Карьер

Это задело Игоря сильнее, чем сами поборы.

В одном из парней он узнал того самого охранника, который накануне грубо выставил его с завода. Всё тот же наглый, развязный вид. Игорь внимательно следил за ним: как тот разговаривает с рабочими, как унижает их, как уверен, что ему ничего не будет. Такая уверенность бывает только у тех, за чьей спиной стоит серьёзная сила. Значит, за этой мелкой шпаной есть кто-то поважнее. Тот, кому они и носят собранные деньги.

Злость поднималась в Игоре тяжёлой горячей волной, но он держал её под контролем. Переводил в холодный расчёт, как когда-то перед боевым выходом. Мысленно отмечал: сколько здесь чужаков, как они стоят, кто среди них главный, где припаркованы машины, откуда придёт помощь, если начнётся шум. Он пришёл сюда не драться. Он пришёл понять противника. И понимал всё больше.

Докурив, Игорь бросил окурок под ноги, затоптал его и пошёл прочь. У самой дороги его обогнали двое рабочих. Шли с пустыми руками — видно, всё уже отдали у проходной. Они шагали, понурив головы, и тихо разговаривали между собой, не замечая Игоря.

— …опять половину забрали. Скажу дома — не поверят.

— Да тише ты, — сразу оборвал второй, оглянувшись. — Север не любит, когда языком чешут. Сам знаешь, чем это заканчивается.

— Да тихо я, тихо...

Они свернули в переулок и скрылись.

Игорь остановился и посмотрел им вслед.

Север.

Это имя они произнесли так же, как мать задёргивала занавеску у окна: шёпотом, с оглядкой, с зажатым в груди страхом. Короткое, чужое слово, за которым скрывалось всё — обыски, поборы, согнутые спины, дрожащие руки.

Игорь запомнил его. Уложил рядом с остальным — лицами, машинами, повадками, — в ту самую память, которая не подводила его на войне.

Теперь у этой безликой беды появилось имя.

Игорь сунул руки в карманы и пошёл в сторону города. Картина складывалась всё яснее — звено за звеном, нитка за ниткой. И где-то в конце всех этих нитей сидел человек, имя которого весь Гранитный произносил только вполголоса.

Глава 10. Разговор с братом

После ужина мать рано ушла прилечь — весь вечер жаловалась на сердце. Оксана прибрала со стола, погасила свет в комнате и тоже скрылась за занавеской. В избе стало тихо. Только на стене мерно тикали часы да потрескивали дрова в печи, бросая на стол неровные отблески.

Братья остались одни.

Игорь подлил себе и Виктору остывшего чая, подождал, пока тот закурит, и наконец спросил — спокойно, прямо, глядя брату в глаза:

— Вить, хватит ходить вокруг да около. Кто такой Север?

Виктор вздрогнул, словно его толкнули. Сигарета замерла у самых губ. Он быстро посмотрел на тёмное окно, потом на дверь — будто боялся, что их могут подслушать даже стены.

— С чего ты взял... — начал он, но тут же осёкся.

— Я слышал это имя на заводе. Слышал у колонки. Видел его людей у клуба, — тихо сказал Игорь, не повышая голоса, но твёрдо. — Весь город произносит это слово шёпотом, как болезнь. Я уже не ребёнок, Вить. И не слепой. Так кто он?

Виктор молчал, вертя сигарету в пальцах. На скулах ходили желваки.

— Не лез бы ты в это, Игорёк, — наконец выдавил он. — Меньше знаешь — целее будешь.

— Я уже влез. С того дня, как увёл Марину от клуба. Так что давай без отговорок.

Виктор долго смотрел на брата тяжёлым взглядом. Потом будто что-то в нём надломилось. Он раздавил окурок в блюдце, опёрся локтями о стол и заговорил глухо, нехотя, словно через боль:

— Зовут его Северин Гладков. Появился здесь года три назад, приехал откуда-то со стороны. Сначала тихо, без шума. А потом не успели оглянуться — и весь город уже под ним. — Виктор криво усмехнулся. — Первым делом завод под себя подмял. Старого директора убрал, посадил своего. Цены — его, поставки — его. Зарплаты режут, а половина денег уходит мимо кассы, прямо ему в карман.

— А власть куда смотрела? Милиция?

