Весь мир в огне. (часть первая)

Александр Захаров

Весь мир в огне

Глава 1. Отголоски перемен

Посвящается одной маленькой девочке, которая давно уже выросла. Её дыхание — в каждой строке, даже если она этого не замечает. С благодарностью за то, что она есть в этом мире

Лондон, 12 июня 1914 года.

Лизи судорожно втянула воздух. Кончики пальцев, перепачканные чернилами, соскальзывали с бумаги, пока она пыталась запихнуть утренние сводки под тяжёлую стопку каталогов. Цифры австрийских закупок по восточному направлению не сходились на триста тысяч крон — слишком крупная брешь, чтобы принять её за простую ошибку. Просчёт? Или кто-то намеренно уводил след, вынося эту сумму из отчётности?

Она едва успела задвинуть ящик стола, как в коридоре щёлкнула дверная ручка.

Лизи не обернулась. Она заставила плечи опуститься, скрывая дрожь, ещё не успевшую уйти из рук. Взгляд сам скользнул к полке со справочниками, где стоял недопитый флакон отцовского лекарства — тёмное стекло, жёлтая этикетка, аптечный штамп. Отец молчал уже слишком долго, а в их доме молчание никогда не обещало покоя.

В прихожей снова щёлкнул замок. По лестнице пробежали быстрые лёгкие шаги. Два коротких стука, один протяжный — сигнал, который Аннабель не путала никогда, даже если забывала всё остальное.

— Лизи! Ты здесь?

Дверь распахнулась раньше, чем Лизи успела ответить. Аннабель вошла так, словно с порога принесла в комнату и свет, и шум, и движение. Светлое муслиновое платье сидело на ней чуть криво, соломенная шляпка держалась на одной шпильке и явно собиралась сдаться в ближайшую минуту. В одной руке она сжимала нарядную коробочку с лентой, в другой — бумажный кулёк с карамелью, от которого тянуло жжёным сахаром и чем-то неожиданно домашним.

Она остановилась посреди комнаты, огляделась и сморщила нос.

— Господи, Лизи. Здесь как в читальном зале после закрытия. — Она мотнула подбородком в сторону задёрнутых портьер. — Когда ты в последний раз открывала окно?

— Я работаю.

— Конечно. — Аннабель закатила глаза с тем безошибочным превосходством, которое давалось ей без усилия. — Ты всегда работаешь. Однажды я приду, а ты уже станешь архивной папкой — пыльной, с номером на корешке.

Шляпка полетела на стол, съехала к краю и едва не рухнула на пол. Аннабель протянула Лизи коробочку.

— Держи. Карамель с Бонд-стрит. Не спорь, она лучшая в Лондоне. Я проверила это лично и потратила на опыт полдня.

Лизи взяла коробочку. Развернула один фантик медленно, аккуратно, как делала всё, к чему прикасалась. Аннабель уже не стояла на месте. Она прошлась вдоль стены, задержалась у книжной полки, провела пальцем по корешкам, вытащила книгу, поставила обратно, будто ей просто не сиделось на месте. Потом заметила на комоде анатомическую модель сердца — небольшую, из крашеного папье-маше, со съёмными частями — и подняла её.

Покрутила. Наклонила в одну сторону, потом в другую.

— Странная штука, — сказала она. — Зачем она тебе?

— Осталась от отца.

Аннабель не стала сразу отвечать. Она держала модель уже без любопытства, скорее по инерции, всматриваясь в неё так, будто ждала, что та объяснит сама себя. Большим пальцем она прошлась по поверхности, там, где папье-маше было шершавым, а краска у основания потрескалась.

— Иногда мне кажется, что ты и сама на неё похожа, — сказала она наконец. — Только сложнее. Ты живёшь по каким-то своим правилам, и никто их не знает. — Она подняла глаза на Лизи. — Я тебя люблю. Но не всегда понимаю.

Лизи посмотрела на неё — на эти серьёзные глаза, в которых уже мелькало удивление собственной серьёзности, — и отвела взгляд к окну.

— Я сама себя не всегда понимаю, — сказала она.

Аннабель на миг замолчала. Потом обеими руками поставила модель обратно на комод, и лицо её изменилось так быстро, будто кто-то щёлкнул внутри невидимой защёлкой: прежняя сосредоточенность исчезла, уступив место чему-то гораздо более лёгкому.

