Карьер

Мария Марцева

Карьер

Вступление

Тайга стоит вокруг Гранитного сплошной стеной — глухой, тяжёлой, безразличной к тому, что творится у её подножия. Городок этот не сыщешь на больших картах. Вырос он давно, в стороне от трасс и железных дорог, вокруг каменного карьера да щебёночно-камнеобрабатывающего завода, и вся его жизнь — от первого гудка до последней смены — была завязана на этот серый камень. Люди тут рождались, дробили породу, старились у станков и ложились в землю неподалёку от тех же отвалов. Простая была жизнь, грубая, но честная. Так, по крайней мере, помнили старики.

От той честной жизни осталась одна память. Завод дышал через силу, гудок ревел всё реже, а половина домов на окраинах смотрела на улицу заколоченными окнами. И самое страшное было не в нищете. Страшнее была тишина. Люди разучились говорить громко. Они отводили глаза, понижали голос, оглядывались, прежде чем сказать соседу лишнее слово. Город будто проглотил собственный язык и жил, согнувшись, в постоянном ожидании удара.

Держал Гранитный за горло один человек — Северин Гладков по прозвищу Север. Объявился он со стороны несколько лет назад, тихий, вежливый, а потом весь город оказался у него в кулаке. Завод, рынок, магазины, даже похоронное дело — всё легло под него. Кого не сломила дань, того ломали долги с грабительским процентом, которые невозможно отдать. Кого не брали долги, того брали страхом — люди в этом городе порой пропадали, спивались, тонули в реке, и никто не задавал вопросов. Милиция давно ходила под Севером, и закон тут служил не правде, а тому, у кого деньги и сила.

В этот город и возвращался Игорь Завьялов. Семь лет он не видел родных мест — семь лет по контракту в горячих точках, сапёром-разведчиком, там, где пахло гарью и раскалённым камнем. Он ехал домой, к больной матери и старшему брату, не зная ещё, что война, от которой он уходил все эти годы, поджидает его на родной улице. Без формы, без линии фронта, с тонированными стёклами вместо брони. И уйти от неё будет уже некуда.

Часть I. Возвращение

Глава 1. Последняя остановка

Старый «ПАЗ» подпрыгивал на разбитой дороге так, что трясло всё тело. Игорь Завьялов сидел у запотевшего окна, придерживал на коленях вещмешок и смотрел на тайгу за стеклом — сплошную зелёную стену, местами прорезанную просеками. Семь лет он не был в этих местах.

В салоне пахло бензином, картошкой и кислым потом. Дачники дремали, привалившись к мешкам и сумкам. Через проход сидела старуха с двумя вёдрами, накрытыми тряпками, и то и дело поправляла их, будто боялась, что кто-то стащит.

— Слышь, командир, — водитель повернул к нему круглое красное лицо. — Тебе до Гранитного?

— До него.

— Не довезу. Мост на Каменке уже второй месяц ремонтируют. Высажу на повороте, а дальше пешком. Километров восемь.

Игорь кивнул. Восемь так восемь. Бывало, и больше проходил.

— А чего не чинят-то? — подала голос старуха с вёдрами. — Всё обещают и обещают... Как при старой власти, ей-богу.

Водитель усмехнулся, глядя в зеркало:

— А кто чинить будет, мать? Денег нет. Сейчас ни на что денег нет. А где они есть — там уже чужие руки хозяйничают.

Сказал он это спокойно, буднично, будто про погоду. Но старуха тут же поджала губы и отвернулась к окну, словно сказала лишнее. Игорь это заметил. В салоне повисло короткое, неприятное молчание.

Автобус сбавил ход и остановился у покосившегося указателя. Краска на нём почти облезла, но надпись «ГРАНИТНЫЙ — 8» ещё можно было разобрать.

— Приехали, солдат, — водитель дёрнул рычаг, и дверь со скрипом сложилась. — Дальше сам.

