Карьер

И именно в этой тишине ему вдруг пришла в голову простая и страшная мысль.

Война и дом больше не были для него разными мирами.

Раньше он чётко разделял их. Там, далеко, за тысячи километров, были чужие горы, страх в глазах местных жителей, дань полевым командирам, показательные расправы над теми, кто пытался возражать. А здесь, дома, — тайга, мать у печки, тихий провинциальный городок. Казалось, это две совершенно разные жизни.

Теперь всё смешалось.

Гранитный под властью Севера оказался тем же самым селом под пятой очередного полевого хозяина. Тот же страх в глазах. Та же привычка молчать. Та же дань, которую собирают у проходной, на рынке, даже на свадьбах. Те же люди, которые вдруг «спиваются», «пропадают» или гибнут, если осмелятся поднять голову. Выходило, что он не вернулся с войны. Он просто оказался на другой её стороне.

Сквозь ночную тишину до него доносились звуки дома. Тихий сдержанный кашель матери за стеной — видно, и она не спала, мучилась сердцем. Осторожные шаги Оксаны, вставшей попить воды. Скрип кровати — это ворочался Виктор, и, похоже, ему тоже снилось что-то тяжёлое.

Эти звуки задели Игоря сильнее любого кошмара. Вот они — живые, близкие. Вот за кого он теперь отвечает. Вот что он может потерять, если промолчит, как все, согнётся, как все, отвернётся, как весь этот город.

И тогда начался самый тяжёлый бой за всю ночь — бой с самим собой.

Одна его часть говорила голосом Виктора: «Уезжай. Не лезь. Тебя здесь раздавят и не заметят. У тебя мать. Побереги своих. Что ты один можешь против такой силы?» И в этих словах была своя правда — тяжёлая, житейская, осторожная.

Но другая часть — холодная, жёсткая, закалённая за семь лет — отвечала ей спокойно и без колебаний: «Если уйдёшь — предашь. Мать. Брата. Марину. Семёныча. Всех этих людей, которые уже забыли, как говорить вслух. Будешь жить дальше и знать, что струсил. И это будет хуже любой раны».

Игорь снова и снова перебирал эти доводы, как когда-то перебирал варианты на войне: идти напрямик через опасность или искать обход. Прикидывал силы — свои и чужие. Взвешивал. И постепенно чаша весов всё явственнее склонялась в одну сторону.

К утру буря внутри утихла. Осталась только ясность — холодная, трезвая, почти звенящая. Такая ясность приходит перед самым тяжёлым делом, когда все сомнения уже исчерпаны и решение принято.

Он понял главное: приехал сюда не отдыхать, не прятаться, не залечивать старые раны в тихом таёжном углу. Война нашла его и здесь, дома. Просто теперь она выглядела иначе — без формы, без фронта, с тонированными стёклами и кожаными куртками. И бороться с ней придётся тем, что он умеет лучше всего. Другого пути у него всё равно нет.

За окном стало светлеть. Над городом поднимался мутный рассвет, припорошённый каменной пылью — всё такой же серый, больной, безрадостный.

Игорь встал, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Гранитный лежал перед ним — ещё спящий, задавленный, ничего не подозревающий. Спали те, кто молча гнул спину. Спали те, кто собирал дань. Где-то спал и сам Север.

Но внутри у Игоря всё уже было решено — окончательно и безвозвратно.

Он не уедет. Он останется.

Не как гость, приехавший ненадолго. Не как сын, который заскочил проведать мать. А как человек, который пришёл вернуть людям то, что у них отняли: право не жить в страхе. Право говорить вслух. Право не сгибаться.

Он смотрел на серый рассвет и не чувствовал ни страха, ни тяжести. Только спокойную, холодную готовность.

Глава 14. Я остаюсь

После бессонной ночи Игорь уже не ложился. Умылся во дворе ледяной водой из бочки, побрился, надел чистую рубаху. В каждом его движении чувствовалась спокойная собранность человека, который всё для себя решил. За окном просыпался серый, припорошённый пылью Гранитный, и теперь Игорь смотрел на него уже по-другому — глазами человека, который остаётся.

Антонина Павловна, как и в прежние годы, поднялась раньше всех и хлопотала у печи. Игорь сел за стол и долго молча смотрел на неё — на согнутую спину, на дрожащие руки, на по-старушечьи повязанный платок. В груди одновременно щемило и от любви, и от боли. Из-за неё он и не смог бы уехать, как бы она ни просила.

