Весь мир в огне. Часть первая

Лизи увидела это и поняла, что лучше не понимать.

— Ты будешь в Париже? — спросила она, чтобы прервать то, что было в этом взгляде.

— Нет, — ответила Маргарета. Повернулась к ней. — Мне нужно в Берлин. А потом посмотрим.

Она произнесла это легко, но Лизи знала эту лёгкость. Это была та лёгкость, за которой прячут то, о чём не стоит говорить на вокзале.

— Маргарета, — сказала Лизи и замолчала.

— М?

— Я не знаю, как... — Она посмотрела на поезд, на пар, на начищенные до блеска рельсы. — Я не умею прощаться. Я раньше думала, что умею.

— Никто не умеет, — сказала Маргарета просто. — Просто одни молчат, другие говорят лишнее.

Лизи посмотрела на неё.

— А ты?

— Молчу, — сказала Маргарета. — Как правило.

Но она не молчала сейчас. Она смотрела на Лизи так, как смотрят на что-то, что хотят запомнить точно — не приблизительно, а точно, до последней черты. В её взгляде было слишком много всего сразу: и гордость, и тревога, и что-то ещё, для чего у Лизи не было слова.

Лизи опустила взгляд — на перчатки в руках Маргареты, на её пальцы. Узкие, с коротко остриженными ногтями, совсем не такие, какими должны быть руки женщины, которую весь Париж знает как воплощение роскоши.

Она взяла эти руки в свои. Просто взяла и держала.

Маргарета не отняла.

— Я вернусь, — сказала Лизи.

Маргарета чуть сжала её пальцы.

— Я знаю, — ответила она. Тихо, ровно. И всё-таки чуть хрипловато.

Со стороны локомотива донёсся короткий предупредительный гудок. Где-то вдоль состава начали закрываться двери.

Лизи подняла голову. Маргарета смотрела на неё — и в углу её глаз была влага, которую она не убирала и о которой, кажется, не знала сама. Или знала и решила не убирать.

Лизи сделала шаг вперёд. Маргарета ответила ей половиной шага, не больше, и они обнялись так, как обнимаются люди, которые обе понимают, что это не последний раз, но ни одна в это по-настоящему не верит.

Лизи уткнулась лицом в плечо Маргареты. Почувствовала ткань её платья — тонкую шерсть, чуть согревшуюся за утро. Почувствовала её руки у себя на спине — крепко, надёжно, совсем не так, как обнимают на прощание, а так, как держат.

Маргарета что-то произнесла тихо. По-голландски — несколько слов, которых Лизи не знала. Но она не спросила. Она слышала их не ухом, а как-то иначе — и этого было достаточно.

Они разжали руки одновременно.

Лизи сделала шаг назад. Смотрела на Маргарету прямо, не отводя взгляда, потому что если отвести взгляд сейчас, это будет означать что-то, чего она не хотела признавать.

— До следующего раза, — сказала она.

— До следующего раза, — повторила Маргарета.

Лизи повернулась и пошла к вагону. Поднялась по ступенькам. Нашла своё место у окна — оно выходило на перрон, она проверила это заранее, ещё когда брала билет. Опустилась на сиденье. Открыла окно.

Маргарета стояла там, где она её оставила. Прямая, с перчатками в руке, которые так и не надела. Смотрела на окно.

Поезд дрогнул. Тихо, почти незаметно — просто что-то сдвинулось под полом, и перрон начал медленно двигаться назад.

Лизи не отрывала взгляда от Маргареты.

Маргарета подняла руку. Не помахала — просто подняла, раскрытой ладонью наружу, и остановила её в воздухе.

Лизи подняла свою в ответ.

Перрон двигался быстрее. Фигура Маргареты уменьшалась — не исчезала, а именно уменьшалась, становилась меньше в этом огромном вокзальном пространстве, среди пара и толпы, среди чужих спин и чужих шляп. Она всё ещё стояла прямо. Она всё ещё держала руку.

Лизи смотрела до последнего момента.

Потом вокзальный свод кончился, и в окно ударило открытое небо — серо-белое, июльское, — и Париж пошёл мимо: крыши, трубы, мокрый булыжник вдоль путей, кошка на подоконнике, чьё-то бельё на верёвке.

Лизи убрала руку с оконной рамы. Положила ладони на колени.

Закрыла глаза — на несколько секунд, не дольше.

Внутри было тихо. Не пусто — именно тихо. Так бывает, когда что-то большое занимает всё место и при этом не давит, а держит.