Игорь встал, закинул мешок на плечо и пошёл к выходу.

— Бывайте.

— Счастливо, — буркнул водитель. А потом добавил уже тише, ему в спину: — Ты там поосторожнее, в городе. Времена сейчас такие.

Игорь обернулся, но дверь уже закрылась. «ПАЗ» взревел, обдал его сизым выхлопом и покатил дальше, оставляя за собой пыльный след. Через минуту мотор затих за поворотом, и вокруг воцарилась тишина.

Игорь остался один на обочине.

Перед ним в лес уходила грунтовка — две колеи с травой посередине. Та самая дорога. Когда-то он шёл по ней в другую сторону — с рюкзаком, совсем ещё пацаном, к военкомату. Тогда он так же уезжал на пыльном «ПАЗе», а Марина махала ему рукой с моста.

Он постоял немного, привыкая. Потом глубоко вдохнул.

Хвоя. Сырая земля. И где-то в глубине ветра — едва заметный привкус каменной пыли, который ни с чем не спутаешь. Запах карьера. Запах дома.

Эти запахи накрыли его сильнее, чем он ожидал. Сильнее памяти. Там, откуда он вернулся, воздух был другим — раскалённый камень, гарь, чужие горы. А здесь тайга дышала спокойно, ровно, по-своему. Игорь закрыл глаза и прислушался. Шумели верхушки лиственниц. Где-то стучал дятел. Ни выстрелов, ни гула техники — ничего.

Он открыл глаза и пошёл.

Дорога поднималась в гору и знакомо петляла. Тело будто само помнило каждый поворот раньше, чем глаза успевали его узнать. Вот сухая лиственница, расколотая молнией, — стояла здесь ещё в его детстве, обгоревшая, и до сих пор не упала. Вот ручей под бревенчатым настилом. Игорь наклонился, зачерпнул ладонью воду — ледяная, до ломоты в зубах. Та самая.

Но внутри уже работало что-то другое, помимо его воли. Пока он шёл, глаза сами оценивали местность не так, как когда-то в детстве. «Здесь можно укрыться. Отсюда дорога просматривается насквозь. Тут поставил бы дозор». Игорь поймал себя на этом и невесело усмехнулся. Война осталась далеко, за тысячи километров. А привычки — нет. Они теперь всегда будут при нём.

Под ровный шаг всплывали обрывки памяти. Лица — тех, кто погиб, кто выжил, кого он вытаскивал, кого не успел. Грохот. Чужое небо — слишком близкое и слишком звёздное. Последняя ночь перед отъездом, тёплая, и Марина в светлом платье на том самом мосту. Стоит и машет, пока автобус не скрылся из виду.

Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Но они не отставали, шли рядом, как на привязи.

На середине подъёма навстречу ему вышел старик с ведром — грибник, в старом плаще и кепке. Игорь сразу его узнал: дед Семён, сосед через две улицы. Постарел, высох, но всё равно узнаваем.

— Здорово, дед Семён, — сказал Игорь, остановившись.

Старик прищурился, всмотрелся и вдруг охнул, чуть не выронив ведро:

— Батюшки... Игорёк? Завьялов? Младший?

— Я.

— Живой... — старик шагнул было к нему, будто хотел обнять, но вдруг остановился. Глаза у него забегали, словно он что-то прикидывал, и радость на лице быстро сменилась тревогой. — Вернулся, значит...

— Вернулся. Домой иду. Как тут у вас?

— Да как... — дед отвёл взгляд, поправил ведро. — Живём помаленьку. — Помолчал, пожевал губами. — Ты вот что, Игорёк. Ты... — Он не договорил, махнул рукой. — Ладно. Пойду я. Грибы вон, того, испортятся.

И поспешил дальше, мимо, не оглядываясь, хотя секунду назад готов был его обнять.

Игорь смотрел ему вслед. Внутри неприятно шевельнулось. Первый укол тревоги. Что-то дома было не так. Так вернувшихся не встречают.