— А милиция первая у него на побегушках, — махнул рукой Виктор. — Карьер раньше весь город кормил. А теперь его потихоньку добивают — выжмут всё до последнего и бросят.

Сначала он говорил сдержанно, будто каждое слово давалось через силу. Но потом в голосе прорвалась накопленная за годы горечь. Игорь слушал молча, не перебивая, только под столом всё сильнее сжимал кулаки.

— А кто пытается возражать, тех ломают, — продолжал Виктор, понизив голос. — Был у нас Степаныч, сварщик. Шумел, жалобы писал, мужиков поднимал. И чем всё закончилось? Сарай ему сожгли. Потом в подворотне так избили, что он месяц в больнице пролежал. После этого затих. И остальные затихли. Тут против Севера идти — всё равно что самому себе приговор подписать.

Игорь кивнул на перевязанную руку брата.

— А это что, Вить? Только правду. Не об железку ты руку разбил.

Виктор замолчал. Долго смотрел на свою кисть, на сбитые костяшки, на грязную повязку.

— Это люди Жилы, — тихо сказал он. — Жила у Севера правая рука. Холодный гад. Даже страшнее самого Севера. Они у нас на участке одного старика при всех били. Семёныча, помнишь? Он уже еле ходит. А они его — за то, что долг вовремя не отдал. — Виктор стиснул зубы. — Я не выдержал, полез. Ну и получил.

Он на секунду замолчал.

— Пока меня всерьёз не тронули только потому, что я бригадир и ещё нужен на производстве. А так бы...

Он не договорил.

— Какой ещё долг? — спросил Игорь.

— А вот это самое мерзкое, — Виктор подался ближе. — Они полгорода на долги посадили. Дают деньги — на лечение, на похороны, на что угодно. Только процент такой, что расплатиться невозможно. Долг растёт быстрее, чем человек успевает отдавать. И всё — ты у них на крючке. Работаешь почти бесплатно, лишь бы гасить это бесконечное «набежавшее». Деньгами и страхом он людей держит крепче любых цепей.

Игорь молчал, перебирая всё это в голове. Завод. Поборы. Избиения. Долги. Мутный взгляд Марины. Дрожащие руки матери. Чёрная машина под окнами. Всё сходилось в одну точку, в одно короткое имя.

И тут в голосе Виктора прорвалось то, что он, видно, годами держал в себе:

— Я ведь старший, Игорёк. Я должен был мать защитить, дом, всех своих... А я привык. Стерпелся. Гну шею, только бы семью не трогали. Стыдно, а что делать? У них сила. У них свой закон.

Игорь видел в глазах брата не трусость, а усталость. Загнанность человека, которого придавила беда, с которой он не смог справиться один.

Виктор вдруг крепко схватил его за руку через стол — здоровой ладонью.

— И ты, Игорь, слышишь меня? Не лезь. Я тебя прошу. Один ты тут ничего не изменишь. Тебя просто раздавят — и не заметят. У тебя мать, у меня Оксана. Ну куда ты против них? Лучше поживи немного и уезжай, пока живой.

В этих словах был не только страх за себя. В них была настоящая, надломленная забота о младшем брате.

Игорь накрыл его руку своей.

— Не горячись, Вить. Я осторожно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Виктор тяжело выдохнул, отпустил его руку и поднялся.

— Ладно. Пойду спать. Завтра рано вставать.

Он ушёл за занавеску. Скрипнула кровать. Через некоторое время оттуда донеслось ровное дыхание.

А Игорь остался сидеть за столом у догорающей печи. Допил остывший, горький чай. На душе было тихо и ясно, как перед боем.

Он пообещал брату быть осторожным. Но решение уже созрело — окончательно и бесповоротно. Слушая Виктора, он сложил всё в одну картину. И эта картина не оставляла ему выбора.

Отступить сейчас значило бы предать. Мать. Брата. Марину. Семёныча. Степаныча. Весь этот придавленный страхом, замолчавший город.

Война, от которой он семь лет уходил по чужим горам, настигла его дома. И прятаться от неё было уже некуда.

Игорь поставил пустую кружку на стол, поднялся и подошёл к тёмному окну. За стеклом спал Гранитный — под слоем пыли, под чужой властью, под коротким и страшным именем.