Она открыла глаза. Посмотрела на своё отражение в стекле — размытое, в движении, почти неузнаваемое.

Нет. Узнаваемое.

Просто другое.

Глава 17. Возвращение в туман

Париж — Ла-Манш — Лондон, 30 июля 1914 года

Поезд качнулся и пошёл.

Лизи сидела у окна и смотрела, как перрон Гар дю Нор медленно уплывает назад — носильщики, тележки, стеклянный свод с полосами дневного света. Потом крыши. Потом поля, которые начались сразу и резко, как будто Париж кончился одним шагом.

Она не достала книгу. Просто смотрела.

Поля были зелёные и спокойные, с одинокими фермами у горизонта, с телегами на просёлках. Ничего в них не говорило о том, что творилось в газетах. Лизи думала об этом несоответствии — и о том, что несколько недель назад оно бы её тревожило, а теперь просто было. Просто факт.

Она была другой. Она это знала — не как открытие, а как нечто, что уже успело улечься и стать привычным.

На станции Амьен поезд встал на двадцать минут. Лизи вышла на перрон, постояла, подышала и увидела телеграфный узел за скамейкой у выхода. Помедлила. Потом вошла.

Бланк лежал на стойке. Она взяла карандаш и написала быстро, не перечитывая:

Генри Бэнкс. Лондон. Клеркенвелл-роуд, дом 17. Прибываю Виктория завтра утром. Поезд восемь пятнадцать. Встреть меня. Лизи.

Отдала бланк. Вышла на перрон.

Раньше она бы написала иначе. Длиннее, осторожнее — с «если тебе удобно» и «не хочу затруднять». Теперь написала как есть. Маргарета, наверное, сказала бы, что это и называется — знать, чего хочешь.

Паром из Кале вышел во второй половине дня. Ла-Манш встретил мелкой волной и тем особым серым светом, который Лизи уже начинала считать британским — плоским, рассеянным, без теней. Она стояла у поручня на палубе и смотрела, как французский берег уменьшается за кормой.

Рядом переговаривались двое мужчин — оба в деловых костюмах, оба с газетами, которые трепал ветер.

— Германия объявила мобилизацию вчера, — говорил один, придерживая шляпу. — Если русские не остановятся, Австрия потянет за собой всю цепочку.

— Пустое, — отвечал другой, но без уверенности. — Каждое лето одно и то же. Переговорятся.

Лизи слушала, не поворачивая головы. Она знала, что это не пустое. Она слышала другие разговоры — в других комнатах, с другими людьми, которые говорили тише и точнее. Но стоять здесь, у поручня, и чувствовать под ногами палубу, а впереди — белёсую полосу британского берега, было странно успокаивающим. Как будто между тем, что она знала, и тем, что чувствовала прямо сейчас, был один этот пролив. Пока он был — можно дышать.

Она думала о Генри.

Маргарета сказала: рядом с ним ты можешь дышать. Это было точное слово — именно дышать, а не что-то другое. Не восхищаться, не тянуться вверх, не держать осанку. Просто быть — и этого было достаточно.

Лизи смотрела на воду и думала: он стоит сейчас в булочной, или идёт куда-то по Клеркенвелл, или сидит над газетой и хмурится. Он не знает ничего из того, что знает она. И всё равно ждёт.

Это было неожиданно важным.

Лондон, вокзал Виктория, утро 31 июля 1914 года

Виктория встретила её шумом и паром.

Лизи спустилась с подножки вагона, поставила чемодан на перрон и остановилась на секунду — просто чтобы привыкнуть к этому воздуху, к этому шуму, к этому конкретному оттенку серого над стеклянной крышей. Лондон. Она не знала, что будет скучать по нему в Париже, но теперь что-то в груди тихо и ровно отпустило.

Она увидела его раньше, чем он её.

Генри стоял у колонны — чуть в стороне от толпы, вытянувшись на носки, и смотрел поверх голов. На нём был твидовый пиджак — тот самый, с чуть вытертым правым локтем, который она знала давно. Он вертел в руках кепку. Снова и снова — одно и то же движение, по кругу, не замечая этого.

Лизи пошла к нему.

Он увидел её — и замер. Кепка остановилась. Он смотрел на неё с таким выражением, которое она не сразу смогла прочитать — не радость ещё, а что-то, что бывает раньше радости. Как будто он не был уверен, что это она, хотя смотрел прямо.

Потом она поняла: он не был уверен, потому что она была другой.