— Мам, — наконец сказал он. — Присядь. Поговорить надо.

Она обернулась, вытерла руки о фартук и села напротив. В глазах сразу мелькнула тревога.

— Что такое, Игорёш?

— Я остаюсь, мам. Насовсем. Не просто погостить.

Антонина Павловна замерла с полотенцем в руках. На лице у неё одновременно отразились и радость, и ужас — две силы, которые будто разрывали её пополам. Она и сама не понимала, то ли плакать, то ли молиться.

— Сыночек... — выдохнула она и тут же заговорила быстро, сбивчиво, почти с отчаянием: — Нельзя тебе здесь оставаться. Слышишь? Уезжай. Эта чёрная машина под окнами уже не первый раз ходит. Витьке руку перебили — ты сам видел. А Степаныча, соседа, помнишь? Был человек — и нету. И не он один. Уезжай, пока цел. Спрячься где-нибудь, забудь нас...

— Мам.

— Что — мам? — Голос её дрогнул и сорвался. — Я тебя семь лет ждала. Семь лет ночами не спала, всё думала — живой ты или нет. Дождалась. И теперь сама должна тебя на смерть отпустить? Не могу я, Игорёша. Не могу.

В её словах слышался весь тот страх, которым Север отравил город, — страх, добравшийся даже до материнского сердца.

Игорь взял её холодные, дрожащие руки в свои и осторожно сжал.

— Послушай меня, мам. Только спокойно послушай. — Он говорил тихо, но твёрдо, не отводя глаз. — Помнишь, каким меня отец растил? Степан Игнатьич. Он мне не родной был, а всё равно настоящим отцом стал. Чему он меня учил? Спину не гнуть. За своих стоять. Я семь лет на чужой земле под пули лез ради людей, которых даже не знал. А теперь здесь — мать, брат, мой город. И что, мне просто отвернуться и уехать?

— Игорёша...

— Не смогу я так, мам. — Он покачал головой. — Не смогу всё это увидеть и уехать в сторону. Сидеть потом где-нибудь, пить чай и помнить, что струсил, что бросил своих. Для меня это хуже смерти. Понимаешь?

Антонина Павловна молчала, только глотала слёзы.

— И ещё... — сказал Игорь уже тише. — Я Марину нашёл.

Мать сразу подняла на него глаза.

— Возле старого клуба. Сидит на лавке, ни на кого не смотрит. Худющая, руки все в синяках. Её споили, мам. На дрянь подсадили. Я привёл её к нам, ты сама видела. И вот от неё я тоже не отступлюсь. Какой бы она сейчас ни была — вытащу.

Антонина Павловна вытерла глаза концом платка. И вдруг окончательно поняла то, что и так уже знала: сына не переубедить. Он весь в отца — такой же упрямый, такой же совестливый. Хоть плачь, хоть молись — всё равно пойдёт своим путём.

Она долго смотрела на него, словно стараясь запомнить. Потом подняла дрожащую руку и медленно, истово перекрестила сына. После этого притянула его к себе и прижалась седой головой к его груди.

— Господи, сохрани тебя... — прошептала она.

Игорь обнял мать, почувствовав, какая она стала лёгкая и хрупкая. В её слезах были и страх, и боль, но было ещё кое-что — тихая, горькая гордость. Сын вернулся не сломленным, не человеком, который бежит от беды. Он вернулся защитником.

— Только об одном прошу, — сказала она, немного отстранившись и заглядывая ему в лицо. — Береги себя. И Витьку тоже. Слышишь? Вас у меня двое.

— Слышу, мам. Постараюсь.

В этот момент скрипнула половица. На голоса в кухню вошёл Виктор — заспанный, хмурый. Остановился на пороге, окинул взглядом заплаканную мать, брата за столом — и сразу всё понял без слов.

Между братьями повис тяжёлый молчаливый разговор. Виктор нахмурился ещё сильнее, качнул головой — он ведь просил, предупреждал, уговаривал не лезть. Но Игорь видел в его усталых глазах не только страх за близких. Там был и другой огонёк — слабый, почти забытый, недоверчивый проблеск надежды.

— Я тебя ни о чём не прошу, Вить, — спокойно сказал Игорь. — За собой не зову. Сам решай. Но я назад не пойду. Это уже решено.

Виктор долго молчал. Смотрел то на свою перевязанную руку, то на мать, застывшую с прижатыми к груди ладонями, то на младшего брата — собранного, твёрдого, одновременно родного и будто уже немного чужого.

