Весь мир в огне

— Подожди меня здесь, — сказала она.

Вышла. Шаги в коридоре. Потом — тихий голос из соседней комнаты, где стоял телефонный аппарат. Сначала по-немецки — быстро, несколько коротких фраз, без вежливостей, как говорят с тем, кому не нужно объяснять контекст. Потом пауза. Потом по-английски — с другой интонацией, осторожнее, медленнее, будто взвешивая каждое слово. Снова пауза. Потом по-голландски, и это был уже совершенно другой голос: ниже, без украшений, как у человека, говорящего с тем, перед кем не нужно ничего изображать.

Лизи сидела и смотрела на секретер.

Она поняла кое-что — не умом, а тем способом, каким понимают вещи, которые всегда были перед глазами. Маргарета не позвонила «знакомым». Она сделала три разных звонка трём разным людям. На трёх языках. Каждый раз меняя не только слова — меняя себя. И делала это так буднично, так привычно, что было ясно: это не исключение. Это работа.

Когда Маргарета вернулась, она снова была прежней. Присела в кресло, скрестила руки на коленях.

— Всё, — сказала она.

Лизи смотрела на неё, не отводя взгляда.

— Вот так. Просто — всё?

— Да. — Маргарета взяла со стола небольшую фарфоровую чашечку — кофе давно остыл — и поднесла к губам, не отпивая. Потом поставила обратно. — Его возьмут сегодня вечером. Вероятнее всего, у него дома. Его «коллекция», — она произнесла это слово так, будто поставила кавычки двумя пальцами, — будет изучена. Остальное не наше дело.

— Не наше дело, — повторила Лизи.

Это не был вопрос. Маргарета услышала разницу. Подняла глаза.

— Лизи.

— Я его вычислила, — сказала Лизи. Спокойно, как человек, докладывающий факты начальству, которое их уже знает. — Я. Я нашла коды в ежедневнике. Я следила за маршрутами его встреч. Я провела ту операцию в доходном доме, после которой едва унесла ноги. Я была на том приёме в посольстве вчера вечером. И его взгляд в курительной комнате видела — тоже я. Не ваши люди. Я.

Маргарета поставила чашку. Аккуратно, без лишних движений. Молчала секунду — не потому что не знала, что ответить, а потому что выбирала, что именно говорить.

— Да, — сказала она наконец. — Ты.

— Тогда почему меня нет рядом, когда его берут?

— Потому что так работает мир, в который ты вошла.

Это прозвучало не как утешение. Как диагноз.

Лизи поднялась. Медленно, без резкости. Подошла к окну и остановилась, глядя на авеню. За стеклом молочник снимал с двуколки бидоны — один, другой, третий, — совершенно безразличный к любым тайнам.

— Я хотела бы хотя бы видеть его лицо, — сказала она в стекло. — Когда он поймёт.

— Нет, — ответила Маргарета. Не жёстко — просто окончательно, как закрывают ставни. — Это ты думаешь, что хочешь. На самом деле ты хочешь подтверждения. Чтобы кто-то посмотрел на тебя и сказал: да, ты была права. Да, ты это сделала.

Лизи не ответила.

— Никто не скажет, — продолжала Маргарета. — Не потому что ты не заслуживаешь. А потому что в этой работе благодарности нет. Ни для кого. Никогда. — Она встала, прошла к окну и встала рядом с Лизи — не вплотную, но близко. — Я это поняла не сразу.

Они смотрели на улицу. Молочник уехал. Авеню была почти пустой.

— Ты информатор, — сказала Маргарета тише. — Это не оскорбление. Это роль. Твоя роль закончилась, когда ты вошла сюда и рассказала мне всё. Что произошло дальше — это другие роли. Других людей.

— Значит, я просто — источник.

— Сейчас — да.

Лизи отвернулась от окна. Посмотрела на Маргарету прямо — так, как смотрят, когда хотят убедиться, что слышат именно то, что говорят, а не то, что хочется услышать.

— Вы знали о нём раньше меня, — произнесла она.

Маргарета не отвела взгляда.

— Я подозревала. Но подозрение — не доказательство. Ты дала мне доказательство.

— Значит, вы меня использовали.

— Я тебя защищала. — Маргарета сделала короткое, почти неуловимое движение — чуть опустила плечи, будто что-то сбросила с них. — Это не одно и то же. Но иногда — почти.

Лизи молчала.

— Когда я только приехала, — сказала она наконец, — вы брали меня на эти приёмы. Он там всегда был. Вы знали.