— Ах да! — она хлопнула себя ладонью по лбу с преувеличенным ужасом. — Я же совсем забыла, зачем пришла!

Она сунула руку в кармашек платья, порылась, достала сложенный листок. Развернула его с важностью человека, зачитывающего королевский указ, откашлялась и прочитала по слогам:

— Ша-рош-по-ток.

Потом уставилась на Лизи в ожидании реакции.

— Мы с бабушкой уезжаем. Она решила, что лондонская духота меня губит, и везёт меня к своей сестре. К двоюродной бабушке, которую я в жизни не видела. — Аннабель обвела комнату взглядом, будто искала сочувствия у мебели. — Где-то на востоке. Венгрия, предгорья Карпат, яблоневые сады, коровы. Выезжаем дней через десять и пробудем там до конца лета.

Последние слова прозвучали так, словно речь шла не о летней поездке, а о ссылке. Она тут же снова подошла к комоду и взяла модель сердца во второй раз. Теперь уже иначе — не из любопытства и не с рассеянной задумчивостью, а почти мечтательно, держа её на раскрытых ладонях.

— А вдруг, — сказала она медленно, глядя на сердце, — я там кого-нибудь встречу. Какого-нибудь венгерского графа с усами и замком в горах. Или хотя бы человека, у которого есть глаза и он умеет ими пользоваться. — Она подняла взгляд на Лизи. — Представляешь: сердце забьётся быстрее. Поцелуй под луной. Или даже что-нибудь поинтереснее.

Она подмигнула.

— У тебя-то есть твой верный Генри. А у меня всё ещё никого.

Лизи тихо засмеялась — по-настоящему, без усилия. Аннабель тут же подхватила смех, и несколько секунд они смеялись вместе, как в детстве: без причины, просто потому что рядом было хорошо.

— Помнишь, как мы в Глен-Элби по ночам прятались в библиотеке? — сказала Аннабель, когда смех стих, и голос у неё сделался мягче. — Ты тогда была ещё тише, чем сейчас. А я — пугливой мышкой с косичками, которая боялась собственной тени. — Она качнула головой. — Если бы не твой отец...

Она не договорила. Только ещё раз повернула модель сердца в пальцах и поставила её обратно на комод — на этот раз чуть набок, без прежней аккуратности.

Потом резко развернулась у двери, на ходу подхватила шляпку со стола и нахлобучила её на голову, даже не взглянув в зеркало.

— Ладно. Мне пора. Бабушка уже ждёт, и если я опоздаю, она прочитает мне лекцию о пунктуальности, а я слышала её уже четырнадцать раз. — Аннабель махнула рукой. — Не закисай тут без меня, Лизи. И открой наконец окно.

Дверь хлопнула. По лестнице снова пробежали быстрые шаги, потом входная дверь, и дом стих.

Лизи постояла у окна. Подошла к столу.

Среди бумаг лежал маленький листок — Аннабель забыла его. На нём круглым аккуратным почерком было написано одно слово.

Лизи взяла листок, прочитала вполголоса, по слогам:

— Ша-рош-по-ток.

За окном липа медленно качала ветку — туда и обратно. Лизи смотрела на это движение и думала об отце. О флаконе на полке. О том, что так и не убрала его.

Уголки её губ едва заметно дрогнули.

Глава 2. Шагпод дождём

Лондон, июнь 1914 года

Лизи спустилась по каменным ступеням дома на Гранвилл-Гарденс, плотнее запахивая лёгкое летнее пальто из тонкой шерсти. По пути она привычно проверила брошь на воротнике — маленькую серебряную вещицу, которую отец подарил ей перед отъездом в Константинополь. В те годы такие броши носили не только ради украшения: в них нередко прятали крошечные записки, а в крайних случаях — и капсулы с ядом. Лизи узнала об этом ещё в пансионе.

У кованой ограды её уже ждал Генри. Высокий, чуть сутулый, в своём привычном твидовом костюме, который надевал по особым случаям. В одной руке — зонт с тяжёлой деревянной ручкой, другая — в кармане. Он стоял так, будто мог ждать сколько угодно, но Лизи всё равно заметила, как он переступает с ноги на ногу, выдавая своё волнение.

— Ты опоздала, — сказал он, и в спокойном упрёке слышалось плохо скрытое облегчение.

— Или ты пришёл слишком рано, — тихо ответила Лизи, подходя ближе.

