Карьер

Виктор слушал, но легче ему от этого не становилось.

Игорь чувствовал, что за ним следят. Люди Севера присматривали: куда он ходит, с кем говорит, чем живёт. Он воспринимал это как должное и вёл свою игру. Показывал ровно то, что хотел показать. Водил наблюдателей за собой по самым пустым, безобидным маршрутам — то в аптеку, то к колонке, то на кладбище к могиле отчима. Опытный разведчик, он и здесь умел использовать чужое внимание в свою пользу. Подсовывал врагу пустоту, а сам в это время изучал тех, кто его пас: кто где стоит, как меняются, откуда появляются и куда исчезают.

И постепенно спокойная твёрдость Игоря начала рождать в людях то, чего Север боялся сильнее открытого бунта, — робкую, недоверчивую надежду. Пожилой слесарь у заводской курилки, завидев его, кивнул чуть теплее, чем раньше. Женщины у колонки переставали шептаться и провожали его уже не только испуганным, но и уважительным взглядом. Мужики из бригады Виктора порой позволяли себе сказать при нём чуть больше, чем обычно говорили в присутствии посторонних. Никто не произносил ничего вслух. Но в воздухе уже появилось новое чувство: оказывается, можно не ломаться. Игорь, сам того не выставляя напоказ, становился живым укором всеобщему страху.

Однажды Михеевна у лотка с зеленью сунула ему пучок укропа и не взяла денег.

— Бери, бери, — тихо сказала она. — За то, что не кланяешься. Хоть посмотреть на такого приятно.

И тут же испуганно оглянулась, будто сама испугалась собственных слов.

Север, не сумев ни купить Игоря, ни запугать, ни спровоцировать, решил сменить тактику. Сидя в конторе, он мрачно рассуждал вслух при Жиле:

— В лоб к нему не подберёшься. Он не ведётся. В драку не лезет, денег не берёт, не боится. — Север побарабанил пальцами по столу. — Значит, надо узнать о нём всё. Где служил. Чему обучен. За кого у него душа болит. У каждого есть слабое место.

— Мать, — сказал Жила. — Брат. И эта девка.

— Вот с этого и начнём, — кивнул Север. — Не напролом. Через больное место.

Хозяин города привык бить именно туда, где больнее всего. И теперь он искал такую точку у Игоря. Тихая война между ними входила в стадию осторожного, холодного прощупывания.

Снаружи в Гранитном всё оставалось по-прежнему. Та же серая пыль висела над крышами. Те же деньги текли в чужие карманы. Те же машины стояли у конторы. Но под этим внешним затишьем копилось напряжение, и Игорь чувствовал его почти физически. Две силы присматривались друг к другу, ходили кругами, не делая первого открытого шага. Каждый ждал, кто сорвётся первым.

Вечером Игорь стоял во дворе, смотрел на тёмные крыши, на слабый дым над дальними трубами карьера и ясно понимал: одной выдержкой этот город не спасти. Можно какое-то время водить врага за нос — неделю, месяц, может, дольше. Но не бесконечно. Рано или поздно Север или нащупает слабое место, или ударит первым. А в одиночку с таким противником не справиться, как ни хитри.

Игорь сунул руки в карманы. Под рубаху уже забирался сырой осенний холод.

Всё чаще он думал об одном — о людях, на которых можно по-настоящему опереться. О старых боевых товарищах. О тех, с кем он прошёл через огонь и кому не нужно ничего объяснять.

Он ждал терпеливо, хотя это затишье выматывало его не меньше, чем самого врага. И всё яснее понимал: пора звать своих.

Глава 21. Опер Громов

Утром Игорь пошёл в центр Гранитного. У матери закончились лекарства, рецепт лежал у него в кармане. Заодно он решил посмотреть на город в обычный будний день, при свете, когда люди спешат по делам и лучше видно, кто как живёт.

По привычке он внимательно смотрел по сторонам. Кто куда идёт, у чьих ворот стоят чужие машины, где прохожие жмутся к стенам и стараются не поднимать глаз — всё это само собой откладывалось у него в памяти.

У знакомого магазина с зеркальными окнами он услышал шум. Двое наглых парней из людей Севера прижали к стене пожилого мужчину. Один держал его за грудки, второй стоял рядом и лениво шевелил пальцами.

— Где деньги, дед? — процедил первый. — Уже месяц обещаешь. У тебя терпение кончилось — у нас тоже.

Старик дрожал, мял в руках кепку.