Глава 11. Имя Севера

Городской рынок в Гранитном находился на отшибе, у пыльной площади, где когда-то торговля кипела на весь район. Теперь под ногами чавкала грязь, ряды заметно поредели, и торговцев, казалось, было уже меньше, чем покупателей. Игорь шёл вдоль прилавков неторопливо, с видом обычного прохожего, но при этом внимательно замечал всё вокруг — лица, цены, взгляды, жесты.

Он остановился у лотка с зеленью. За прилавком стояла Михеевна — та самая старуха, которая торговала здесь ещё в его детстве.

— Здравствуйте. Почём пучок?

Она посмотрела на него, узнала и немного смягчилась.

— Да бери так, младший из Завьяловых. — И сразу же, понизив голос, добавила: — Только не удивляйся ценам. Не мы их назначаем.

— А кто?

Старуха быстро огляделась по сторонам и чуть подалась к нему.

— С каждого прилавка берут долю. Ниже нужной цены не продашь — ругаться придут. Выше — пожалуйста, хоть втридорога ставь. — Она недовольно поджала губы. — Не рынок, а оброк. Иди, сынок, не стой возле меня долго.

Игорь молча кивнул и отошёл. Здесь всем заправляли уже не спрос и не совесть, а чья-то чужая жёсткая воля.

Он пошёл дальше — и скоро увидел, чья именно.

Между рядами неторопливо, вразвалку шёл молодой парень в кожанке, с барсеткой под мышкой. Сытый, уверенный, наглый. Он обходил прилавки так, словно осматривал собственные владения. Торговцы без слов совали ему мятые купюры, кто-то отдавал кусок мяса, кто-то пакет с товаром. Один мужчина протянул деньги заранее, не дожидаясь, пока к нему подойдут, — лишь бы не злить.

Парень брал всё не считая, небрежно бросал в барсетку и шёл дальше. Никто не смел ни возразить, ни хотя бы косо посмотреть. Среди бела дня людей обирали так привычно и буднично, словно это была обычная плата за свет или воду.

Игорь отвернулся, чтобы не выдать себя взглядом, и отошёл к мясному ряду. Там, с краю, на ящике сидел пожилой мужик в фартуке и рубил кость. Игорь присел рядом, завёл разговор о пустяках — о погоде, о дороге, о мосте на Каменке.

Сначала тот отвечал скупо, потом присмотрелся внимательнее.

— Погоди-ка. Ты ведь из Завьяловых. Пасынок Степана Игнатьича. Младший, который воевал.

— Да, это я.

— Вернулся, значит. — Мужик отложил топорик и вытер руки о фартук. — Не вовремя ты вернулся, парень.

— Почему?

Старый торговец помолчал, оглянулся — нет ли поблизости того парня с барсеткой, — и заговорил тише:

— Здесь теперь всё под одной рукой. Рынок, магазины, завод. Даже похоронное дело — и то у него. Умрёшь — всё равно ему заплатишь.

— Под чьей рукой?

Мужик снова помедлил, словно не решался произнести имя. Потом сказал тихо, почти одними губами:

— Север. Северин Гладков.

И, будто сбросив с себя тяжесть, заговорил уже быстрее:

— Пришёл неизвестно откуда, года три назад. Сначала был тихий, вежливый, аккуратный. А потом раз — и весь город у него в кулаке. Хитрый гад. И жадный. И на чужую жизнь ему наплевать.

Игорь слушал молча, не перебивая. Имя постепенно складывалось в конкретного человека. Северин Гладков. Хозяин чужих судеб.

— Наплевать на чужую жизнь? — переспросил он.

Мужик исподлобья глянул на него и снова осторожно посмотрел по сторонам.

— А ты как думал? Он не только решает, сколько будут стоить хлеб и водка. Он решает, кому жить, а кому нет. — Голос его стал ещё тише. — Кто встанет поперёк — тот пропадает. Один вдруг спился, хотя раньше в рот не брал. Другой утонул в речке будто бы по пьянке, хотя плавал лучше любого. Третьего машина сбила — и ни машины потом не нашли, ни водителя. Закон здесь один — его слово.

За обычными поборами, за грязью и обшарпанными рядами вдруг проступило что-то куда более страшное. Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— А кто у него в помощниках? — негромко спросил он. — Вон тот, с барсеткой?

Мужик скосил глаза, не поворачивая головы.