Она шла к нему — прямо, не торопясь, не отводя взгляда. И когда между ними оставалось два шага, она поставила чемодан на перрон, взяла его лицо в обе ладони — он успел только чуть приоткрыть рот — и поцеловала его.

Прямо там. На перроне. Среди носильщиков и встречающих и паровозного пара.

Генри не отреагировал сразу. Секунду — может быть, две — он просто стоял, не веря, и Лизи чувствовала под ладонями, как у него напряглись скулы. Потом что-то в нём сдвинулось. Его руки поднялись и обхватили её — не аккуратно, как он обычно делал, с этой своей всегдашней осторожностью, а крепко, по-настоящему, прижимая к себе.

Они отстранились. Он смотрел на неё. Его уши были красными.

— Лизи... — начал он. И не закончил.

— Я знаю, — сказала она.

— Нет, я просто... — Он коротко рассмеялся — не светски, а как смеются, когда не ожидали и не успели подготовиться. Потрогал собственный подбородок. — Ты телеграфировала встреть меня.

— Да.

— Ты никогда так не писала.

— Нет, — согласилась она. — Не писала.

Он смотрел на неё ещё секунду — серьёзно, не убирая улыбки, — и что-то в его лице переменилось. Не всё сразу. Сначала плечи опустились — чуть-чуть, почти незаметно. Потом выдохнул. Долго, как выдыхают после того, как долго держали воздух и не замечали этого.

Он наклонился и поднял её чемодан.

— Пойдём, — сказал он. Голос у него был другой — не взволнованный, а очень спокойный. Тем спокойствием, которое бывает, когда что-то долго висело в воздухе и наконец встало на место.

Они шли по улице, и Генри говорил — о булочной, о новой поставке ржаной муки из Кента, о том, что миссис Пратт с третьего этажа завела кота и кот уже успел опрокинуть две вазы в подъезде. Обычные вещи. Лизи слушала и чувствовала, как этот ритм — негромкий, домашний — обволакивает её, и это было хорошо. Не потому что она хотела забыть о том, что знала. А потому что здесь, рядом с ним, можно было знать всё это — и всё равно идти по улице, держа его за руку, и слушать про кота.

Его рука была тёплой. Он держал крепко — не требовательно, а просто, как держат что-то, что наконец вернулось.

— А ещё, — сказал он, нахмурившись немного, когда они свернули на Клеркенвелл, — в газетах пишут о русской мобилизации. Отец говорит — обычная шумиха. Но народ в лавке только об этом и говорит последние дни.

Лизи кивнула. Не сразу ответила.

— Возможно, не только шумиха, — сказала она осторожно.

Генри посмотрел на неё сбоку.

— Ты что-то знаешь?

— Немного. По работе. — Она чуть пожала плечом. — В архивном отделе много документов проходит через руки. Слышишь разное.

Это была не ложь и не правда — что-то посередине, в той зоне, к которой она уже начала привыкать. Генри помолчал, принял это и не стал тянуть дальше.

— Значит, надо запасти муки впрок, — сказал он серьёзно. Потом усмехнулся. — Отец обрадуется. Он давно ищет повод расширить склад.

Лизи рассмеялась — неожиданно для себя, коротко и по-настоящему.

Булочная встретила её запахом, который она не умела бы описать по отдельности: это был просто запах «Золотого Хлеба», целиком, с первого вдоха. Колокольчик над дверью звякнул. Из-за прилавка уже выходила миссис Бэнкс — с вытертыми о передник руками, с тем выражением на лице, которое бывает только когда рады по-настоящему, без подготовки.

— Лизи! — Она обняла её раньше, чем Лизи успела поставить сумку. Крепко, по-хозяйски. — Ну слава богу. Мы уже начали беспокоиться — такие времена, и ты там одна.

— Всё хорошо, — сказала Лизи в её плечо. — Всё прошло хорошо.

— Худющая стала, — немедленно констатировала миссис Бэнкс, отстранившись и оглядев её. — Эти французы совсем не кормят? Садись, я сейчас.

Из подсобки показался мистер Бэнкс — в фартуке, с мучными пятнами на предплечьях. Пожал ей руку — обстоятельно, двумя руками, как пожимают руку человеку, которому рады, но не умеют говорить об этом.

— Ну как там, в Париже? — спросил он. — По делу всё получилось?

— Да, — сказала Лизи. — Архивные материалы разобрали, что нужно — передала по назначению. Командировка вышла дольше, чем планировалось, но результат есть.

