и думал: эта же луна сейчас светит над Лондоном. Над Гранвилл-Гарденс, над крышами, которые он знал наизусть. Может быть, Лизи тоже не спит. Может быть, тоже смотрит на неё — из своей комнаты, или с Темзенского моста, где они иногда ходили вместе, когда она была ещё маленькой.

Это, конечно, невозможно проверить. Но он позволил себе думать так — одну минуту, не больше.

Потом сжал медальон в кулаке.

Он знал, что делает с ней. Знал это совершенно ясно. Граница ещё была открыта — через неделю могла не быть. Он обрекал её на опасное путешествие через континент, который уже начинал менять очертания. Но документы в его подкладке могли изменить то, что случится с тысячами людей. И единственный человек, который мог стать живым ключом — была она.

Не потому что он так решил. Потому что так вышло.

Он положил медальон обратно. Лёг. Закрыл глаза.

Трещина в потолке оставалась на месте. Она никуда не денется до утра.

Глава 20. Лондон: Рождение миссии

Лондон, июль 1914 года

Духота в аналитическом отделе стояла с самого утра.

Вентиляторы под потолком гоняли один и тот же тёплый воздух — от стены к стене, снова и снова. Телеграфный аппарат в углу не умолкал. Лизи давно перестала его слышать — он стал частью тишины, как тиканье часов в комнате, где живёшь давно.

Она сидела за своим столом, заваленным картами Балкан и стопками донесений. Карандаш в руке двигался точно и коротко — пометка, стрелка, вопросительный знак на полях. Слева — сводка из Белграда, справа — перехваченная депеша из Вены, датированная вчерашним числом. Ультиматум. Сорок восемь пунктов, каждый из которых был рассчитан на отказ.

Она это видела сразу. Австрия не ждала ответа. Австрия ждала повода.

Но это было не то, что занимало её по-настоящему. По-настоящему её занимало другое — то, чего не было. Отец не выходил на связь уже три недели. Его почерк — те едва заметные особенности в построении шифровок, которые она научилась узнавать раньше, чем прочитывала смысл, — исчез из потока донесений. Просто исчез. Без объяснений, без сигнала.

Тишина была хуже любого сигнала.

— Мисс Ватсон.

Она подняла голову. Мистер Дэвис — её непосредственный начальник, пожилой, с усталыми глазами и привычкой никогда не говорить больше необходимого — стоял у её стола. В руке он держал простой конверт без печатей.

— Зайдите ко мне.

В его маленьком кабинете было так же душно. Он не сел. Подошёл к окну, посмотрел на улицу — на секунду, не дольше, — и протянул ей конверт.

— Вас ожидают. Немедленно. По линии другого ведомства.

Внутри конверта был листок с адресом: 2 Whitehall Court.

— Возьмите кэб, мисс Ватсон.

Он не задавал вопросов. Она тоже не стала.

Уайтхолл в этот час гудел. Газетчики на углах выкрикивали что-то про сербский ответ. У паба на Хорс-Гардс-авеню стояла кучка мужчин с газетами — читали вслух, перебивая друг друга. Лизи поймала кэб и смотрела в окно на этот город, который ещё не понял, что стоит на краю, — и от этого незнания ей было почти физически не по себе.

2 Whitehall Court оказался не правительственным зданием. Белый фасад, безупречно чистые окна, маленькая латунная табличка у входа. Никакой вывески. В холле пахло воском для паркета и дорогими сигарами. Её провели в небольшую приёмную с тяжёлой кожаной мебелью.

За столом у окна сидел молодой человек с шахматной доской.

Лизи его знала — вернее, видела. Несколько раз через окошко двери шифровального отдела, когда сдавала перехваченные депеши. Он принимал их не поднимая глаз — тихий, сутулый, в очках с толстыми линзами. В министерстве о нём ходили легенды: кембриджский математик, которого взяли прямо с третьего курса, потому что он в уме разобрал немецкий военно-морской код, над которым отдел бился два месяца. Говорили, что он не разговаривает с коллегами. Говорили, что обедает в одиночестве и читает за едой.

Сейчас он был полностью поглощён шахматной задачей на маленькой дорожной доске и не поднял головы, когда она вошла.

— Мисс Ватсон.

Голос принадлежал полковнику Грею — невысокому, с прямой спиной и выражением лица человека, привыкшего к тому, что его не переспрашивают.

— Прошу.