Генри протянул ей второй зонт — добротный, с металлическим каркасом, из тех, что в Лондоне продавали в магазинах на Оксфорд-стрит для капризной погоды. Лизи покачала головой.

— Не нужно. Мне нравится чувствовать дождь на лице. Он… напоминает, что я ещё здесь.

Генри хотел что-то сказать, но удержался. Они пошли рядом. Мокрый тротуар отзывался под шагами глухо и ровно. Вскоре они свернули к Темзе, мимо ряда газовых фонарей, которые уже зажигали фонарщики — мальчишки в потёртых куртках, уверенно управлявшиеся длинными шестами с огнём на конце. Электричество тогда ещё не добралось до всех улиц, и газ по-прежнему держал вечера в своём слабом жёлтом свете, придавая им старомодную, чуть туманную окраску.

— Я рад, что ты вернулась, — произнёс Генри после паузы. — По-настоящему рад.

Лизи кивнула. Отвечать было нечего. Она не могла сказать ему, что последние месяцы провела не просто «в поездке», а в мире, где каждое слово могло стоить жизни, а каждое донесение — менять карту Европы.

— Мне было пусто без тебя, Лиз, — продолжил он тише. — Я даже писал тебе… несколько раз. Длинные письма. Потом рвал.

— Но не отправил, — закончила она за него.

Генри не стал спорить. Он всегда боялся оказаться для неё тяжестью. В его мире — мире булочной на Клеркенвелл-роуд, где отец с утра до вечера месил тесто, а мать вела счета в большом гроссбухе, — всё было ясно и надёжно. Там не существовало секретных отделов Министерства иностранных дел, шифров и балканских отчётов.

— Ты будто смотришь сквозь людей, Лизи, — сказал он вдруг, когда они проходили мимо аптеки с большими стеклянными шарами в витрине, наполненными цветной жидкостью, старым способом рекламы лекарств. — Как будто решаешь, стоит ли вообще смотреть.

Лизи остановилась. Повернулась к нему. Их взгляды встретились под светом очередного газового фонаря.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась? — спросила она прямо.

Генри выдержал её взгляд.

— Я всегда этого хотел, — ответил он. — Хотел, чтобы ты была просто… здесь. С нами. С моей семьёй. Чтобы мы ходили на воскресные обеды, как раньше. Чтобы ты помогала матери с рецептами или просто сидела в лавке и пробовала свежий хлеб.

Лизи едва заметно усмехнулась — не с весельем, а с тихой горечью. Она представила себя за прилавком булочной Бэнксов, в фартуке, с мукой на руках. Ещё год назад это казалось возможным. Теперь — почти нелепым.

Они двинулись дальше. Мимо закрытых лавок, где за прилавками ещё недавно лежали чай из Индии и хлопок из Египта — товары, которые теперь могли исчезнуть в любой момент из-за надвигающегося кризиса.

На мосту Лизи снова остановилась и опёрлась о чугунные перила. Такие мосты строили ещё при королеве Виктории — тяжёлые, надёжные, рассчитанные на века и на тысячи экипажей в день.

— Мне казалось, — сказал Генри, подойдя ближе, — что если мы встретимся снова… всё станет понятнее. Или ты изменишься. Или я. Или хотя бы между нами станет проще.

Лизи не обернулась.

— Проще становится только то, чему позволяешь быть простым, — ответила она. — А есть вещи, Генри, которые я не готова упрощать. И ты это знаешь.

Он смотрел ей в спину. Знал, что нельзя тянуть её за руку. Нельзя заставлять обернуться.

— Ты изменилась, — сказал он наконец. — После той поездки. После того… о чём ты мне так и не рассказала. Я это вижу. Но хуже всего — я больше не знаю, как тебя вернуть. Или, может быть, того, кого я пытаюсь вернуть, уже нет.

Лизи закрыла глаза на секунду, собираясь с силами. Потом медленно повернулась. Улыбнулась — но улыбка вышла грустной, почти прощальной.

— А ты стал терпеливым, Генри. Даже слишком.

Он кивнул. Голос у него слегка охрип.

— Потому что ты стоишь того, чтобы ждать. Даже если ждать придётся долго.

Между ними осталось всего несколько дюймов. Лизи смотрела ему в глаза — в те самые, в которые когда-то глядела с надеждой на обычную жизнь. Теперь в них отражались только её собственная усталость и груз, который она не могла разделить.