— Да.

— Вы хотели, чтобы я его увидела.

— Я хотела, чтобы ты сама решила — стоит ли смотреть. — Маргарета повернулась к ней. — Ни разу не сказала тебе «посмотри на него». Ни разу не навела. Это ты. Твоё любопытство. Твоя работа. Твой результат. — Она чуть помедлила. — И это важно. Потому что в следующий раз никого рядом не будет. Ты будешь одна.

В коридоре раздались шаги — кто-то из прислуги прошёл мимо и не остановился. Дом жил своим спокойным ритмом, не интересуясь их разговором.

— Ты злишься, — сказала Маргарета.

— Немного.

— Хорошо. — Маргарета едва заметно качнула головой — не одобряя, а констатируя. — Довольные становятся небрежными.

Лизи почти улыбнулась. Не до конца.

Ближе к вечеру в дверь позвонили. Лизи сидела у себя в комнате — не из-за обиды, а потому что хотела думать, а думать получалось только в одиночестве. Она слышала голос прислуги в прихожей. Короткий обмен. Звук закрывающейся двери.

Потом — шаги Маргареты по коридору. Они остановились перед её дверью. Лизи ждала, глядя на ручку. Ручка не шевельнулась.

Маргарета прошла дальше. Судя по звуку — в библиотеку.

Лизи встала. Прошла коридор сама.

Маргарета стояла у окна, держа в руке небольшой сложенный листок. Не конверт — просто бумага, сложенная вчетверо, явно переданная из рук в руки. Она обернулась, когда Лизи вошла, и молча протянула ей записку.

Лизи взяла. Развернула медленно, как разворачивают вещи, к которым не торопятся прикасаться, — и прочитала три строки без подписи, без имён.

Взят сегодня в восемь вечера. Сопротивления не оказал. Материалы изъяты.

Она читала их долго. Дольше, чем требуют три строки. Потом сложила листок и вернула Маргарете — точно тем же движением, каким получила.

— Вот и всё, — сказала она.

— Да.

Лизи подошла к окну. За стеклом на авеню зажигались газовые фонари — один за другим, через равные промежутки, привычно и без спешки, как будто в Париже этим вечером не произошло ровным счётом ничего.

— Он не знает, что это была я, — произнесла она.

— Нет.

— И не узнает.

— Вероятно, нет, — подтвердила Маргарета. Она не добавила ничего успокаивающего. Просто стояла рядом.

Лизи смотрела на фонари. Слова выходили сами, без усилия, будто она говорила не для Маргареты, а для себя — просто вслух.

— Для него это просто — попался. Ошибка. Случайность. А для меня — это те недели. Мокрое платье на балу. Подвал в доходном доме, где я едва не налетела на его человека. Ночь после посольского приёма, когда я не могла спать, потому что всё перебирала в памяти снова и снова. Она помолчала. — Я правильно всё понимаю — так работает эта работа. Понимаю. Но сейчас мне нужно немного побыть одной.

Маргарета ничего не ответила. Она просто тихо, без лишних слов, вышла из комнаты — так, как уходят люди, которые умеют оставить человека с тем, что ему нужно пережить самостоятельно.

Лизи осталась у окна.

Она не плакала. Просто стояла, положив ладони на подоконник, и смотрела, как за стеклом гаснет последний розоватый свет над крышами. Где-то там, в Париже, Филипп де Валуа сидел в комнате без окон и не знал её имени.

Она вычислила его. Она дала им доказательство. Она сделала всё правильно.

И это было именно так обидно, как бывает обидно, когда делаешь всё правильно.

Глава 15. Откровения и уроки

Париж, июль 1914 года

После того как судьба Филиппа де Валуа была решена, в особняке воцарилась тишина другого рода — не та, что бывает поздним вечером, а та, что приходит, когда долго ждёшь чего-то, и оно наконец кончилось.

Лизи сидела в гостиной у камина. Огонь уже не горел — только угли под серым пеплом, изредка вспыхивавшие тёмным оранжевым, когда в трубе тянул сквозняк. Она не зажигала лампу. Сидела в этом полусвете и позволяла себе не думать.

Маргарета вошла тихо. Накинула на плечи шаль из индийского шёлка — той самой, которую носила только дома, только когда не нужно было никому ничего изображать. Опустилась в кресло напротив. Взяла из рабочей корзинки какое-то шитьё, посмотрела на него рассеянно и положила обратно.