— Нет пока, сынки. Пенсию ещё не дали. Отдам, как только...

— «Как только», — передразнил его парень. — Ты нам сказки не рассказывай.

Прохожие быстро обходили их стороной, опустив головы. Никто не остановился. В этом городе давно привыкли не замечать чужую беду.

И тут сбоку, без суеты, подошёл мужчина в штатском. Крепкий, лет сорока, в потёртой куртке. Он встал между стариком и бандитами и спокойно оттеснил старика себе за спину.

— Хватит, — сказал он негромко. — Отпустили человека и пошли отсюда.

Игорь замедлил шаг, остановился у столба и стал наблюдать.

Незнакомец держался так, словно за ним стояло право. Без лишних движений, без крика. Взгляд жёсткий, голос ровный.

— А ты кто такой? — первый парень отпустил старика и повернулся к нему. — Жить надоело?

— Иди отсюда, пока цел, — добавил второй.

— Я-то уйду, — спокойно ответил мужчина. — И вы тоже. По-хорошему.

— Ты вообще знаешь, под кем мы ходим? — парень шагнул ближе, пытаясь давить.

Мужчина сунул руку в карман, достал удостоверение и на секунду показал его.

— Капитан Громов. И я прекрасно знаю, под кем вы ходите. Даже лучше, чем вы сами. Ещё вопросы?

Парни переглянулись. Один сплюнул под ноги.

— Капитан, значит, — протянул он с усмешкой. — Ну-ну. Ещё пожалеешь, капитан. Лагута тебе быстро объяснит, кто ты такой.

— Свободны, — так же спокойно сказал Громов.

Парни нехотя отступили, ругаясь сквозь зубы, и пошли к машине у обочины. Хлопнули дверцы.

Игорь смотрел и не сразу поверил. Милиционер действительно заступился за человека — не для вида, а по-настоящему. В этом городе такое было редкостью.

Громов помог старику отойти от стены, отряхнул ему рукав.

— Иди домой, Кузьмич. И больше к этим не лезь. Лучше ко мне приходи, чем к ним.

— Спасибо, сынок, спасибо, — забормотал старик и, кланяясь, поспешил прочь.

Громов проводил его взглядом, потом обернулся — и сразу заметил Игоря. Единственного, кто не отвернулся и не прошёл мимо. Он стоял у столба и смотрел прямо.

Они встретились взглядами. Опытный оперативник сразу считал главное: выправку, спокойствие, привычку держать улицу под контролем. Не случайный прохожий. И точно не забитый местный мужик.

Игорь тоже быстро понял, что перед ним за человек. Под внешней жёсткостью чувствовалась усталость. Усталость одиночки, который тянет слишком многое и давно не ждёт помощи. Между ними сразу возникло молчаливое узнавание.

Громов подошёл и остановился в паре шагов.

— А ты чего не убежал, как все? — спросил он прямо. — Стоишь, смотришь. Интересно?

— Стою, — спокойно ответил Игорь. — Смотрю. Это не запрещено.

— В нашем городе и за просто «смотрю» можно неприятностей нажить, — прищурился капитан. — Ты кто вообще? Не местный, вроде. Хотя лицо знакомое.

— Местный. Завьялов. Игорь.

Громов чуть кивнул, будто что-то для себя подтвердил.

— Завьялов. Младший. — В голосе у него мелькнуло узнавание. — Тот самый, что с войны вернулся. Слышал про тебя. Говорят, к тебе Жила приезжал, а ты и глазом не моргнул.

— Говорят много.

— Это да, — согласился Громов, ещё раз внимательно оглядев его. — Только в нашем городе геройствовать опасно. Здесь не любят тех, кто не склоняет голову. Сегодня ты герой, а завтра тебя из речки выловят. Сидел бы тихо.

— Я и так тихо живу, — ровно ответил Игорь, не раскрывая ни мыслей, ни намерений. — Дрова колю. За матерью ухаживаю.

Капитан хмыкнул. Парень был немногословный, неглупый и явно не из тех, кого легко согнуть.

— Дрова, значит, — с лёгкой усмешкой повторил он. — Ну-ну.

За этой жёсткой манерой Игорь уловил другое — усталую горечь человека, который каждый день видит беспредел и почти ничего не может изменить. В словах капитана чувствовалась злость, но не на Игоря, а на собственное бессилие.

Игорь это понимал. Так выглядит человек, которого оставили одного держать рубеж — без поддержки, без связи, без уверенности, что свои вообще придут. Между ними протянулась тонкая нить понимания, которую не нужно было объяснять словами.