— Дурак ты, Игорёк, — сказал он наконец хрипло. Потом помолчал и тяжело добавил: — Помогать открыто... не могу. За Оксану боюсь. За мать. Но мешать тебе тоже не стану. И если что — не брошу. Слышишь? Не брошу.

Он отвёл глаза, будто сам стыдился сказанного. А Игорь понял: лёд всё-таки тронулся. Брат не сказал прямо «да», но и стена между ними уже дала трещину.

— Спасибо, Вить, — только и ответил он.

Игорь поднялся из-за стола, накинул куртку и вышел во двор, в серый рассвет. Постоял на крыльце, оглядел город, лежавший в низине под слоем пыли и страха.

Решение было принято. И теперь оно уже было сказано вслух — матери, брату, самому себе. Обратной дороги не оставалось.

Он был один против большой силы. Один против Севера, против его людей, против продажной милиции, против всего этого молчаливого, согнутого города. И всё же в эти дни он чувствовал не страх и не тяжесть, а ясность и спокойствие — то самое состояние, которое приходит к человеку перед большим и окончательным делом, когда сомневаться уже поздно.

Война началась. Тихая, без выстрелов, но всё равно война.

И этот двор, старая щербатая калитка, дом, где спала больная мать, — всё это становилось её первым рубежом. Рубежом, который он не отдаст.

Игорь поднял воротник от утреннего холода, спустился с крыльца и пошёл к воротам — навстречу дню, с которого всё и должно было начаться.

Часть II. Под чужой пятой

Глава 15. Контора в ДК

Игорь решил, что для начала нужно понять, где у врага главный опорный пункт. На рынке и у завода он уже не раз слышал обрывки разговоров: бывший Дом культуры теперь служил «конторой» — местом, где сидели люди Севера и где решались все важные дела в городе. Тем самым тёмным центром, к которому тянулись все нити.

Как опытный разведчик перед выходом, он поставил себе простую задачу: подойти, осмотреться, не выдать себя. Без лишней спешки и шума. Сначала — посмотреть, понять, запомнить. Лезть в логово зверя напролом было бы глупо. Сначала нужно разобраться, как это логово устроено.

Накануне он спокойно обошёл Дом культуры и его окрестности, присматриваясь и прикидывая. В итоге выбрал заросший пустырь по соседству, где торчал ржавый каркас старой котельной. Оттуда хорошо просматривались фасад, двор и боковые входы, а сам он оставался в тени. Игорь сразу отметил углы обзора, возможные пути отхода и места, где можно укрыться. Всё как положено.

К полудню он уже лежал в сухом бурьяне за обломком бетонной стены, почти слившись с местностью, и ждал. Терпения ему было не занимать — за годы войны он привык подолгу лежать в засаде, когда нельзя ни пошевелиться, ни кашлянуть.

Снаружи Дом культуры по-прежнему выглядел как заброшенная руина: облупившийся фасад, выбитые окна, осыпавшаяся лепнина. Но вскоре Игорь заметил то, чего обычный прохожий не увидел бы. Одно крыло здания явно использовалось. Окна там были закрыты прочными решётками и плотными шторами, дверь обшита железом, над входом висел свежий козырёк. Заброшенный ДК только притворялся мёртвым. На самом деле за этим облезлым фасадом билось чужое, тёмное сердце.

К боковому входу то и дело подъезжали машины. Те самые иномарки, которые Игорь уже видел у завода и возле своего дома. Из них выходили знакомые лица — нагловатые парни в куртках, сборщики денег, люди с рынка. Игорь считал машины, запоминал номера, отмечал, кто приезжает налегке, а кто привозит сумки и свёртки.

Постепенно картина становилась яснее. Час за часом он отмечал распорядок. Вот у входа сменились охранники: двое ушли, двое заступили. Вот привезли выручку: короткая передача, сумка из рук в руки, и машина сразу уехала. Ближе к вечеру начали подъезжать люди посерьёзнее. При их появлении местная мелочь сразу подтягивалась, переставала лениво шататься и сплёвывать под ноги.

У этой «конторы» был свой порядок, свой ритм, своя дисциплина — почти военная. Игорь быстро понял: здесь работает не просто дворовая шпана, а хорошо выстроенная система. Противник был организован. Это он отметил особенно — недооценивать такую силу было нельзя.