Они помолчали. Это было хорошее молчание — из тех, что бывает между людьми, которым не нужно заполнять пространство.

— Ты не должна завтра же начинать думать о следующем, — сказала Маргарета.

Лизи подняла взгляд.

— Я не думаю о следующем.

— Думаешь. Слышно.

Лизи чуть наклонила голову.

— Это так заметно?

— Тем, кто знает, как это выглядит, — ответила Маргарета. — Я так же сидела после каждого раза. Раз — и всё. Человек пойман, дверь закрыта. А ты сидишь и не знаешь, куда деть руки.

— Именно, — тихо сказала Лизи.

— Это пройдёт. Но не быстро.

Она взяла со столика остывшую чашку — поднесла к губам, не отпивая, поставила обратно. Лизи заметила это движение — не первый раз за эти недели. Маргарета часто так делала: брала вещи не чтобы ими пользоваться, а чтобы занять руки, пока думает.

— Ты хорошо работала, — сказала Маргарета. — Не потому что его поймали. Потому что ты не торопилась. Наблюдала дольше, чем было комфортно.

— Я почти сорвалась несколько раз.

— Я видела. На балу, когда он облил тебя шампанским, — ты стояла, и я смотрела, как ты решаешь. Уйти или остаться. — Маргарета чуть улыбнулась. — Ты осталась. Это был хороший момент.

Лизи вспомнила. Мокрые пряди у виска. Его взгляд — довольный, выверенный. Собственное желание немедленно выйти из зала.

— Мне очень хотелось уйти.

— Конечно, — сказала Маргарета. — Правильное желание в неправильный момент. Такое случается постоянно. Нужно учиться их различать.

— Как?

Она по-настоящему задумалась, прежде чем ответить.

— Когда хочешь уйти из-за страха — тело торопит. Когда потому что это действительно нужно — внутри тихо. — Пауза. — Грубый способ. Но другого у меня нет.

Лизи помолчала, усваивая это.

— А если ошибусь в различении?

— Ошибёшься, — сказала Маргарета просто. — Может быть, серьёзно. Это не катастрофа. Это опыт.

Уголёк стрельнул в камине. Тень качнулась по стене и исчезла.

Лизи смотрела на Маргарету. За эти недели она привыкла к тому, как та существует в своём доме — легко, без усилий, будто весь Париж устроен специально под её шаг. Приёмы, знакомства, разговоры. Люди, которые к ней приходили — и те, которых она не называла по имени. Она никогда не объясняла свои связи. Просто однажды звонил телефон, или приходил человек с запиской, или нужная дверь оказывалась открытой — и всё.

— Маргарета, — сказала она. — Как вы это делаете? Людей. Всех этих людей.

Маргарета посмотрела на неё с лёгким удивлением — как смотрят, когда не ждали вопроса именно об этом.

— Что именно?

— Они вам доверяют. Военные, художники, дипломаты, банкиры. — Лизи чуть покачала головой. — Это не может быть просто красота. Красота забывается.

Маргарета помолчала. Потом неожиданно рассмеялась — не светским смехом, которым смеялась на приёмах, а коротко, по-настоящему.

— Красота — это входной билет, — сказала она. — Но за дверью нужно быть кем-то другим. — Она откинулась на спинку кресла. — Я рано поняла одно: люди хотят, чтобы их слушали. По-настоящему слушали. Не кивали, не ждали своей очереди говорить. А именно слушали. Это редкость. Это ценнее любых слов.

— Вы слушаете.

— Я слушаю, — подтвердила Маргарета без ложной скромности. — И ещё я не сужу. Генерал, который мне рассказывает о своём страхе перед смертью — он не должен бояться, что я его презираю. Художник, который показывает мне неудачные работы — он знает, что я не смеюсь. Люди это чувствуют. И возвращаются.

Она говорила это легко, как о само собой разумеющемся, и Лизи думала: именно в этом всё дело. Никакой разведки, никакой сети в том смысле, в каком пишут в донесениях. Просто женщина, которой доверяли — потому что она давала людям то, что им редко давали: право быть собой, не притворяясь.

— А политика? — спросила Лизи. — Вы никогда не говорите о политике.

— Политика меня не интересует, — ответила Маргарета без паузы. — Мне интересны люди. А людям нравится думать, что их политика важна. — Она провела пальцем по подлокотнику. — Но когда им плохо — они говорят не о политике. Они говорят о том, что болит.

Лизи смотрела на неё.

— Вы умеете различать — где подлость, а где нет, — сказала она. — Это чувствуется.