— Стало быть, не зря ездила, — кивнул он с удовлетворением человека, который понимает толк в том, чтобы дело было сделано. — Это главное.

Он вернулся за прилавок. Миссис Бэнкс поставила перед Лизи тарелку с хлебом и маслом и начала расспрашивать про Париж — не про работу, а про другое: большие ли магазины, правда ли, что там едят улиток, и можно ли ходить по улицам одной женщине без сопровождения. Лизи отвечала, и это было легко — потому что про улицы и магазины можно было говорить правду.

Генри сидел рядом. Не вмешивался в разговор, только иногда подливал чай. Но Лизи чувствовала его взгляд — не тревожный, не вопросительный. Другой. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого только что увидели заново и ещё не привыкли.

Однажды их взгляды встретились. Он не отвёл глаза. Она — тоже.

Миссис Бэнкс что-то говорила про улиток. Лизи кивала.

Под столом его рука накрыла её ладонь — осторожно, как будто он ещё не был уверен, что это можно. Лизи перевернула руку и сжала его пальцы.

Он больше не смотрел на неё — уставился в стол, и уши у него снова порозовели. Но пальцы не разжал.

За окном по Клеркенвелл шли люди, и кто-то нёс газету, и на первой полосе было что-то крупным шрифтом — Лизи видела, но не читала. Пусть. Потом. Сейчас был запах хлеба, и голос миссис Бэнкс, и тёплая рука Генри в её руке.

Этого было достаточно. Пока — достаточно.

Глава 18. Улей в движении

Лондон, 31 июля 1914 года. После полудня

Часы на каминной полке у Бэнксов пробили два.

Лизи услышала их и почувствовала, как в груди сжалось что-то тугое — не от утомления, а от того особенного напряжения, которое копится, когда знаешь, что пора уходить, но не решаешься признать это даже себе. Миссис Бэнкс как раз рассказывала про соседскую кошку, мистер Бэнкс слушал с видом человека, которому эта история известна до последней запятой, но всё равно любезна. Генри сидел напротив Лизи и молчал — лишь изредка бросал на неё взгляд, будто проверял что-то у себя внутри.

— Мне пора домой, — сказала Лизи. — Привести вещи в порядок после дороги.

Миссис Бэнкс тут же захотела собрать ей что-нибудь в дорогу. Мистер Бэнкс пожал ей руку — обстоятельно, обеими руками, словно в первый раз. Генри уже стоял у двери с её чемоданом.

На улице было солнечно, но воздух давил — тем самым предгрозовым давлением, когда небо ещё чистое, а земля уже знает. Они шли по Клеркенвелл, и Лизи чувствовала, как изменился ритм улицы. Люди двигались быстрее обычного. У газетного киоска на углу толпилась очередь — не утренняя, не за новостями, а та, что собирается, когда новости перестают быть просто новостями. Кто-то читал прямо на месте, не отходя, загораживая проход.

Генри это тоже видел. Но ничего не сказал.

Лизи смотрела на его руку с чемоданом и думала о том, что три недели назад не заметила бы таких вещей. Как он несёт. Как держит — чуть отведя руку в сторону, бережно, будто внутри что-то хрупкое.

Корн-стрит встретила их тишиной. Голуби на карнизе, молочная телега в конце переулка. Синяя дверь с облупившейся нижней панелью.

Генри поставил чемодан у ступеней. Выпрямился. Засунул руки в карманы — и Лизи узнала это движение: так он делал, когда хотел что-то сказать и давал себе миг решить, стоит ли.

Он посмотрел на дверь. Потом на неё.

— Я мог бы... — начал он и осёкся.

Лизи видела это: надежду, которую он старался не выставлять напоказ. Он ждал — не требуя и не подсказывая, — просто стоял и ждал, не зная, что у неё внутри уже всё стянулось от другого. Отец. Ни единого сообщения. Русская мобилизация, которую мистер Бэнкс называл шумихой, но которая шумихой не была. Сэр Блэк, который ждёт.

Она смотрела на него — на его чуть покрасневшие уши, на руки в карманах — и чувствовала, как эти два мира тянут её в разные стороны. Один — тёплый, с хлебом и чаем и его кривоватой улыбкой. Другой — тот, куда ей надлежало идти немедленно.

— Мне нужно в архив, — сказала она. — Они ждут отчёта по командировке. Сразу, сегодня. — Она посмотрела на него прямо. — Если бы не это.

Генри помолчал. Кивнул — коротко, принимая.