Щурясь, он раскладывал всех по памяти и по ролям. Вот сборщики с рынка — их он уже знал в лицо. Вот те, кто крутится у клуба и торгует наркотой, — этих он тоже раньше видел. Вот охрана — крепкие, молчаливые, без лишней суеты. А вот и люди рангом повыше — перед ними остальные сразу подтягивались и притихали.

Та сеть, о которой ему шёпотом рассказывали на рынке, теперь постепенно обретала конкретные лица и связи. Контора в Доме культуры была её центром. Узлом, в котором сходилось всё.

Под вечер подъехала дорогая, ухоженная машина — заметно лучше остальных. Из неё вышел человек, при виде которого даже наглые охранники сразу собрались. Он не суетился, не оглядывался по сторонам. Спокойно осмотрел двор, поправил манжет.

Игорь сразу насторожился и стал смотреть внимательнее. Имени этого человека он ещё не знал, но сразу понял главное: это не рядовой бандит и не обычный сборщик. В нём чувствовались холод, расчёт и власть. Правая рука хозяина. Так Игорь впервые заметил Жилу — пока ещё без имени, но уже отмеченного в памяти отдельно и надолго.

Теперь он смотрел на это место уже не просто как разведчик, а как сапёр перед штурмом укреплённой точки. Решётки на окнах. Железные двери. Прожектор над входом, который зажёгся с наступлением темноты. У торца — собака на цепи: крупная, злая, настороженная. Во дворе — люди, которые явно не спали и всё время следили за обстановкой.

Вывод был очевиден. Лезть сюда напрямик — бессмысленно и смертельно. Это не притон, который можно развалить одним наскоком. Это настоящая крепость в центре города. И брать её придётся не грубой силой, а умом — медленно, осторожно, шаг за шагом.

Когда стемнело, Игорь уже собирался уходить, но тут из бокового входа вышел охранник с собакой — обходить территорию. Пёс шёл, опустив морду, потом вдруг потянул в сторону пустыря, прямо к Игорю. Заворчал, натянул поводок.

Игорь замер.

Он вжался в землю, перестал дышать, слился с бурьяном и бетоном — так же, как когда-то замирал под самым носом у вражеского дозора. Сердце билось сильно, но ровно. Несколько долгих секунд могли решить всё. Один лай в его сторону, один окрик — и вся эта крепость сразу всполошится, выскочат люди, и ночь закончится бедой.

Пёс всё тянул и ворчал. Охранник, лениво всматриваясь в темноту, дёрнул поводок.

— Куда тебя понесло? Крысу, что ли, почуял? Пошли давай, — буркнул он, зевая. — Здесь вечно шастает всякая дрянь.

Он развернул собаку и повёл обратно к свету. Пронесло.

Игорь ещё подождал, пока шаги совсем не стихнут, и охранник не скроется за углом. Потом так же бесшумно отполз глубже в пустырь, поднялся в тени котельной и исчез в темноте.

Уходил он уже не с пустыми руками. В памяти у него была целая схема: расположение конторы, охрана, машины, лица, распорядок, сильные и слабые стороны. Всё, что нужно для начала.

Дома, сидя в темноте у окна, чтобы никого не разбудить, Игорь мысленно выстраивал первую карту вражеского хозяйства. В центре — крепость. От неё расходятся нити: к рынку, к заводу, к баракам. Отдельно — холодная фигура правой руки. Всё укладывалось в голове так же чётко, как когда-то позиции противника на военной карте.

Гнездо было найдено и изучено. Теперь Игорь знал, где бьётся тёмное сердце города.

И понял ещё одно, самое важное: в одиночку такого зверя не одолеть. Крепость с решётками, прожектором, собакой, охраной и налаженной системой не взять силами одного человека, каким бы он ни был.

Ему нужны были свои. Те, с кем он уже проходил через огонь. Те, кто поймёт его без лишних слов и прикроет спину.

Глава 16. Притон

Марина теперь жила в дальней комнате — тихая, потерянная, словно тень. Игорь поставил ей кровать, принёс одежду из маминых запасов, и с виду казалось, что она понемногу обживается. Но он замечал то, что не бросалось в глаза другим: время от времени её начинала бить мелкая дрожь, потом она куда-то исчезала на час или два и возвращалась уже с мутным, плавающим взглядом. Игорь понимал: пока она сидит на этой дряни, по-настоящему вытащить её не получится. Сначала нужно было выяснить, кто и откуда снабжает её этой отравой.