Он пошёл дальше. С гребня сопки открылся вид, которого он ждал всю дорогу.

Гранитный лежал в распадке как на ладони. И Игорь невольно остановился.

Город казался меньше. Бледнее. Словно из него вынули краски. И тише — куда тише, чем он помнил.

Игорь всмотрелся, и тревога усилилась. Он сразу отметил то, чего не хватало. Не было заводского гудка — а время как раз подходило к смене, он должен был орать на всю округу. Не было привычной суеты на окраине, где всегда что-то возили, грузили, спорили. Над карьером трубы дымили еле-еле, будто через силу.

Город словно затаился. Притих и чего-то ждал.

Сердце сжалось от недоброго предчувствия — того самого, фронтового, которое не раз спасало ему жизнь. Когда вокруг становится слишком тихо, жди беды.

Игорь поправил вещмешок, ещё немного постоял, глядя вниз, на серые крыши под пеленой пыли.

Потом начал спускаться к крайним домам. Под ногами захрустела щебёнка — та самая, родная. Он возвращался домой.

Только уже всем нутром чувствовал: вернулся он не в тот город, который когда-то оставил.

Глава 2. Город в дымке

Игорь вошёл в Гранитный с окраины, и первым его встретила пыль. Та самая — каменная, мелкая, въедливая. Она висела над городом серой мутью, оседала на заборах, на пожухлой листве, на белье, которое сушилось во дворах. Будто весь город припорошило пеплом. Игорь поднял воротник куртки до лица и прищурился. Вкус пыли на губах был знаком ему с детства, но теперь почему-то казался чужим.

Он шёл к центру и невольно отмечал всё, что умерло на его глазах, хотя сам он этого не видел. Бывший магазин стоял с фанерой вместо стёкол. Парикмахерская, куда его когда-то водила мать, была заколочена. Автобусная остановка пустовала, лавку на ней выбили. Всё, что раньше жило, шумело, работало, теперь стояло глухое и мёртвое.

Людей на улицах было мало. И смотрели они странно — быстро, искоса, и сразу отводили глаза. Навстречу попалась баба Глаша, та самая, что всю жизнь торговала семечками у клуба. Игорь узнал её и кивнул:

— Здравствуйте.

Она взглянула на него, поджала губы и прошла мимо, даже шаг ускорила. Будто не услышала.

По спине у Игоря пробежал холодок. Знакомое чувство. Так смотрят в местах, где люди напуганы и не знают, чего ждать.

На одном из перекрёстков он остановился. Здесь дорога вдруг стала ровной, гладкой, недавно уложенной. Чистый забор, новые ворота, под навесом во дворе — дорогая иномарка. Этот кусок благополучия среди общей разрухи бросался в глаза сильнее, чем всё остальное.

«Понятно», — подумал Игорь и пошёл дальше.

На месте старого продмага теперь был новый магазин — яркая вывеска, тонированные окна. У входа курили двое парней в кожанках — крепкие, довольные жизнью. Они проводили Игоря тяжёлым, оценивающим взглядом, как будто прикидывали, кто он такой и зачем здесь. Он прошёл мимо, не замедляя шага и не глядя в сторону, но всё равно отметил их: лица, рост, манеру стоять.

— Смотри, новенький, — негромко сказали у него за спиной.

— Да какой-то приезжий. С мешком.

Игорь не обернулся.

Он вышел на центральную площадь. Здесь стоял бетонный камнерез — символ города, прежняя гордость. Игорь помнил, как возле него фотографировались на выпускном. Теперь памятник облез, у него была отбита рука, а у постамента валялись пустые бутылки. Город, похоже, и сам уже не помнил, чем когда-то гордился.