— А вы зачем вмешались? — спросил Игорь. — Здесь, я смотрю, за людей никто не вступается.

Громов немного помолчал.

— Работа у меня такая, — коротко ответил он. — Закон.

— Закон, — повторил Игорь. И тихо добавил: — Тяжело, наверное, одному этот закон держать, когда вокруг все под другими ходят.

Капитан резко поднял на него глаза. Слишком точные слова. Слишком близко к больному месту.

Оба сразу почувствовали, что разговор уже затянулся. Улица была почти пустая, но чужие глаза могли быть, где угодно: кто-то мог смотреть из окна, кто-то — обернуться с того конца дороги.

— Ладно, — Громов сделал шаг назад и заговорил суше. — Бывай, Завьялов. И мой тебе совет: держись от всего этого подальше. Так целее будешь.

— Учту.

Капитан уже повернулся, чтобы уйти, но потом остановился и, будто, между прочим, бросил через плечо:

— Если вдруг... станет интересно. По какому-нибудь делу. Отдел знаешь где. Спросишь Громова.

— Знаю, — ответил Игорь.

Никто ничего прямо не говорил и ни о чём не договаривался. Каждый держал своё при себе. Громов присматривался к человеку, который не отвёл глаз и не побежал. Игорь — к редкому для этого города человеку: честному милиционеру, которого не купили и не сломали.

Прямого союза между ними ещё не было. Но дверь уже приоткрылась.

Громов пошёл дальше по улице — крепкий, немного сутулый, одинокий. Игорь смотрел ему вслед и обдумывал эту встречу.

И понимал главное. Да, гниль добралась до милиции глубоко — но не до конца. В этом продажном мире, где закон давно работал на Севера, нашёлся хотя бы один человек с совестью. Один человек, который вступился за старика просто потому, что не мог пройти мимо.

Это многое меняло. До сих пор Игорь считал отдел частью вражеской системы — продажной, опасной и чужой. Теперь у него появилась зацепка. Тонкая, ненадёжная, но настоящая. Человек внутри этой системы, который был не на их стороне.

Игорь глубже засунул рецепт в карман и пошёл к аптеке. Это знание он убрал в памяти подальше — как патрон, оставленный про запас на чёрный день. Сейчас воспользоваться им было нельзя. Он даже не знал пока, можно ли доверять капитану до конца.

Но в нужный момент такой союзник мог решить многое. Человек с удостоверением, который не побоялся заступиться. Человек, который, как и сам Игорь, держал свой одинокий рубеж и, возможно, сам того не понимая, ждал, когда рядом появятся свои.

«Громов», — мысленно повторил Игорь, запоминая имя, лицо, усталые глаза и спокойный голос.

Глава 22. Стена

После той встречи у магазина Игорь решил проверить капитана всерьёз. Один милиционер, который не побоялся заступиться за старика, — это уже зацепка. Но что за ней стоит? Случайный порыв или человек, на которого действительно можно опереться? Чтобы это понять, нужно было поговорить с глазу на глаз, без свидетелей и чужих ушей.

В отдел Игорь не пошёл. Явиться туда открыто — всё равно что самому повесить на себя мишень: коридоры, дежурный на входе, чьи-то любопытные взгляды. По старой армейской привычке он сам выбрал место для разговора — глухой проулок за гаражами, через который Громов иногда шёл домой после службы. Узкий тупик, заваленный ржавым железом, не видный ни с улицы, ни из окон. Игорь два вечера подряд приходил туда, наблюдал, в какое время появляется капитан, один ли идёт, как держится. На третий вечер дождался.

Громов шёл, чуть ссутулившись, засунув руки в карманы потёртой куртки. Вид у него был усталый, задумчивый. Игорь вышел из тени не резко, чтобы не спугнуть, — просто оказался у него на пути.

— Капитан.

Громов сразу остановился. Рука у него дёрнулась к боку — сработала мгновенная, натренированная реакция, — но, узнав Игоря, он немного расслабился. Не до конца. Быстро огляделся по сторонам привычным цепким взглядом.

— Завьялов, — усмехнулся он без особой радости. — Ты что, правда здесь меня караулил? Место, конечно, выбрал с умом.

— Надо поговорить.

— О чём нам с тобой говорить?

Игорь подошёл ближе, прислонился плечом к холодной стене гаража. Заговорил вроде бы спокойно, издалека: о том старике, за которого Громов вступился, о том, как живёт город, о людях, которые у колонки шепчутся, а вслух сказать боятся.