— Этот на рынке деньги собирает. Вон тот, у ворот, в серой куртке, — дурь возит, молодёжь травит. А вон тот, кривой, у пивной палатки, — долги выбивает. У него рука тяжёлая. Лучше с ним не сталкиваться.

Игорь запоминал лица и роли так же, как когда-то запоминал расположение вражеских постов. То, что прежде было просто смутной сетью, постепенно обретало очертания. Сборщик, наркоторговец, выбивала. И над всеми — одно имя.

— И что, никто не жаловался? — спросил он. — В милицию, в район?

Мужик горько усмехнулся и кивнул в сторону въезда на рынок. Там стояла милицейская машина, а рядом, о чём-то лениво переговариваясь, стояли тот самый сборщик с барсеткой и человек в форме. Оба смеялись, как старые знакомые.

— Видишь? — Мужик сплюнул. — Вот тебе и милиция. Первые друзья. Напишешь заявление — оно ещё по дороге пропадёт. А потом сам пожалеешь, что вообще рот открыл. Был тут один смелый... написал. И где он теперь — никто не знает.

Игорь молчал. Выходило, что беда здесь была куда глубже, чем просто шайка наглых вымогателей. Гниль уже добралась и до формы, и до власти. Закон в городе больше не защищал людей.

Он ещё немного постоял и снова оглядел рынок. Теперь он видел не просто продавцов и покупателей. Он видел, как при одном упоминании имени люди невольно снижают голос, озираются, бледнеют. Как старуха у зелени втягивает голову в плечи. Как мясник всё время косится на ворота. Город держался уже не на законе и даже не на голой силе, а на вязком, липком страхе. На том самом страхе, который Игорь видел в чужих сёлах под властью полевых командиров. Там люди точно так же замолкали, точно так же отводили глаза, так же платили дань и хоронили тех, кто пытался сопротивляться.

— Спасибо, отец, — сказал он, поднимаясь. — Спасибо за правду.

— Да не за что. — Мужик снова взялся за топорик. — Ты вот что, парень. Раз уж вернулся — сиди тихо. А лучше уезжай. Таких, как ты, здесь не любят. Здесь любят покорных.

Игорь ничего не ответил. Сунул руки в карманы и пошёл к выходу — мимо милицейской машины, мимо смеющегося сборщика. Шёл ровно, не торопясь, не отводя глаз, но по дороге всё отмечал про себя: лицо человека в форме, номер машины, манеру держаться того, кто носил барсетку.

С рынка он уходил уже не просто с догадками. Теперь у безликой беды было всё: имя, лицо, люди, щупальца. Северин Гладков. Север.

Злость, которая кипела в нём весь день, улеглась, уступив место холодной и знакомой ясности. Так бывало перед выходом, когда туман неизвестности рассеивался и впереди наконец появлялась цель. Смутная угроза обрела форму, а значит — по ней уже можно было бить.

Игорь шёл по разбитой улице к дому и думал спокойно, без горячки. Если он хочет вытащить город из этой трясины, идти нужно не на сборщика с барсеткой, не на выбивалу у пивной, не на продажного милиционера. Бить придётся в самый верх. В того, чьё имя здесь произносят шёпотом. В того, кто решает, кому жить.

Глава 12. Чужая свадьба

Соседи через два двора, Кравцовы, выдавали замуж дочь. И несмотря на пыль, на безденежье, на чужую власть, которая держала город за горло, гулять собиралась вся улица. Так уж здесь было заведено: что бы ни происходило вокруг, а свадьба есть свадьба.

— Сходил бы, Игорёш, — сказала утром мать, поправляя ему ворот рубахи. — Нехорошо людей обижать. Кравцовы тебя ещё мальчишкой помнят. Да и сам хоть развеешься. А то всё ходишь со своими тяжёлыми мыслями.

Игоря на свадьбу не тянуло. Но он понимал: на таком празднике видно весь город — кто как живёт, кто кого боится, кто как держится. Лучшего случая присмотреться и не придумаешь.

— Схожу, мам, — кивнул он.

Во дворе у Кравцовых, под брезентовым навесом, составили столы и накрыли их чем смогли. Из старых колонок играла музыка, девушки надели платья, мужчины — галстуки, какие только нашлись в шкафах. Люди старались веселиться громко, наперекор серым будням, будто хотели отстоять у беды хотя бы один светлый день. Игорь смотрел на всё это и видел за весельем надрыв. Праздник держался из последних сил — как и весь Гранитный.