Из открытого окна донеслась музыка — та самая песня, которая играла у них на выпускном. На миг Игоря накрыло воспоминание: смех, жара в актовом зале, Марина в светлом платье. Но песня резко оборвалась, и вместо неё зазвучал голос диктора:

— …в районе сохраняется сложная обстановка…

И всё сразу исчезло.

У водяной колонки стояли две женщины с вёдрами и тихо переговаривались. Проходя мимо, Игорь поневоле услышал несколько фраз.

— …опять забрали, говорят. Ночью.

— Тише ты. Молчи лучше.

— А у Завьяловых совсем беда, слышала? Виктора-то…

Игорь застыл. Родная фамилия ударила, как кулаком в грудь. Он повернул голову. Женщины сразу замолчали, заметив его, поджали губы и склонились над вёдрами, загремев цинком.

— Простите, — Игорь шагнул к ним. — Вы сейчас про Завьяловых говорили? Что случилось?

Та, что постарше, посмотрела на него внимательно, с настороженностью.

— Ничего, сынок. Не наше это дело. И не твоё. Иди своей дорогой.

Они подхватили вёдра и быстро ушли, расплёскивая воду на пыльную землю. Игорь смотрел им вслед и чувствовал, как внутри всё сильнее натягивается.

В просвете между домами был виден карьер и завод. Игорь остановился и всмотрелся. Трубы почти не дымили. Техника стояла. По территории двигались редкие люди — вяло, без жизни. Предприятие, вокруг которого когда-то вырос весь город, теперь работало через силу, будто доживало последние дни.

Игорь стоял и смотрел, и картина складывалась всё яснее. Плохо было не одной семье. Плохо было всему городу. От завода до водяной колонки, от заколоченного магазина до новой машины за свежим забором.

Он свернул на свою улицу. Ноги сами вели его — помнили каждую яму, каждый поворот. Но всё вокруг казалось меньше, беднее и хуже, чем сохранилось в памяти. Заборы покосились, крыши сараев просели. Будто время здесь шло не вперёд, а вниз.

У знакомой калитки он остановился.

Дерево было всё то же — серое, щербатое, с облупившейся краской. Игорь положил ладонь на калитку и постоял, переводя дыхание. Сердце билось сильнее, чем бывало перед боевым выходом.

За этим забором были мать, брат, дом. Всё, что он оставил когда-то.

И ещё — что-то другое. То, о чём в городе говорили шёпотом и при чужих замолкали. То, что ощущалось в воздухе сильнее, чем каменная пыль.

Игорь толкнул калитку.

Глава 3. Дом

Калитка скрипнула точно так же, как в детстве, — тонко, протяжно, словно живая. Игорь вошёл во двор и остановился.

Двор показался ему меньше, чем он помнил. Сарай перекосился, бочка под водостоком прохудилась, грядки заросли лебедой почти по пояс. Между столбами на верёвке сушилось застиранное бельё — простыни, пара рубах, всё серое от жёсткой воды. Вроде бы всё знакомое, а в то же время — будто уже не своё.

Сердце билось тяжело и гулко.

В кухонном окне мелькнуло бледное лицо. Мать. Игорь увидел, как она замерла, прижав ладонь ко рту, как отшатнулась назад, не веря своим глазам. Потом лицо исчезло, и за дверью послышались торопливые, сбивчивые шаги.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Антонина Павловна. Игорь не сразу её узнал. Мать сильно сдала: высохла, ссутулилась, вся поседела. На плечах старый платок, лицо осунулось, и на нём лежала та особая серость, которую он не раз видел в госпиталях, — след болезни. Она держалась за косяк, будто без опоры не устоит.

— Игорёша... — едва слышно выговорила она.

— Я, мам.

Она качнулась к нему, и он сразу шагнул навстречу, подхватил её. Мать прижалась к нему, и он почувствовал, какая она стала лёгкая и хрупкая — будто сломается, если обнять чуть крепче. Она плакала, гладила его по спине, по плечам, по затылку, словно всё ещё не могла поверить, что он и правда здесь.