Генри затаил дыхание. Ждал.

— До завтра, Генри, — сказала она тихо.

Повернулась и пошла прочь. Не оглянулась ни разу.

Он остался стоять под дождём. Один. Капли стучали по зонту. В какой-то момент он понял: она может уйти навсегда. Не телом — где-то рядом она останется. Но уже не с ним. И он ничего не сможет с этим сделать.

Лизи шла по мокрым улицам, почти не чувствуя холода. Только тяжесть внутри. Боль и странный, холодный страх — не за Генри, а за себя. За то, что мир, в который она уже вошла, больше не отпустит. Что назад дороги действительно нет. И что именно сегодня, на этом мосту, она это поняла окончательно.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Эта боль была ничем по сравнению с той, что уже несколько месяцев грызла её изнутри.

Она знала: то, что должно было начаться, уже началось.

Глава 3. Зёрна тревоги

Лондон, июнь 1914 года

Аналитический отдел Министерства иностранных дел жил по своим правилам — медленно, прочно, почти как осадок на дне старой чернильницы.

Высокие потолки с лепниной, тяжёлые дубовые столы, зелёные суконные лампы с латунными абажурами. Вдоль стен тянулись ряды деревянных картотечных шкафов; на каждом ящике — медная табличка: Balkans, Central Powers, Colonial Intelligence, Naval Estimates. Запах здесь тоже был свой: старая бумага, чернила, табак из курительной комнаты в конце коридора. Всё это смешивалось в нечто постоянное, въевшееся в воздух так же прочно, как пыль в переплёты.

Лизи сидела за своим столом во втором ряду, между мистером Финчем и мисс Смит, и перебирала утреннюю почту. Поверх остальных лежал обычный конверт из крафт-бумаги, запечатанный сургучом, но с пометкой в углу, которой она прежде не видела.

Она взяла костяной нож и аккуратно вскрыла его — по привычке, не спеша.

За соседним столом мистер Финч, сухощавый мужчина лет сорока пяти с аккуратными седыми усами и вечно красным носом, склонился над гроссбухом и вёл линейкой по колонкам цифр. Чашка кофе стояла рядом нетронутой: он, как всегда, успел о ней забыть.

— Мисс Смит, — не поднимая головы, произнёс он, — последние данные по румынским поставкам зерна у вас?

Мисс Смит — маленькая, энергичная, с острым подбородком и пенсне на тонкой золотой цепочке — шумно шмыгнула носом и перекинула ему лист через стол.

— Вот, смотрите сами. Они пишут — шесть тысяч тонн в Австро-Венгрию. По нашим данным — четыре с половиной. Куда делись полторы тысячи?

Финч взял бумагу, сверил цифры.

— По дороге потерялись, — сказал он и отложил лист. — Как всегда в этих краях.

— А я вам скажу, что именно потерялось, — мисс Смит подалась вперёд и понизила голос с той интонацией, которую берегла для особенно важных замечаний. — Это не ошибка писаря и не румынская небрежность. Австрийцы скупают зерно сверх нормы уже третий квартал. По всему восточному направлению. Сербия, Галиция, Карпаты. И смею напомнить: армия питается хлебом, а не воздухом.

Финч поднял взгляд.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что если сложить эти цифры с теми сведениями о передвижении гарнизонов, которые пришли на прошлой неделе из Варшавы, — она постучала пальцем по папке, — картина выходит довольно неприятная. Но это уже не наш отдел. — Папка легла перед ней и раскрылась с тем видом, с каким закрывают неудобную тему. — Наше дело — считать тонны.

Финч коротко хмыкнул и вернулся к гроссбуху.

— А я говорю: пока кайзер и царь меряются флотами, нам остаётся следить, чтобы наши корабли ходили. Остальное — политика.

Лизи слышала всё это, но слова проходили мимо, как стук машинок и запах кофе. Она читала.

И вдруг остановилась.

Группы символов на листе складывались в знакомый ритм — тот самый, который она научилась узнавать раньше, чем успевала осознать. Она перевернула страницу, сравнила с предыдущей, затем взяла следующий лист и положила рядом.

Под рёбрами что-то медленно сдвинулось.

Это был его шифр. Тот самый, который отец использовал только в одном случае — когда обычные каналы были закрыты или ненадёжны.