Маргарета чуть наклонила голову.

— Я научилась. Не сразу. И дорого.

Она встала. Подошла к маленькому бюро у стены — не к тому секретеру, что Лизи видела утром, а к другому, обычному, с открытой крышкой — и достала оттуда что-то небольшое. Вернулась, присела обратно, и Лизи увидела: маленькая фотография в потёртой картонной рамке. Чёрно-белая, немного размытая.

— Жанна-Луиза, — сказала Маргарета, держа её так, чтобы Лизи могла видеть. — Здесь ей три года.

Девочка на фотографии смотрела прямо в объектив с тем серьёзным выражением, которое бывает у маленьких детей, когда их просят не двигаться.

— Ей сейчас двенадцать, — произнесла Маргарета. — Я не видела её с тех пор, как мы расстались.

Она смотрела на снимок — спокойно, не давая себе воли, — и только по тому, как она держала его — двумя руками, чуть крепче, чем нужно для карточки такого размера, — Лизи понимала, чего это спокойствие стоит.

— Я пишу ей, — сказала Маргарета. — Пишу ей письма. Уже несколько лет. — Она убрала фотографию в бюро, закрыла крышку. — Её отец их перехватывает. Она не знает, что я пишу. Может быть, думает, что я не думаю о ней вовсе.

Лизи не сразу нашла голос.

— Маргарета...

— Не надо, — мягко остановила та. — Я не для жалости рассказываю. — Пауза. — Я рассказываю, потому что хочу, чтобы ты знала: когда я говорю тебе что-то о жизни — это не из книг.

Они помолчали. В доме что-то тихо скрипнуло — дерево, рассыхающееся летней ночью.

— Рудольф, — сказала Маргарета. Имя прозвучало как слово на чужом языке, которое помнишь, но давно не произносишь. — Офицер. Старше меня на двадцать лет. Я думала, это и есть защита. Сила. Опытный человек рядом. — Она чуть усмехнулась — не горько, а с той дистанцией, которая приходит, когда боль уже не острая, а просто часть тебя. — Он увёз меня на Яву. Хорошее место, чтобы быть далеко от всех, кто тебя знает.

Она остановилась. Лизи не торопила.

— Там я впервые увидела temple dancers — танцовщиц в индуистских храмах. Я часами смотрела на них. Это был единственный язык, который я понимала без перевода. Тело говорит честнее слов. — Маргарета чуть улыбнулась — этой улыбке Лизи ещё не видела: тихой, обращённой внутрь. — Потом я взяла их язык и сделала из него свой. Я назвала себя «Мата Хари» — это по-малайски «глаз дня». Солнце. Я придумала себе происхождение, историю. И знаешь что самое удивительное?

— Что?

— Некоторые яванцы мне верили, — сказала Маргарета. — Не все, но некоторые. Вот что значит говорить на языке тела, а не на языке слов.

Лизи смотрела на неё — и думала о том, как это, должно быть, чувствуется: изобрести себя целиком, из ничего, и оказаться убедительнее, чем настоящее.

— А сын, — произнесла Маргарета ровнее, — прожил меньше двух лет. Кормилица. Или болезнь. Я до сих пор не знаю правды — и, наверное, уже не узнаю. — Её руки лежали на коленях неподвижно. — Это то, с чем живёшь. Не проходит. Просто становится частью тебя, и в конце концов перестаёшь с этим бороться.

Лизи почувствовала, как у неё сжало горло. Она молчала.

— Когда мы вернулись в Европу и всё рухнуло — брак, всё остальное — суд отдал Жанну отцу. — Маргарета подняла взгляд на Лизи. — В те времена суды редко вставали на сторону таких женщин, как я. Я была слишком заметной, слишком — как они говорили — «без моральных принципов». — Она произнесла это без горечи, почти с иронией. — Женщина, которая танцует обнажённой, не может воспитывать ребёнка. Логично, правда?

— Нет, — сказала Лизи.

Маргарета посмотрела на неё. И на секунду — только на секунду — в её лице что-то дрогнуло.

— Нет, — согласилась она тихо. — Нет, не логично.

Лизи встала с кресла. Подошла и опустилась рядом с Маргаретой — прямо на ковёр, у её ног, как опускаются, когда расстояние между двумя креслами вдруг становится слишком большим. Маргарета не удивилась. Провела рукой по её волосам — один раз, медленно, — и оставила руку у неё на плече.