— Живой... приехал... — повторяла она сквозь слёзы. — А я уж и не надеялась.

— Тише, мам. Всё, я приехал. Я дома.

Он стоял, боясь сжать её сильнее, и сам с трудом проглатывал ком в горле. Запах родного дома — печка, хлеб, лекарства — ударил по памяти сильнее любых слов.

— Да что ж мы на пороге стоим, заходи скорее, — спохватилась мать, вытирая глаза краем платка. — Холодно же. Заходи.

Они вошли в дом.

Игорь оглядел комнату. Всё вроде бы было на своих местах: тот же половик у двери, та же иконка в углу, старые выцветшие фотографии на стене — он мальчишкой, Виктор в армии, мать с отчимом ещё молодые. Но всё как-то поблёкло, обветшало, пропахло валерьянкой и мазями. На столе рядом с хлебницей стояли пузырьки, упаковки таблеток, мятые рецепты. Дом будто болел вместе с хозяйкой.

— Садись, садись. Сейчас чайник поставлю. Голодный с дороги, наверное.

Мать засуетилась, заходила от печи к столу, не зная, за что хвататься. То брала его за руку, то отпускала, то искала чашки, то роняла ложку и поднимала её.

— Да не суетись ты, мам. Сядь лучше рядом.

— Сейчас, сейчас... Погоди. Вот хлеб свежий...

Она поставила перед ним тарелку. Радость в её глазах была настоящая, живая. Но за ней Игорь сразу увидел другое — тревогу, которую она пыталась спрятать за хлопотами и поспешной улыбкой.

Он ещё раз посмотрел на стол и вдруг заметил пустой стул у окна. На сиденье лежали сложенная газета и старые очки в погнутой оправе. Стул отчима.

— Мам... а где?.. — Он не договорил.

Антонина Павловна замерла с чашкой в руке и отвернулась к печи.

— Нет больше Степана Игнатьича, сынок, — тихо сказала она. — Прошлой зимой умер. Сердце. Слёг и уже не поднялся.

В доме повисла тяжёлая тишина. Игорь смотрел на пустой стул, на очки, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Отчим вырастил его, заменил ему отца. И не дождался.

— Похоронили рядом с дедом, — добавила мать. — Сходим потом. Там прибрано.

— Сходим, — машинально повторил Игорь.

Помолчав, он спросил осторожно:

— Как вы тут живёте? На карьере что? Виктор на смене?

— На смене, на смене. К вечеру придёт. — Мать подвинула к нему сахарницу. — Живём... как все. Ты ешь.

— А работа есть? Платят?

— Платят понемногу. — Она опустила глаза и стала разглаживать складку на скатерти. — Ты ешь, а то остынет.

— Мам.

— Что?

— Я же вижу. Я уже не мальчишка.

Антонина Павловна на секунду подняла на него глаза и сразу отвела. Каждый раз, когда разговор подбирался к чему-то важному, она будто закрывалась и переводила всё на еду, дорогу, пустяки.

— Долго добирался? — спросила она. — Говорят, автобус теперь только до моста идёт.

— До моста. Дальше пешком.

— Намучился, наверное.

— Привык.

Игорь не стал её прижимать. Он уже понял: от него что-то скрывают. Не хотят говорить правду.

Пока мать гремела чашками и складывала их в эмалированный таз, он ещё раз внимательно оглядел дом — уже другим взглядом. И заметил то, чего раньше здесь никогда не было.

На входной двери стоял новый тяжёлый засов, приделанный поверх старого замка. Окошко в сенях было заколочено доской изнутри. А у самой двери, так, чтобы можно было сразу схватить, стоял топор. Не тот, что для дров — тот всегда лежал во дворе у поленницы. Этот был лёгкий, плотницкий, хорошо наточенный.

Тихий родительский дом теперь выглядел настороженным, как зверь, забившийся в нору. И от этого Игорю стало не по себе.