Снаружи она не изменилась. Привычным движением прикрыла листы чистым бланком. Достала из ящика маленький блокнот в потёртой тёмной обложке — тот, что всегда был при ней, — и начала работать.

Строка за строкой.

Первое, что она поняла: он жив. Это читалось уже в самой структуре текста — живой человек пишет иначе, чем пишет за него чужая рука. Второе: сообщение отправили не по стандартному каналу. Третье: он торопился. Это чувствовалось в пропущенных разделителях, в сжатых блоках — он убирал всё, что можно было убрать, оставляя одну только суть.

Фрагменты маршрутов. Передвижения гарнизонов в глухих районах Галиции — не плановая ротация, а нечто другое, сдвинутое по срокам. Кодовые обозначения, которых она раньше не встречала. Возможно, новые. Возможно, чужие.

Лизи перечитала один абзац трижды. Потом ещё раз — медленнее.

Что ты хочешь мне сказать, папа. Что именно я должна увидеть.

— Мисс Ватсон, вы сегодня необычайно молчаливы, — подала голос мисс Смит, перекладывая очередную папку. — Снова эти балканские сводки?

Лизи подняла взгляд и слабо улыбнулась.

— Похоже, они и сами не знают, когда успокоятся.

Финч передёрнул плечами, словно стряхивая нелепость услышанного.

— Им незачем знать. Главное, чтобы знали мы.

Лизи кивнула и опустила взгляд обратно на бланк.

Картина не складывалась — не потому, что данных было мало, а потому, что не хватало чего-то важного, ключевого. Без этого остальное оставалось набором отдельных фрагментов. Отец никогда не рисковал по мелочам. Если он пустил сообщение через этот канал, значит, оно не могло ждать.

Она подумала о Генри. О том, как вчера оставила его на мосту под дождём, с его терпеливым, чуть растерянным взглядом вслед. Он ничего не сказал. Только стоял и смотрел. И это было хуже любого упрёка.

Но сейчас ей было не до моста.

К концу дня большинство сотрудников разошлось. Финч ушёл первым — с обычной точностью человека, которого дома ждут к ужину. Мисс Смит задержалась, закрыла гроссбук, надела пальто и остановилась у двери.

— Не засиживайтесь, мисс Ватсон. Завтра снова будет много работы.

— Конечно, — сказала Лизи. — Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Она подождала ещё несколько минут — пока в коридоре не стихли последние шаги. Потом быстро, аккуратно переписала ключевые фрагменты сообщения в свой блокнот: только группы символов, без полного текста, без указания источника. Конверт вернула в общую стопку так, чтобы он ничем не выделялся.

Это было нарушением. Серьёзным. Вынести даже копию значило переступить черту, за которой следили строго. Она знала это. И всё же убрала блокнот во внутренний карман.

Отец никогда не стал бы рисковать по мелочам.

Она вышла из Министерства одной из последних. На улице Лондон жил своим обычным вечером: кэбы, газетчики с заголовками о скачках в Аскоте, запах жареных каштанов с лотка на углу. Никто вокруг не выглядел человеком, которого тревожило что-то серьёзнее завтрашней погоды.

Лизи шла и думала о зерне. О полутора тысячах тонн, которые «потерялись» по дороге. О гарнизонах, сдвинутых по срокам. О том, что мисс Смит — при всей своей привычке закрывать неудобные темы — была права.

Армия питается хлебом, а не воздухом.

Дома она заварила чай и не притронулась к нему.

Сидела у окна с блокнотом и чистыми листами. Час за часом перебирала скопированные символы, раскладывала их по блокам, искала повторяющиеся паттерны. За окном Гранвилл-Гарденс постепенно темнела: сначала исчезли деревья, потом ограда, потом и вовсе стало видно только собственное отражение в стекле.

Фрагменты маршрутов. Перемещения. Кодовые обозначения. Всё это выглядело важным и неполным одновременно — как карта с вырванной серединой.

Чего-то не хватало.

Она отложила карандаш, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Отец сказал ей это ещё в начале службы, когда она только привыкала к отделу и всё происходящее казалось ей сложной, но увлекательной игрой: «Если я когда-нибудь передам тебе весточку таким способом — знай, дело скверное. И значит, рядом больше никого не осталось».

Она открыла глаза и посмотрела на своё отражение в окне.

Она нарушила должностной порядок. Если кто-то узнает, это может стоить ей работы. Или чего-то большего. Но оставить конверт в общей стопке и сделать вид, что не заметила, она уже не могла.