Но потом поднял чемодан и поставил его на первую ступень — чтобы ей не пришлось тащить самой. Маленький жест. Совсем малый.

— Генри.

Он обернулся.

— Сегодня вечером, — сказала она. — Приходи. Я не умею готовить лучше твоей матери, но попробую.

Что-то в его лице переменилось — медленно, как меняется свет, когда облако уходит в сторону. Плечи опустились. Он выдохнул — долго, будто всё это время держал воздух и не замечал этого.

— Принесу хлеб, — сказал он.

— Принеси.

Она вошла. Закрыла дверь.

В прихожей было темно и пахло нежилым. Лизи прислонилась к двери спиной и простояла так несколько секунд — просто слушала тишину своей квартиры.

Потом подняла чемодан и пошла наверх.

Кровать была застелена так, как она её оставила. На подоконнике стоял стакан с белым осадком — вода испарилась за три недели. На столе лежала книга, раскрытая на сто двенадцатой странице. Лизи не помнила, о чём была эта страница.

Она поставила чайник на огонь. Пока он грелся, достала из шкафчика жестяной таз, поставила на пол. Налила холодной воды из кувшина, потом горячей — проверила запястьем. Взяла мыло — серое хозяйственное, стёртое почти до тонкой пластинки.

Разделась быстро. Смыла с себя поезд, паром и трое суток дороги — резко, без церемоний. Вода быстро потемнела.

Вытерлась. Надела чистое. Рабочее платье — тёмно-серое, с глухим воротником — легло на плечи как нечто знакомое и обязательное. Она застегнула пуговицы снизу вверх, не глядя. Собрала волосы. Проверила в зеркале — не себя, а результат.

Взяла папку с парижскими записями, стянутую тесьмой. Положила в сумку.

Посмотрела на комнату. Раскрытый чемодан, книга на той же странице, стакан с осадком. Всё подождёт.

Вышла.

На улице Лондон был иным, чем утром.

Утром она смотрела на него глазами человека, который вернулся домой. Теперь — глазами человека, который идёт на службу. И разница ощущалась всем существом.

На Клеркенвелл очередь у киоска стала длиннее. Лизи не остановилась, но успела прочитать заголовок: АВСТРИЯ ПРЕДЪЯВИЛА УЛЬТИМАТУМ. БЕЛГРАД МОЛЧИТ. Два полицейских у телефонной будки на Фарингдон-роуд стояли без видимой причины — просто стояли, с тем видом людей, которым приказали ждать.

Три недели. За три недели что-то сдвинулось — не одним толчком, а так, как сдвигается почва, когда этого не замечаешь.

Она подняла руку, останавливая кэб.

В экипаже закрыла глаза на несколько секунд. Отец. Ни одного сообщения за всё время, пока она была в Париже. Это могло значить разное. Она склонялась к мысли, что связь просто оборвалась — такое случается. Но выбирать становилось всё труднее.

Кэб остановился у знакомого здания.

Она расплатилась, вышла и на миг замерла перед входом.

Снаружи — как всегда. Внутри — совсем нет.

Коридоры министерства, которые она знала до последней панели, теперь напоминали оживлённую улицу в час пик. Курьеры взбегали и сбегали по лестницам. В воздухе держался запах горячего сургуча и свежей типографской краски. Телеграфные аппараты стрекотали не умолкая. Где-то в глубине зала кто-то выкрикивал команды, кто-то отвечал ему в ответ, в дверях сталкивались люди из разных отделов и расходились, не извинившись.

Лизи шла сквозь этот поток, не замедляясь.

У кабинета сэра Блэка дверь была приоткрыта. Она постучала.

— Что значит «нет ответа из Бухареста»?! — Его голос, обычно ровный и холодный, теперь был резким. — Я жду сводку! Да, слышу. Повтори по буквам!

Лизи заглянула. Сэр Блэк стоял у стола с трубкой, зажатой между плечом и ухом, галстук сбился набок, стол был завален телеграфными лентами и картами. Он обернулся на звук, увидел её — и на секунду в его лице мелькнуло что-то, чего она прежде не замечала. Не облегчение — нечто более сдержанное. Узнавание.

— Ватсон. — Он прикрыл трубку ладонью. — Немедленно в свой сектор. Там неразбериха. Потом зайдёте.

Она кивнула и двинулась дальше.

У дверей своего отдела Лизи остановилась.

Она ожидала беспорядка. Но не такого. Столы были завалены бумагами в несколько слоёв — газетами, конвертами, папками, телеграммами. Чьи-то попытки навести хоть какой-то лад читались по полустёртым ярлычкам на стопках, но попытки явно уже давно прекратились.