Его сразу узнали, окликнули, усадили к своим.

— О, младший Завьялов! Живой! Садись, солдат, сначала штрафную!

Кто-то пожал руку искренне, по-доброму. Кто-то присматривался настороженно — слухи о человеке, который не кланяется Северу, уже успели разойтись по городу. За столом сидели всё те же лица, которые Игорь видел у колонки и на заводе: усталые, настороженные, придавленные жизнью. Под звон рюмок и стаканов шли осторожные разговоры, и Игорь, как всегда, больше слушал, чем говорил.

Жених — молодой парень, будущий зять Кравцовых — раскраснелся, обнимал невесту, что-то шептал ей на ухо. Она смеялась. На мгновение Игорю даже показалось, что всё стало как раньше — как до войны, как и должно быть у людей.

И тут всё будто надломилось.

Во двор, не спрашивая разрешения, вошли несколько парней в кожаных куртках. Люди Севера. Музыка не остановилась, но за столами сразу повисло напряжение. Игорь почувствовал его кожей — как перед грозой. Гости опустили глаза в тарелки, будто старались стать незаметными.

Отец невесты побледнел. Быстро поднялся, засеменил навстречу, натянув на лицо заискивающую улыбку.

— Проходите, гости дорогие... Милости просим... Чем богаты...

Старший из пришедших — кривой, тяжёлый, тот самый, что выбивал долги на рынке, — отвёл хозяина в сторону. Наклонился к нему, что-то тихо говорил, кивая то на столы, то на навес, то на молодых. Хозяин торопливо закивал, полез за пазуху, дрожащими пальцами отсчитал деньги и отдал.

Игорь видел всё.

Налог на счастье. Даже этот день здесь оказался обложен данью, как базарный прилавок.

Но и этого им показалось мало. Парни пошли вдоль столов, вразвалочку, с ленивой наглостью. У одного гостя забрали конверт, приготовленный для молодых. У другого сняли с руки часы — мол, дай поносить. У третьего просто потребовали:

— Давай, дядя, скинься на уважение. Не жмись.

Люди отдавали молча, через силу улыбаясь, лишь бы не злить. Игорь сидел, сжав кулак под столом так сильно, что побелели костяшки. Но лицо держал спокойным. Смотрел. Запоминал.

Один из бандитов, помоложе, распалился — не от водки, а от ощущения чужого страха. Подошёл к жениху, тяжело хлопнул его по плечу.

— Ну что, молодой. Хороша у тебя невеста. — Он окинул девушку липким взглядом и осклабился. — Может, и нам чего перепадёт? По-соседски?

Жених мгновенно побагровел. На скулах заходили желваки, рука сжалась в кулак. Невеста застыла, побледнела. За столом стало тихо.

— Чего молчишь? — не отставал бандит, словно проверяя, хватит ли у того духу возразить. — Язык проглотил?

Жених молчал, опустив голову. В свой собственный день, при всех гостях, он сидел и глотал унижение. Игорь видел в этом ту же самую показную ломку, на которой и держался весь город: унизить одного при всех, чтобы остальные ещё крепче запомнили своё место.

Внутри у него поднялась знакомая тяжёлая волна. Всё в нём уже было готово — встать, шагнуть, одним движением осадить наглеца. Он знал, как это делается. Знал, что хватит одной секунды.

И именно в этот момент он поймал чужие взгляды.

Отец невесты смотрел на него с немой мольбой: не лезь, парень, всех погубишь. Женщины за столом сидели, вжав головы в плечи. А с другого края, где сидел Виктор с Оксаной, брат встретился с ним глазами и едва заметно качнул головой. Не надо. Не здесь.

Игорь глубоко вдохнул.

И заставил себя остановиться.

Он понимал то, чего не хотело принимать нутро: если сейчас вспыхнет драка, расплачиваться будут не эти кожаные куртки. Расплачиваться будут Кравцовы, жених с невестой, гости. Север не прощает, когда при его людях кто-то осмеливается поднять голову. Потом придут мстить, жечь, ломать жизнь — и первым делом тем, у кого сегодня свадьба.

Не время. Пока ещё не время.