Громов отвечал сухо и коротко. То и дело поглядывал на выход из проулка, на тёмные окна ближайших домов. Оба понимали, насколько опасно в Гранитном сказать лишнее. Здесь и стены будто слушали. За неосторожный разговор можно было дорого заплатить. Но Игорь чувствовал: за этой внешней сдержанностью у капитана скрывается другое. Ему самому давно хотелось выговориться — не кому попало, а человеку, который не испугается, не отведёт глаза и не побежит стучать.

Наконец Громов оборвал этот осторожный разговор и резко спросил в лоб:

— Ты чего от меня хочешь, Завьялов? Ходишь вокруг да около, про стариков, про жизнь в городе. Говори прямо. Чего тебе надо? Зачем ты вообще лезешь туда, откуда нормальные люди стараются держаться подальше?

Игорь помолчал, а потом ответил прямо, без обходных слов — так говорят только тогда, когда действительно решают довериться.

— У меня мать больная. Брату на заводе руку перебили. Девушку, которую я с войны помнил, подсадили на дрянь и пустили по рукам. — Он говорил спокойно, но тяжесть в голосе чувствовалась сразу. — Город душат, капитан. Прямо среди бела дня. А все молчат и смотрят в землю. Я семь лет видел, как под такой же пятой загибаются чужие сёла. И здесь стоять, и молча смотреть не смогу. Не умею.

Громов долго смотрел на него, словно взвешивал каждое слово. Искорка подозрения в глазах ещё держалась — он искал фальшь, подвох, игру. Но не находил. Что-то в этой прямоте оказалось сильнее его настороженности. Он отвёл взгляд и устало провёл ладонью по лицу.

— Дурак ты, — сказал он наконец. Но без злобы. — Хотя… таких здесь уже почти не осталось. Все теперь умные. Все хотят просто выжить.

Он помолчал ещё немного, а потом заговорил уже по-другому — глухо, тяжело, с той накопившейся болью, которую давно носил в себе. И сказал вслух то, о чём Игорь и сам догадывался, но что всё равно было тяжело услышать.

— Милиция здесь куплена. Вся, понимаешь? — Он горько усмехнулся. — Не пара оборотней, не один-два продажных урода. Вся верхушка отдела работает на Севера. Закон в Гранитном давно уже не закон. Это просто ещё одна дубинка в его руках. Захочет — посадит. Захочет — отпустит. Захочет — убьют человека, а потом спишут всё на несчастный случай.

Слова ложились тяжело и подтверждали худшие подозрения. Игорь слушал молча, не перебивая.

— Как это у них устроено? — тихо спросил он.

— Очень просто. — Громов сплюнул под ноги. — Приходит человек, пишет заявление. Избитый, ограбленный, запуганный. Уходит с надеждой: мол, теперь хотя бы разберутся. А потом эта бумага просто исчезает. Теряется где-то по дороге. Не доходит до дела — и всё. Регистрация, проверки, внутренние ходы — всё давно подстроено так, чтобы любая жалоба растворилась без следа. — Он покачал головой. — Здесь через закон бороться — всё равно что кулаком по воде бить.

— А если есть свидетели? Если кто-то видел и готов сказать?

— Свидетели потом «передумывают», — с отвращением ответил капитан. — Кого-то припугнут. Кому-то намекнут: у тебя, мол, мать старая, дети маленькие, смотри, как бы беды не случилось. Кого-то просто отмутузят для острастки. И на следующий день человек приходит, глаза в пол, и тихо отказывается от собственных слов. После этого дело само рассыпается. — Он посмотрел на Игоря. — Всё тот же страх, который держит весь город. Только теперь ты знаешь, чьими руками он работает.

Игорь узнавал этот почерк. Тот же самый, который видел на рынке, на свадьбе, в дрожащих руках матери. Север не просто купил милицию — он сделал закон своим оружием.

— А кто всем этим управляет? — спросил Игорь. — У такой системы должен быть хозяин.

Громов понизил голос почти до шёпота, хотя в проулке, кроме них, никого не было.

— Лагута. Подполковник. Начальник отдела. — Имя прозвучало как приговор. — Это он прикрывает всю банду. Это через него пропадают бумаги. Это он держит всех нас в кулаке — кого деньгами, кого страхом. Работать под ним — значит служить не закону, а Северу. — Громов стиснул зубы. — Я двадцать лет в форме. Думал, хоть под конец службы нормально дослужу. А выходит, что только прислуживаю.