Мистер Финч стоял посреди комнаты с измятой газетой в руках — перечитывал уже явно не в первый раз. Увидел Лизи и выдохнул так, будто до этого не дышал.

— Вот ты где. Мы уж думали, совсем сбежала к французам. — Он махнул рукой в сторону хаоса. — Добро пожаловать обратно.

Мисс Смит, не отрывая глаз от реестров, сказала:

— Привет, Лизи. Ты как нельзя кстати.

За её столом сидела незнакомая девушка — круглолицая, с пышными каштановыми кудрями, вырвавшимися из причёски. Она перекладывала бумаги с места на место с видом человека, который перестал понимать, что делает, но продолжает, потому что остановиться страшнее.

Лизи подошла.

— Добрый день. Вы здесь недавно?

Девушка так вздрогнула, что бумаги съехали на пол.

— Ох! Да! Здравствуйте! Меня прислали — временно — я замещаю... вас, кажется... — Она смотрела на Лизи с откровенным ужасом.

— Мисс Ватсон, — сказала Лизи ровно.

— О господи! — Девушка едва не вскочила. — Я Брукс. Этель Брукс. Простите, мисс Ватсон, тут такой — я пыталась — но эти конверты и эти... — она покосилась на стопку зашифрованных сообщений с таким видом, словно те были живыми, — я не понимаю, что с ними делать!

Финч хмыкнул из-за своего стола:

— Здесь у нас не булочки печь, Брукс.

— Всё хорошо, Этель, — сказала Лизи. — Пересаживайтесь к дополнительному столу. Разберёмся.

Этель с облегчением, почти со слезами, собрала свои бумаги и освободила место. Лизи опустилась на стул — и сразу ощутила нечто странное: это было её место, её стол, её угол комнаты, но за месяц здесь успело стать по-другому, как бывает в комнате, где пожил кто-то чужой.

Она начала разбирать бумаги. Пальцы привычно скользили по стопкам — конверты, шифровки, сводки, газеты на языках, которых Этель Брукс явно не читала.

— Мистер Финч, что там с Германией?

— Ультиматум Франции, — ответил он, не оборачиваясь. — Требуют нейтралитета. Париж, говорят, сходит с ума.

Лизи сжала губы. Это многое объясняло.

Пальцы остановились.

Среди бумаг был конверт без марки, без обратного адреса, с единственным обозначением в углу: D.R.-15. Она взяла его осторожно — так берут вещь, которую не хочется тревожить прежде времени. Внутри лежал один лист. Незнакомый шифр — линии и знаки, которых она раньше не встречала. Не обычный министерский код. Что-то иное.

Пальцы на миг застынули над листом.

Она сложила его обратно. Убрала в отдельную папку, придавила сверху стопкой газет.

— Этель, — сказала она тихо. — Вы видели ещё такие конверты? С похожими знаками?

Этель Брукс посмотрела на стопку в углу.

— Я складывала туда всё, чего не понимала. Мне так велели.

— Хорошо, — кивнула Лизи. — Верно сделали.

Солнце за окном давно ушло — Лизи не заметила когда. В отделе движение стало медленнее, плотнее: та пора усталости, когда работают уже не скоростью, а упорством.

Финч первым поднял голову.

— Ватсон. — Он потянулся до хруста в спине. — Кажется, сегодняшний ад окончен. Голова уже ничего не понимает.

Мисс Смит закрыла гроссбух, потёрла глаза.

— Скорее бы завтра. И чтоб без того же самого.

— Оставьте всё в порядке, — сказала Лизи. — С утра снова будет много.

Они ушли. Этель Брукс попрощалась так горячо, будто они вместе пережили нечто важное — и, пожалуй, так оно и было.

Лизи осталась одна. Посмотрела на папку с D.R.-15.

Вошёл дежурный офицер.

— Мисс Ватсон. Всем сотрудникам надлежит покинуть помещения. Двери будут опечатаны.

Она кивнула. Встала. Застегнула сумку.

У главного входа уже стоял пост — внушительный, которого прежде здесь не было. Рослые гвардейцы проверяли всех выходящих. Лизи это отметила и приняла как должное.

У дверей она столкнулась с сэром Блэком. Он выглядел измождённым, но держался прямо — той прямотой, которая уже не осанка, а просто привычка тела.

— Ватсон. Не думал, что вы так задержитесь.