Расспрашивать напрямую не имело смысла. Игорь знал: человек в зависимости соврёт, не моргнув глазом, наговорит что угодно, лишь бы добраться до очередной дозы. Поэтому он выбрал другой путь. Стал просто наблюдать: когда она уходит, куда направляется, с кем перебрасывается парой слов у калитки. Так на войне следят за связным — не приближаясь, а читая человека по привычкам и мелочам.

Через несколько дней он уже научился замечать признаки. Сначала Марина начинала беспокойно ходить по комнате, потом замирала, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, кусала губы, растирала ладони. А потом тянулась к двери.

В тот день её ломало сильнее обычного. Она вышла во двор, оглянулась — Игорь успел отступить за угол сарая, — и быстро, почти бегом, направилась к окраине.

Он пошёл следом. Шёл дворами, пустырями, держась на расстоянии и уходя в тень каждый раз, когда она оборачивалась. Военная привычка не отпускала: тело само выбирало укрытия, шаг получался мягким и бесшумным.

Марина привела его к самому краю города, туда, где доживали свой век старые бараки. Покосившиеся, почерневшие от времени, они стояли у леса, как ненужный, брошенный хлам. Обычные люди сюда не совались. Здесь была своя жизнь — отдельная, гнилая и страшная.

Игорь устроился за грудой битого кирпича, метрах в пятидесяти, и стал наблюдать.

Картина была ему знакома по другим разрушенным местам. Окна крайнего барака были затянуты тряпьём. У входа топтались двое опустившихся людей — мужчина и женщина, оба худые, нервные, с дёргаными движениями. Даже на расстоянии в воздухе чувствовались запах гнили и дешёвого табака. К бараку по одному подтягивались такие же тени — серые лица, пустые глаза, изломанные фигуры. Город словно свозил сюда своих живых мертвецов. И кто-то на этом делал деньги.

Марина подошла к двери и постучала — не просто так, а особым, условным стуком. В щели появилась рука. Всё произошло быстро и привычно: смятые купюры ушли внутрь, маленький свёрток тут же вернулся обратно. Несколько секунд — и дверь снова закрылась.

Игорь видел всё отчётливо. Вот она, та нитка, что держала Марину крепче любой цепи. И тянулась она отсюда — из этой вонючей дыры на окраине.

Марина отошла от двери, спрятала свёрток за пазуху дрожащими руками и поспешила обратно. Игорь за ней не пошёл — он знал, что она вернётся домой. Вместо этого остался наблюдать за бараком.

Через некоторое время на пороге появился сам хозяин. Худой, жилистый, с серым пропитым лицом и бегающими глазками. Осмотрел двор и прикрикнул на одного из оборванцев, который подошёл слишком близко:

— Куда прёшь? Сказано же — деньги сначала. Не торчи здесь.

Тот отступил, что-то просительно забормотал. Хозяин лишь брезгливо махнул рукой.

Игорь сразу понял, кто перед ним. Не главарь, конечно. Мелкая сошка, низовое звено — местный хозяин своей гнилой точки, через которого Север травил город понемногу, по капле. Но именно через таких и тянулась нитка наверх.

Один из доходяг, тот самый, что просил, окликнул его заискивающе:

— Сухой, ну будь человеком... хоть в долг на разок...

— Я тебе сейчас дам в долг, — зло бросил тот. — Пошёл отсюда, чтоб духу твоего не было.

Сухой. Игорь сразу запомнил кличку и привязал её к лицу, к серым щекам, к этим мелким бегающим глазкам. А по обрывкам разговоров, долетавшим от барака, сложил и остальное. Сухой держал наркоту на этом конце города. Смотрящий от людей из конторы. Ещё одно звено в цепи получило имя.

Игорь просидел в укрытии до самых сумерек. И его терпение окупилось.

К бараку, осторожно объезжая ямы, подъехала машина. Знакомая — одна из тех, что он уже видел у Дома культуры. Стекло опустилось, но никто из салона не вышел. Сухой тут же подскочил к машине, заискивая почти так же, как директор завода перед чёрной иномаркой. Просунул в окно туго перетянутую пачку денег, взамен получил сумку. Короткий разговор — и машина уехала.

Игорь смотрел ей вслед и мысленно складывал последние детали. Значит, Сухому привозят товар и забирают выручку. Он не сам по себе хозяин. Не паук, а всего лишь нить в чужой паутине. Притон, контора, рынок, завод — всё это звенья одной цепи. И держит её всё тот же Север.