Игорь молча запомнил имя. Лагута. Ещё одна важная фигура легла на ту внутреннюю карту врага, которую он давно строил у себя в голове. Не уличная мелочь, не сборщик долгов — человек с печатью, с властью и с погонами.

Но, слушая капитана, Игорь видел не только устройство этой системы. Он видел и самого Громова — насколько тот одинок. Один честный человек в прогнившем отделе, который всё ещё пытается делать свою работу, по совести. За это его считают чудаком, держат под подозрением, ждут удобного случая убрать. Коллеги сторонятся его, начальство давит, бандиты угрожают в открытую. Он давно привык никому не доверять и держаться в одиночку.

Игорь слишком хорошо знал это состояние. Как солдат в окопе под перекрёстным огнём — без связи, без помощи, без уверенности, что вообще кто-то придёт. Только упрямство и совесть не дают отступить.

— Тяжело одному, — сказал он.

Громов быстро поднял на него глаза. И, видно, снова увидел в лице Игоря то же, что заметил ещё при первой встрече: понимание без лишних слов. Такое бывает только между людьми, которые сами стояли на подобном рубеже.

— Тяжело, — глухо ответил он. — Иногда думаю: бросить бы всё и уехать, как делают нормальные люди. Но поздно уже. Прирос. И кто здесь за людей останется, если я тоже отвернусь?

Прямо о союзе они не договаривались. Слишком многое было поставлено на карту. Громов рисковал службой, свободой, а может, и жизнью. Игорь — не только своей жизнью, но и безопасностью близких. Сказать сейчас вслух «давай действовать вместе» означало бы слишком рано связать друг друга смертельно опасной нитью. Но между ними возникло нечто прочнее слов — молчаливое соглашение. Капитан будет смотреть в нужную сторону, предупреждать, если начнётся беда, и по возможности прикрывать. А Игорь — делать то, чего закон в этом городе сделать уже не может.

Формально каждый оставался сам по себе. Но теперь они оба знали: в этом задавленном, продажном городе есть ещё один человек, который не продался. Который тоже держит свой одинокий рубеж. И это знание стоило очень дорого.

— Ладно, — Громов оттолкнулся от стены и снова глянул в сторону выхода. — Засиделись. Не надо нам долго торчать вместе. — Он шагнул мимо Игоря, потом на секунду остановился, не оборачиваясь. — Береги себя, Завьялов. И своих береги. Сейчас у тебя кроме них ничего нет.

Он ушёл — крепкий, немного ссутуленный, одинокий — и быстро растворился в сумерках проулка.

Игорь ещё немного постоял у холодной стены. Закуривать не стал — нечего было светить огоньком в темноте и выдавать своё место. Он думал.

На сердце тяжело легла ясность. Последняя надежда, в которой он, может быть, и сам себе не до конца признавался, — что Севера можно будет сломать по закону, через жалобы, суды, заявления, бумаги, — теперь окончательно рухнула. Всё упиралось в глухую, намертво выстроенную стену продажной милиции. Писать заявления бесполезно. Идти в суд бесполезно. Любая правда здесь исчезала по дороге, как те самые пропавшие бумаги.

Ждать помощи было неоткуда. Ни от власти, ни от закона, ни от кого сверху. Значит, спасать город придётся самим. Своими руками. Теми самыми навыками, за которые он когда-то платил кровью.

И мысли его, как и в другие бессонные ночи, снова вернулись к одному и тому же. К людям, которые не подведут в бою. К тем, с кем он прошёл огонь. К тем, кому ничего не нужно объяснять. К фронтовым братьям, проверенным не словами, а кровью.

Игорь оттолкнулся от стены и пошёл домой. В голове у него больше не было сомнений — только холодный, ясный расчёт.

Глава 23. Старый блиндаж

Игорь вышел из дома ещё затемно, когда серый рассвет только начинал проступать сквозь пыльную мглу над крышами. Мать и брата будить не стал — просто накинул куртку, сунул в карман горбушку хлеба и тихо прикрыл за собой калитку. После разговора с Громовым голова у него была тяжёлая от всего, что он узнал. Продажная милиция. Долги, которыми Север опутал полгорода. Страх в глазах матери, в потупленных взглядах соседей. Дома, под чужим наблюдением, ему было ни вздохнуть спокойно, ни собраться с мыслями.