Блокнот лежал перед ней на столе. Она снова взяла карандаш.

Начнёт искать. Тихо. Осторожно. Методично.

Пока — не зная точно, что именно.

Глава 4. Кабинет сэра Блэка

Лондон, 18 июня 1914 года

Лизи простояла через дорогу от Министерства уже добрый час.

Она знала это не по ощущениям, а точно: часы на углу Кинг-Чарльз-стрит пробили половину девятого, когда она остановилась, и с тех пор не сделала ни шага. Мимо неё спешили люди, привычно обтекая неподвижную фигуру с папкой — ещё одна служащая у правительственного здания, ничего примечательного.

Ремешок сумочки она дёрнула несколько раз подряд. Толку не было.

Если я войду и скажу то, что задумала, меня могут отстранить. А если начнут копать, откуда у меня такие выводы, станет ещё хуже.

Она снова прокрутила в уме ночные строки. Блокнот лежал во внутреннем кармане и давил почти физически, будто знал, что от него зависит не только её работа. Символы, которые она переписала, отпечатались в памяти так прочно, что всплывали сами собой, особенно с трёх часов ночи, когда она наконец задремала и так и не добралась до разгадки.

Но главное она уже поняла.

Это был его почерк. Не по смыслу — по устройству. По ритму групп, по тому, как он разрезал блоки, по одной маленькой особенности числового ряда, которую отец выработал сам и никому, кроме неё, не показывал.

Он прибегал к этому каналу только тогда, когда обычные пути закрывались.

Если промолчу и окажусь права, они не успеют. Если заговорю и ошибусь, потеряю место. Выбор из двух неприятностей.

Она пересекла улицу.

Лестница на второй этаж встретила её тяжестью ступеней. Не крутизной — по ней она ходила каждый день. Просто сегодня каждый пролёт казался отдельным решением, которое нельзя отложить.

Перед дубовой дверью с медной табличкой «Sir Black» она остановилась. Пальцы на папке остыли. Постучала дважды — коротко и отчётливо, чтобы не успеть передумать.

— Войдите.

Кабинет сэра Блэка всегда казался Лизи устроенным по принципу: чем меньше человек, тем легче им управлять. Высокий потолок, голые стены с картами Европы в тяжёлых рамах, на полках — бюсты римских императоров с одинаково каменными лицами. На столе — безупречный порядок: три стопки бумаг, пресс-папье, чернильница. Ни одной лишней вещи.

Сэр Блэк сидел за столом, не поднимая головы. Сухой, лет шестидесяти, прямой, как рейсшина. Очки сползли на кончик носа.

— Мисс Ватсон.

Лизи подошла и остановилась перед столом. В ногах было не слабое дрожание, а странная отстранённость, как будто тело шло отдельно от мысли.

— Сэр. Прошу прощения за визит без записи. Но я хотела бы доложить по материалам, поступившим в отдел на этой неделе. По балканскому направлению.

Он отложил перо, снял очки и посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом — так смотрят на предмет, решая, заслуживает ли он внимания.

— Продолжайте.

Лизи раскрыла папку. Сначала говорила осторожно, потом ровнее — факты держали её лучше любой уверенности.

Сдвиги в маршрутах снабжения: не сезонные и не плановые, а смещённые по срокам без объяснения. Поставки фуража и пайков в районы, где никаких учений не числилось. Усиленная активность курьеров в секторах, которые последние полгода считались спокойными. И наконец — объёмы закупок зерна австрийцами по восточному направлению, замеченные мисс Смит три дня назад. Они не укладывались ни в одну мирную логику.

Сэр Блэк слушал, слегка постукивая пальцем по краю стола. Раз, другой, третий. Это был его единственный знак внимания; Лизи знала: пока он стучит, он не перебивает.

Она дошла до самого важного.

— Кроме того, сэр... — она задержалась на мгновение, не от робости, а потому что следующая фраза меняла всё. — Я почти уверена, что одно из сообщений в этом пакете пришло по нештатному каналу. Я узнала характерный способ передачи. Это сообщение от моего отца.

Постукивание оборвалось.

Сэр Блэк посмотрел на неё, и в этом взгляде что-то сдвинулось. Не сочувствие. Скорее — холодок, который входит в комнату, когда кто-то распахивает окно.