У Игоря внутри поднялась тяжёлая, тёмная злость. Глядя на то, как Марину и таких, как она, превращают в бессловесный скот, как Сухой считает деньги, выжатые из чужой беды, он едва не сорвался. Почти физически захотелось зайти в этот барак прямо сейчас и разнести там всё к чертям.

Он стиснул зубы и заставил себя переждать, пока эта волна не схлынет. Опыт взял верх.

Действовать вслепую было нельзя. Убери он сейчас Сухого — что изменится? На его место тут же поставят другого. А сам Игорь только засветится, покажет, что вышел на след, и подставит и Марину, и брата, и мать. За Сухим стояли те, кто только и ждал его ошибки.

Когда стемнело, Игорь бесшумно поднялся и ушёл от барака, унося с собой новую важную деталь общей картины: лицо Сухого, его притон, условный стук, чужую машину, отлаженную схему обмена.

Он понял, что нашёл одно из самых больных мест. Через таких, как Сухой, Север держал на крючке самых слабых и беззащитных. И спасти Марину можно было только одним способом — разорвать эту цепь.

Но сначала нужно было сделать другое. Сначала — вырвать её из этой ямы окончательно. Запереть, удержать, пережить вместе с ней самое страшное, пока отрава не выйдет из тела. Иначе она снова и снова будет возвращаться к этой двери, к условному стуку, к руке, протянутой из щели.

Игорь шёл домой через тёмный город и уже знал, что делать дальше.

Глава 17. Ломка

Выследив притон Сухого, Игорь понял простую и тяжёлую вещь: пока Марина в любой момент может дойти до того барака, постучать условным стуком и получить дозу через щель в двери, он будет терять её снова и снова. Сколько ни приводи её домой, сколько ни корми, ни береги — отрава всё равно окажется сильнее. И тогда он принял решение, которое далось ему одновременно и трудно, и легко. Запереть её. Удержать столько, сколько понадобится, пока эта дрянь не выйдет из организма.

Готовился он к этому как к долгой осаде. Освободил дальнюю комнату от всего лишнего, убрал всё, чем можно было пораниться. На дверь поставил крепкую щеколду. Заранее освободил для себя несколько дней, чтобы не отходить от неё ни на шаг. Матери и Оксане сказал коротко и прямо: будет тяжело, не пугайтесь криков. Антонина Павловна только перекрестилась, Оксана молча кивнула.

Когда Марину в очередной раз потянуло на окраину, Игорь остановил её прямо у порога.

— Пусти, — она дёрнулась, упёрлась ладонями ему в грудь. — Пусти, мне надо!

— Не пущу.

— Ты не имеешь права! — Она забилась, зацарапала ногтями его руки, голос сорвался на крик. — Игорёк, миленький, отпусти, мне плохо! Я только разок! Я вернусь!

— Не разок.

Он перехватил её крепко, но без грубости, поднял на руки ослабевшее тело и понёс обратно в дом. На его лице не было ни злости, ни жалости — только тяжёлая, холодная решимость человека, который всё для себя уже решил и назад не отступит.

В комнате он посадил её на кровать, сам сел у двери на табурет.

— Слушай меня, Марина. Отсюда ты не выйдешь. Пока не перетерпишь. Поняла?

— Не выйду? — Она вскинула на него мутные, расширенные глаза. — Ты что, правда меня запрёшь? Запрёшь?!

— Запру.

— Сволочь, — выдохнула она.

Но уже в следующую секунду тон её изменился. Она заговорила быстро, сбивчиво, почти заискивающе:

— Игорь, ну хочешь, я всё сделаю, как скажешь. Хочешь, на колени встану. Только отпусти. Один раз. Завтра сама брошу, честное слово, сама.

Игорь молчал. Он знал цену этим словам. Человек в ломке пообещает что угодно, лишь бы добраться до дозы. Он молча принимал всё, потому что понимал: начинается самое тяжёлое. С этой минуты комната стала полем боя, а он — тем, кто должен удержать рубеж до конца.

Первые часы Марина ещё как-то держалась. Ходила по комнате из угла в угол, как зверь в клетке, огрызалась, требовала, потом надолго замолкала и снова бросалась к двери. Но с каждым часом ей становилось всё хуже. То её бросало в жар, и она срывала с себя кофту, то в холод, и тогда она куталась в одеяло, стуча зубами. Всё тело ломило, суставы выкручивало. Игорь видел страдания раненых и контуженых, и теперь узнавал эту нарастающую муку.