В кабинете, помимо Грея, в глубоком кресле у камина сидел сэр Мэнсфилд Камминг. Лизи знала его только по инициалу «С» — так он подписывал внутренние распоряжения. Он вертел в пальцах зелёный карандаш, не глядя на неё. Но она чувствовала — следит именно за ней, просто другим способом.

— Присаживайтесь, — сказал Грей. — Как обстановка в вашем отделе? Справляетесь с потоком после австрийской ноты?

— Работы достаточно, сэр.

— Читали ваш рапорт по Парижу. — Короткая пауза, в которой он перекладывал что-то на столе — бессмысленно, привычно. — Вы проявили инициативу. И выдержку.

Это прозвучало не как комплимент — как наблюдение, которое ещё не получило оценки.

— Ваша работа с мадам Зелле. Расскажите подробнее. Какова была её роль?

Лизи отвечала ровно, взвешивая слова. Мата Хари как источник — да. Её влияние на нужных людей — да. Её помощь в ключевой момент — да. О том, что происходило в тихих вечерних разговорах в особняке на авеню Анри-Мартен, она не сказала ничего. Это была её территория.

— Её мотивы мне неизвестны, сэр. Но её действия были в британских интересах.

— Хорошо. — Грей кивнул. — А ваш молодой человек, мистер Бэнкс. Он понимает характер вашей работы?

Удар был точный — личный, неожиданный. Она почувствовала его под рёбрами, но не показала.

— Моя личная жизнь не влияет на работу, сэр.

Камминг перестал крутить карандаш. Положил его на подлокотник.

— Подождите в приёмной, мисс Ватсон. Мы пригласим вас через несколько минут.

В приёмной молодой человек с шахматной доской так и сидел у окна. Лизи опустилась в кресло напротив и несколько секунд наблюдала за ним.

Он передвинул коня. Снял с доски пешку, повертел в пальцах, поставил обратно. Потом убрал совсем. Потом снова поставил.

— Задача не решается? — спросила она.

Он наконец поднял голову. За толстыми линзами очков — серые глаза, которые смотрели на неё с лёгким удивлением человека, которому не часто задают вопросы.

— Решается, — сказал он. — Просто я ищу элегантное решение, а не очевидное.

— Есть разница?

— Всегда.

Он снова посмотрел на доску. Лизи заметила, что пальцы у него длинные и что он держит фигурку так, как держат карандаш — привычно, не думая.

— Майлз Кэмпбелл, — сказал он, не поднимая взгляда. — Вы мисс Ватсон. Я видел вас несколько раз. Через окошко.

— Я знаю, — сказала она.

Он кивнул. Передвинул слона. И неожиданно — очень коротко — улыбнулся доске.

— Вот оно, — сказал он тихо, явно не ей.

Лизи смотрела на него и думала о том, что этот человек, который не умеет смотреть на собеседника и разговаривает с шахматной доской, через несколько минут, судя по всему, станет частью того, что ей предстоит. Мысль была странной. Не пугающей — просто странной, как бывает, когда жизнь складывает вместе вещи, которые не должны были оказаться рядом.

Когда их пригласили обратно, Грей стоял у карты на стене. Не обернулся сразу — дал им секунду постоять посреди комнаты, пока он изучал что-то, чего, судя по всему, и без того знал наизусть. Камминг сидел в том же кресле, карандаш теперь лежал на столе.

Они вошли и остановились посреди комнаты. Никто не предложил им сесть — и они не стали искать, куда.

Камминг заговорил первым — не торопясь, с той неспешностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают:

— Несколько дней назад мы получили сообщение из Галиции. Один из наших резидентов сообщает, что располагает материалами чрезвычайной важности. Военные планы австрийского генштаба. Если то, что он передаёт — правда, это меняет многое. Возможно — всё.

Лизи слушала. Не перебивала. Но что-то в ней уже начало двигаться — тихо, как двигается стрелка компаса, когда поблизости оказывается металл.

— Материалы зашифрованы, — продолжал Камминг. — Шифр «Tapir». Австрийский, нового поколения, введён в генштабе около года назад. — Он посмотрел на Майлза. — Вы знакомы с ним, мистер Кэмпбелл?

Майлз чуть подался вперёд.

— Работал с перехваченными фрагментами по запросу морского ведомства. Полного ключа нет, но структуру я понимаю. Если получу достаточно исходного материала — справлюсь.

— Сколько вам нужно времени?

Майлз наклонил голову — не уклоняясь, а считая.

— День. Может быть, два. Зависит от объёма.

— А если меньше суток? — спросил Грей.

Майлз помолчал секунду.

— Тогда буду работать без сна.