— Мам, — негромко сказал он. — Зачем такой засов? И окно зачем заколотили?

Антонина Павловна замерла у таза. Спина у неё сразу напряглась.

— Так... — она помолчала, подбирая слова. — Балуются по ночам. Лезут всякие. Время сейчас такое. Виктор поставил, чтобы поспокойнее было.

— Кто лезет?

— Да мало ли кто. — Она снова отвернулась. — Не бери в голову. Пей чай.

Игорь сел напротив. Смотрел, как мать наконец опустилась на табурет, как взяла чашку обеими руками, будто хотела согреться, и заметил, что руки у неё дрожат — мелко, без остановки.

И тогда он всё понял.

Его ждали не только как сына, который вернулся домой. Его ждали ещё и потому, что в доме случилась беда. Большая беда, о которой здесь боятся говорить вслух — даже ему, даже за столом.

И сделать вид, что он ничего не заметил, развернуться и снова уйти, Игорь уже не сможет. Что бы ни скрывалось за этим новым засовом и заколоченным окном.

— Мам, — тихо сказал он и накрыл её холодную дрожащую руку своей. — Я теперь дома. Слышишь? Дома.

Антонина Павловна подняла на него глаза, полные слёз, и ничего не сказала.

Глава 4. Брат

К вечеру за окном послышался рокот старого мотора. Хлопнула дверца. Мать вздрогнула, быстро вытерла руки о фартук и кинулась к окну.

— Витя приехал, — выдохнула она, и в её голосе Игорь услышал не только радость, но и что-то ещё, чего пока не мог понять.

Игорь встал из-за стола. Сердце забилось быстрее. Брата он не видел семь лет — с того самого дня, как ушёл к военкомату.

Дверь открылась, и в дом вошёл Виктор — тяжело, медленно, в запылённой рабочей куртке, пропахшей железом и каменной пылью. Он остановился на пороге, увидел Игоря и замер. На обветренном, осунувшемся лице что-то дрогнуло, привычная хмурость на миг исчезла.

— Игорёк... — хрипло сказал он. — Живой, чертяка.

— Живой, Вить.

Они шагнули друг к другу и обнялись. Игорь хлопнул брата по спине, прижал к себе — и сразу почувствовал, что что-то не так. Объятие получилось неловким, скованным. Виктор обнимал его только одной рукой, а вторую держал в стороне, будто берег.

Игорь отстранился и посмотрел вниз. Правая кисть у брата была в подсохших ссадинах, два пальца перемотаны грязной тряпкой, костяшки сбиты до крови.

— Это что? — спросил Игорь, кивнув на руку.

— Да ерунда. — Виктор быстро сунул руку в карман. — На работе. Железкой зацепило, когда разгружали.

Игорь ничего не сказал. Он видел достаточно ран, чтобы понимать: не железо это. Так сбивают кулак о чужое лицо.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась мать. — Сейчас картошку принесу. Витя с дороги, голодный, наверное.

Они сели за стол. Игорь смотрел на брата и с трудом узнавал в нём прежнего Виктора. Тот раньше смеялся громче всех, лез первым в любую компанию, жил шумно и широко. Этот сидел сгорбившись, двигался резко, будто всё время был настороже. То и дело поглядывал на тёмное окно, прислушивался к улице, замолкал на полуслове.

— Ну, рассказывай, как тут у вас, — начал Игорь. — На карьере что? Бригада твоя на месте?

— Работаем, — коротко ответил Виктор, ковыряя вилкой картошку.

— Платят?

— По-разному.

— А директор кто теперь? Семёныч ещё держится?

Виктор посмотрел на него исподлобья и немного помолчал.

— Всё поменялось, Игорёк. Ты лучше о себе расскажи. Вон каким стал. В плечах раздался. — Он попытался усмехнуться. — Где тебя семь лет носило?