Он хорошо знал это состояние. Перед серьёзным делом ему всегда нужно было побыть одному. Так было ещё на войне: перед выходом за линию он обязательно находил место, где можно остаться наедине с собой и привести мысли в порядок. И теперь ноги сами понесли его за окраину — туда, где когда-то из мальчишки начали делать бойца.

Город ещё спал. Игорь шёл просёлочной дорогой через тайгу и по привычке проверял, нет ли за ним хвоста: то сворачивал в сторону, то останавливался и прислушивался, не идёт ли кто следом. Но вокруг было тихо. С каждым шагом, уводившим его дальше от Гранитного, становилось легче. Тайга принимала его как своего. В воздухе пахло хвоей, сырой землёй, прелыми листьями и грибами. Под ногами мягко похрустывала опавшая хвоя.

Когда он добрался до старого полигона, его встретило запустение. Ржавые мишени стояли вкривь и вкось, окопы заросли травой почти по пояс, брустверы осели и обвалились. У дальнего края догнивал остов разбитой техники — без колёс, без стёкол, весь рыжий от ржавчины. Государство бросило этот полигон так же, как бросило и сам город. Он больше никому не был нужен.

Игорь медленно пошёл вдоль старых позиций. Каждый бугор, каждая воронка отзывались в нём памятью. Здесь их гоняли по-пластунски, и сержант орал, что они ползают, как беременные коровы. Вот тут он впервые разбирал учебную мину, и у него так дрожали руки, что инструктор не выдержал, отобрал её и сунул обратно.

— Здесь меня и сделали, — сказал он вслух, сам не зная, кому именно. — Научили выживать. Читать местность. Не бояться.

Он нашёл то место, ради которого пришёл, — осевший, почти занесённый землёй блиндаж. Один угол бревенчатого наката провалился, но внутрь ещё можно было спуститься. Игорь нагнулся и шагнул в сырой полумрак. Пахло землёй, сыростью и плесенью. Он провёл ладонью по бревну, по доскам нар, по закопчённой стене. Пальцы наткнулись на старые зарубки — кто-то когда-то вырезал ножом инициалы. Свои. Тех, с кем всё начиналось.

Игорь сел на край нар. В тесном земляном полумраке прошлое сразу подступило к нему вплотную.

— Совсем зелёный был, — пробормотал он. — Глаза горели. Думал: отслужу, вернусь домой героем.

Он невесело усмехнулся. Вернулся. Через семь лет. С цепким взглядом, с привычкой просчитывать ходы и запоминать выходы, с тем, что приходило к нему по ночам и будило в холодном поту. Здесь, в одиночестве, он наконец позволил себе посмотреть на всё честно. Без прикрас. Что приобрёл. Что потерял. Какой ценой научился убивать и выживать.

— Дорого, — тихо сказал он. — Слишком дорого.

И сразу пришли лица. Серёга-сапёр, которого он не успел вытащить. Молодой связист, погибший в первый же выход. Потом другие — один за другим. Те, кто остался лежать в чужой земле и уже никогда не вернётся.

— Ну что, мужики, — сказал Игорь, глядя в тёмный угол, и голос его чуть дрогнул. — Вот и вернулся я домой. А дома — то же самое. Та же война. Только без формы. И давят уже своих.

Он замолчал, будто и правда ждал ответа. В блиндаже стояла плотная, тяжёлая тишина.

— Вы ведь домой рвались, — продолжил он уже глуше. — Все рвались. К матерям, к жёнам. А дома вот такое. Ради чего тогда всё было? Чтобы и здесь люди боялись голову поднять?

Тени погибших не укоряли его. Они будто просто стояли рядом, молча. И от этого молчания внутри у него что-то крепло, собиралось в твёрдость.

А потом начался самый тяжёлый разговор — с самим собой.

— А имею ли я право? — спросил Игорь у пустого блиндажа. — Тащить в это других. Брата. Мужиков с завода. У них семьи, дети. Если полезу один — меня просто сомнут. Если полезем толпой — половину перебьют.

Он сжал кулаки, упёрся локтями в колени.

— И сам я не превращусь в такого же, как Север? Если начну — где остановлюсь? Может, это не правда во мне говорит, а гордыня?

Он не искал себе оправданий. Ему нужен был честный ответ. И ответ приходил медленно, тяжело, будто поднимался из самой земли.

— Уйти — значит предать, — сказал он наконец. — И их, — он кивнул в угол, к памяти о погибших, — и мать, и Марину. И всех, кто ещё жив. Потом буду жить и знать, что струсил. Нет. Это хуже пули.