Это прозвучало без пафоса — просто как человек, называющий то, что сделает. Лизи посмотрела на него краем глаза. За стёклами очков он был совершенно спокоен — тем особым спокойствием, которое бывает у людей, которым не страшно именно то, что им предстоит делать, хотя страшно может быть всё остальное.

Камминг кивнул. Повернулся к Лизи.

— Теперь к вам, мисс Ватсон. Проблема не только в шифре. — Грей отошёл от карты и подошёл ближе. — Резидент раскрыт. Уходит на восток. В Лемберге есть законсервированная явка — он будет там. Но выйти на него можно, только если он сам пойдёт на контакт. А он поставил условие.

Лизи почувствовала, как что-то в ней сжалось — не от страха, а от того узнавания, которое бывает, когда начинаешь понимать раньше, чем тебе говорят.

— Он требует верификации, — продолжал Камминг. — Живой пароль — человек, которого противник не может знать и которого нельзя подделать. Он назвал имя. Одно. Без вариантов.

Лизи не пошевелилась. Только карандаш, который она не заметила когда взяла со стола, стал в её руке совершенно неподвижным.

Она уже знала. Не потому что два и два сложились — раньше, на том уровне, где логика ни при чём.

— Это мой отец, — сказала она.

Камминг смотрел на неё — в его взгляде не было ни жалости, ни холодности, только то внимание, с которым смотрят на человека в тот момент, когда он получает удар и ещё не знает, как на него ответит.

— Да, — сказал он.

Майлз рядом с ней чуть шевельнулся. Она не посмотрела на него.

— Он жив? — спросила она — ровно, как спрашивают то, на что уже почти боятся услышать ответ.

— Судя по последнему сообщению — да. Но оно пришло четыре дня назад. — Грей произнёс это без украшений. — Гарантий нет.

Четыре дня. Она держала это внутри — не давала ему разрастись, просто держала, как держат что-то горячее, чтобы не уронить.

— Он назвал ваше имя, — сказал Камминг тише. — Прямо. Елизавета Ватсон — или контакт не состоится.

Она положила карандаш на стол. Медленно. Посмотрела на Камминга.

— Тогда в чём вопрос, сэр?

Камминг чуть наклонил голову — как будто взвешивал что-то.

— Прежде чем мы продолжим — я хочу знать, что вы об этом думаете. Оба. Вы понимаете, что от вас потребуется?

— Я еду как верификация, — сказала Лизи. — Живой пароль, который нельзя подделать. Моя роль — добраться до точки контакта, подтвердить личность и не стать обузой для остального. — Она говорила ровно, потому что ровность сейчас была единственное, что она могла себе позволить. — Я понимаю также, что личная заинтересованность — это фактор риска. Вы об этом скажете.

Грей чуть приподнял бровь.

— И?

— И одно другому не мешает. Если бы мешало — я бы сейчас просила вас об этом, а не отвечала на ваши вопросы.

Камминг взял карандаш. Покрутил в пальцах — медленно, задумчиво.

— Вы готовы ехать, даже понимая, что можете его не застать живым?

Лизи не ответила сразу. Внутри у неё что-то сжалось и отпустило — как бывает, когда принимаешь то, что уже принял, просто раньше не произносил вслух.

— Да, — сказала она.

Камминг положил карандаш.

— Хорошо. Тогда поговорим о составе группы.

Грей снова встал у карты.

— Операция требует руководителя — человека, способного принимать решения на месте, без согласования. Мы рассматривали мистера Кэмпбелла как старшего группы.

Майлз чуть напрягся. Судя по тому, как у него сдвинулись плечи, новость не была для него приятной.

— Однако после нашего разговора стало очевидно, — продолжил Грей ровно, — что сильные стороны мистера Кэмпбелла иного свойства. Как дешифровальщик он незаменим. Как человек, принимающий решения в поле... — он остановился на секунду, глядя на Майлза с тем выражением, которое хуже любого осуждения: просто констатация. — Не тот профиль.

Майлз медленно выдохнул. На его лице было написано искреннее облегчение.

— Что касается вас, мисс Ватсон. — Грей перевёл взгляд. — Вы способны. Париж это подтвердил. Де Валуа работал под носом у французской разведки три года, и вы вскрыли его за две недели. Это факт.

Лизи ждала. «Но» висело в воздухе с той секунды, как Грей заговорил о составе группы.

— Но есть обстоятельства, которые нас беспокоят. — Грей сложил руки за спиной. — Первое: личная заинтересованность. Там ваш отец. Это неизбежно влияет на суждение, как бы вы ни старались иначе.