Они сидели так, не говоря ничего. Угли в камине потемнели окончательно.

— Знаешь, чего я долго не понимала, — сказала наконец Маргарета. Тихо, без интонации поучения — просто как человек, который думает вслух. — Что сердце не надо защищать от жизни. Я очень долго его защищала. Думала — умнее так, безопаснее. А потом поняла: всё, от чего я его берегла, — это и была жизнь.

Лизи не ответила. Слова были не нужны.

Помолчали ещё немного. Где-то на авеню экипаж прогрохотал по брусчатке и затих.

— Маргарета, — сказала Лизи. — Можно я спрошу кое-что не про работу?

— Можно.

— Генри. — Слово вышло само, без предисловий. — Я не знаю, что с ним делать. Когда я здесь — там, в Лондоне, всё кажется таким понятным, что я уже не помещаюсь в эту понятность. А когда я думаю о нём — мне тепло. — Она чуть нахмурилась. — Это странно?

— Нет, — сказала Маргарета. — Это и есть он.

Лизи подняла голову.

— Что — он?

— Именно это. Что тепло. — Маргарета чуть переменила позу. — Знаешь, чего я не понимала в твоём возрасте? Что хорошесть человека — это не компромисс. Не «ну, хотя бы добрый». Это очень много. Это, может быть, важнее всего остального.

— Но мне с ним иногда скучно, — призналась Лизи. — Или не скучно, а... тесно. В смысле, его мир меньше моего.

— Меньше или проще?

Лизи задумалась.

— Проще.

— Это не плохо, — сказала Маргарета. — Я прожила с человеком, чей мир был больше моего. Он меня раздавил. — Пауза. — Рядом с Генри ты можешь дышать. Это заметно даже из того немногого, что ты рассказывала. Он не требует от тебя быть другой.

— Нет, — согласилась Лизи. — Не требует.

— Значит, он уже понял что-то, что многие мужчины не понимают всю жизнь.

Лизи смотрела на угли.

— Я боюсь его обидеть, — сказала она тихо. — Тем, что я делаю. Тем, что скрываю. Он не знает, кто я на самом деле.

— Он знает, — возразила Маргарета спокойно. — Не детали. Но тебя — знает. Иначе бы не ждал.

— Вы думаете, мужчина может любить женщину, которую не понимает до конца?

Маргарета тихо засмеялась — без иронии.

— Лизи. Мужчины всю жизнь любят женщин, которых не понимают до конца. Вопрос в другом: принимают ли они это — или начинают требовать, чтобы женщина стала проще.

— Он не требует.

— Вот именно.

Лизи помолчала. Потом спросила — чуть тише, как спрашивают то, что долго не решались:

— А если... — она остановилась.

— Говори, — сказала Маргарета.

— Если я хочу быть с ним. По-настоящему. — Лизи не поднимала взгляда от ковра. — Не потому что так положено. И не потому что скоро уеду. А потому что хочу.

Маргарета не торопилась с ответом. Это было то молчание, в котором думают, а не то, в котором подбирают слова.

— Хочешь — значит, уже знаешь, — сказала она наконец. — Остальное — это просто то, что ты объясняешь себе, чтобы позволить себе то, что уже решила.

Лизи подняла голову.

— Но так не принято.

— Принято и непринято — это для тех, кому важно мнение соседей, — сказала Маргарета. Она помолчала, глядя не на Лизи, а куда-то мимо неё — туда, где за окном темнел каштан. — Я прожила достаточно, чтобы понять одно: никто из тех, кто объяснял мне, как надо, не взял на себя ответственность за то, как вышло. Они просто отвернулись. — Она перевела взгляд на Лизи. — Правила пишут люди, которым удобно, чтобы ты оставалась на месте. Ты сама знаешь, что тебе нужно. Это знание и есть единственное, которому стоит доверять.

Лизи молчала.

— Стыд — это чужое мнение, которое ты носишь как своё, — сказала Маргарета тише. — Вот и всё. Больше ничего.

За окном что-то тихо зашелестело — ветер в листьях каштана. Лизи сидела неподвижно, и в её молчании было не смятение — а то особое, сосредоточенное внимание, с которым слушают, когда слова попадают точно.

— Я в твоём возрасте этого не знала, — добавила Маргарета. — Мне никто не говорил. — Она чуть подняла брови — не театрально, а просто. — Я говорю тебе.

Лизи посмотрела на неё. И в первый раз за этот долгий вечер улыбнулась по-настоящему.