Игорь понял, что брат уходит от разговора. На каждый прямой вопрос — глухая стена. Виктор ловко переводил разговор на него самого, на дорогу, на что угодно.

— Где только не носило, — сказал Игорь. — Потом расскажу. Ты лучше про дом скажи. Мать совсем сдала. Лечить надо.

При этих словах Виктор сразу помрачнел. Опустил вилку и уставился в стол.

— Надо, — глухо ответил он. — Нормальные врачи денег стоят. В область везти надо. А где их взять? Зарплату режут, задерживают. То аванс не дадут, то ещё что-нибудь вычтут. — Он сжал здоровую руку в кулак. — Я же тут остался... Я же старший. Должен был и за мать, и за всё. А толку?

В его голосе прозвучала тяжёлая, старая вина — вина человека, который остался дома, но не смог ничего удержать.

— Не грызи себя, — тихо сказал Игорь. — Теперь вдвоём будем тянуть.

Мать, почувствовав, что разговор уходит в тяжёлую сторону, сразу заторопилась:

— Да вы ешьте, ешьте. Вить, ты же бутылку привёз? Отметьте встречу.

Виктор молча достал из сумки бутылку и поставил на стол. Разлили по стопкам, чокнулись.

— За возвращение, — сказал Виктор.

Выпили. Игорь начал рассказывать что-то лёгкое о службе — про учения, про смешного старшину, обходя стороной всё, что потом приходило к нему по ночам. Виктор слушал, кивал, но было видно: думает он о другом. То смотрел на окно, то крутил в пальцах пустую стопку.

После второй рюмки его немного отпустило. Он криво усмехнулся и снова разлил.

— Эх, Игорёк... Жизнь тут теперь такая... — Он понизил голос и наклонился ближе. — Тут теперь шагу не ступишь, чтобы в чужой карман не влезть. Поживёшь — сам поймёшь.

Игорь замер со стопкой в руке.

— В чей карман, Вить?

Виктор будто сразу спохватился. Понял, что сказал лишнее. Лицо у него снова стало закрытым, жёстким.

— Да это я так. К слову. — Он залпом выпил и отвернулся. — Не бери в голову.

— Вить.

— Давай спать. Поздно уже. — Виктор встал и отодвинул табурет. — Мне завтра рано на смену.

Он ушёл к себе. Мать молча убрала со стола и погасила свет.

Игорь лёг, закинул руки за голову и долго смотрел в тёмный потолок. Сон не шёл. В голове крутились одно за другим: разбитая рука брата, его настороженные взгляды на окно, эта оговорка про чужой карман. Новый засов на двери. Заколоченное окно. Топор у входа.

Всё складывалось в одну картину. И картина выходила плохая.

Его ждали дома не только потому, что он вернулся. Его ждали как последнюю надежду.

«Ладно, — подумал Игорь, закрывая глаза. — Разберёмся. Куда я денусь».

Глава 5. Кружка чая

Игорь проснулся от крика петуха и звона посуды на кухне. Сквозь занавеску пробивался серый, пыльный свет. Он полежал ещё немного, привыкая к мысли, что вернулся домой, что лежит на своей кровати, а за стеной — мать. В доме пахло печёным хлебом и разваренной картошкой. Запах детства.

Он встал, оделся и вышел на кухню.

К завтраку собрались все. Мать хлопотала у печи. За столом сидел Виктор — хмурый, с кружкой в здоровой руке. Рядом была женщина, которую Игорь раньше не видел: усталая, но всё ещё красивая, с тёмными, добрыми и в то же время настороженными глазами. Оксана.

— Доброе утро, — сказал Игорь.

— Проснулся, — Оксана поднялась и вытерла руки о фартук. — Я тебя ещё вчера хотела рассмотреть, да ты уже спал. Здравствуй, Игорь. Я Оксана, жена Виктора.

— Знаю. Виктор когда-то писал. — Игорь пожал ей руку. — Рад познакомиться.