Маргарета снова провела рукой по её волосам — медленно, как делают машинально, когда рядом кто-то близкий.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра всё будет выглядеть понятнее.

Лизи поднялась. Постояла секунду.

— Маргарета.

— М?

— Спасибо.

Маргарета ничего не ответила. Только чуть кивнула — коротко, как кивают на что-то, что не требует слов.

Лизи вышла. Коридор был тёмным, только на лестнице горел один маленький светильник. Она шла медленно, держась рукой за перила. В голове было тихо — не пусто, а именно тихо, как бывает, когда что-то, долго занимавшее место, наконец нашло своё имя.

Она думала о Генри. Не о том, что делать. Просто о нём — о том, как он стоит под дождём у ограды и не уходит. О том, как его руки на её плечах всегда чуть неловкие и всегда настоящие.

И поняла, что уже решила.

Глава 16. До следующего раза

Париж, июль 1914 года

Чемодан был собран с вечера.

Лизи не спала. Она лежала и смотрела на него — тёмно-коричневый, с латунными застёжками, стоящий у двери как готовый приговор. Внутри — всё то же самое, с чем она приехала. Несколько платьев. Книга, которую так и не дочитала. Маленький гребень с обломанным зубцом, который она всё собиралась выбросить и не выбросила.

За окном Париж ещё спал.

Утром за столом они пили чай, и это был самый обычный завтрак — хлеб, масло, варенье из мирабели в стеклянной баночке с завёрнутой бумажной крышкой. Маргарета читала газету. Лизи смотрела на её руки — как она держит страницу, как переворачивает, как на секунду останавливается на чём-то и не говорит об этом вслух.

Она запоминала руки.

Фиакр подали в половину девятого. Кучер сложил чемодан на козлы, и этот звук — негромкий, окончательный — Лизи почувствовала где-то под рёбрами.

Они ехали к Гар дю Нор через весь город. Июльский Париж за окном был таким же, каким был всегда — кафе с плетёными стульями на тротуаре, цветочница на углу с охапками гладиолусов, мальчишка, гоняющий обруч вдоль ограды. Но сегодня газетчики кричали что-то отрывистое, и у газетного киоска на рю Лафайет стояла группа мужчин, которые читали, тесно склонившись, и никто из них не смеялся.

Маргарета смотрела в окно. Лизи — на Маргарету.

Ни одна не сказала ни слова за всю дорогу. Не потому что не было что сказать. Потому что всё, что нужно было сказать, уже было сказано — ночью у камина, и до этого, и раньше, в маленьких вещах, которые не нуждаются в словах.

Вокзал обрушился шумом сразу — носильщики, тележки, объявления в рупор, паровозный пар под стеклянным сводом, сквозь который утреннее солнце падало косыми полосами. Людей было больше обычного. Лизи это видела — слишком много чемоданов, слишком мало улыбок, слишком много людей, которые оглядывались, будто проверяли, не забыли ли кого.

Они нашли нужный перрон. Нашли вагон. Носильщик принял чемодан и исчез.

Осталось время — совсем немного, не больше четверти часа.

Они стояли рядом, и обе смотрели на поезд, как смотрят на что-то, к чему не готовы, но деваться некуда. Маргарета держала в руке перчатки — не надевала, просто держала, переминая в пальцах кожу. Лизи это заметила. За все эти недели она ни разу не видела, чтобы Маргарета мяла перчатки.

— Генри встретит тебя? — спросила Маргарета.

— Да. Он написал, что будет на перроне.

— Хорошо.

Они снова замолчали. По перрону прошёл офицер с кожаным портфелем, посмотрел на часы, свернул куда-то в сторону. Мимо пробежала маленькая девочка с бантом — совсем небольшая, года три, — догоняя мать и крича что-то неразборчивое. Маргарета посмотрела ей вслед. Дольше, чем нужно было бы.

Лизи увидела это. И поняла, что лучше не понимать.

— Ты будешь в Париже? — спросила она, чтобы прервать то, что было в этом взгляде.

— Нет, — ответила Маргарета. Повернулась к ней. — Мне нужно в Берлин. А потом посмотрим.

Она произнесла это легко, но Лизи знала эту лёгкость. Это была та лёгкость, за которой прячут то, о чём не стоит говорить на вокзале.

— Маргарета, — сказала Лизи. Остановилась.

— М.

— Я не знаю, как... — Она посмотрела на поезд. На пар. На начищенные до блеска рельсы. — Я не умею прощаться. Я раньше думала, что умею.