Не дождавшись отпора, бандит потерял интерес. Ещё раз хлопнул жениха по плечу — уже почти снисходительно, как треплют собаку, — и отошёл к своим.

Собрав всё, что хотели, и вдоволь наигравшись чужим страхом, люди Севера направились к выходу. Старший, проходя мимо столов, бросил через плечо с усмешкой:

— Гуляйте, гуляйте. Только тихо. Без глупостей.

У самой калитки он скользнул взглядом по гостям и на миг задержался на Игоре. Узнал. Кивнул самому себе, усмехнулся. Игорь выдержал этот взгляд спокойно — не отводя глаз, но и не вызывая. Просто отметил про себя лицо, повадку, движение руки.

Хлопнули дверцы машины, взревел мотор. И только когда шум стих в конце улицы, люди за столами наконец выдохнули. Кто-то нервно засмеялся, кто-то потянулся к бутылке, тамада торопливо велел сделать музыку громче, пытаясь вернуть празднику видимость жизни.

Но веселье уже было сломано.

Жених сидел красный, не поднимая глаз. Невеста гладила его по руке и что-то тихо шептала. Над столами, даже под бодрую музыку, висел тяжёлый, горький осадок — такой, который не зальёшь никаким вином.

Игорь сидел среди притихших гостей и всё яснее понимал, зачем, может быть, и пришёл сюда.

Страх въелся в этот город до самого дна. Он проник даже в радость, даже в свадьбу, даже в тот единственный день, который должен принадлежать только счастью. Люди были готовы платить, терпеть, проглатывать любое унижение — лишь бы их оставили в покое хотя бы на несколько часов, хотя бы в этот праздник.

Он смотрел на молодых, на их вымученные улыбки, словно заново приклеенные к лицам, на дрожащие руки отца невесты, который прятал глаза. И внутри, под внешним спокойствием, всё твёрже становилось решение.

Так больше быть не должно.

Молчание этого города обходилось слишком дорого — дороже любых денег, которые собирали по столам парни в кожаных куртках. Здесь платили не только рублями. Здесь платили радостью, достоинством, самим правом человека спокойно прожить свой день — даже собственную свадьбу.

Когда тамада крикнул: «Горько!», Игорь поднял рюмку вместе со всеми и молча выпил до дна.

За молодых.

За то, чтобы у них всё-таки была жизнь.

И за то, что теперь он уже точно знал: всему этому нужно положить конец. Чего бы это ни стоило.

Глава 13. Бессонная ночь

Игорь вернулся домой далеко за полночь. В доме уже все спали. Только на стене тихо тикали часы да поскрипывали половицы под его осторожными шагами. Он разделся в темноте, чтобы никого не разбудить, лёг на кровать прямо поверх одеяла, заложил руки за голову и стал слушать тишину.

Сон не приходил. За день на него навалилось слишком многое. Слишком много лиц, слишком много мыслей.

Перед закрытыми глазами одно за другим вставали недавние сцены, будто он мысленно перебирал сводку после разведки. Жених на свадьбе — красный, униженный, с опущенной головой. Отец невесты — согнувшийся, угодливый, с дрожащими пальцами. Марина с мутным, потерянным взглядом на скамейке у клуба. Материны руки — слабые, дрожащие без остановки. Перевязанная грязной тряпкой разбитая кисть брата.

Игорь складывал всё это в уме, пытался понять, что стоит за каждым из этих лиц. И очень быстро видел общее. Одно и то же для всех. Город задавлен. Город молчит. Город живёт, проглотив страх, согнувшись и заранее ожидая нового удара.

Под утро его всё-таки сморил сон. Но вместо покоя пришла война.

Ему снова снилось то, что он знал до последней мелочи. Пыльная дорога, уходящая в чужие выжженные горы. Тяжёлая жара, от которой дрожит и плавится воздух. Запах гари, пыли и раскалённого железа. Где-то впереди — короткий, рваный треск автоматных очередей. Кто-то кричит: «К бою!» — и тело само, ещё во сне, собирается в пружину, падает за камень, палец привычно ищет спуск.

А потом из дыма к нему вышли те, кого уже давно не было в живых.

Они стояли молча. Серёга-сапёр, которого он не успел вытащить. Молодой связист, погибший в первый же выход. Другие — один за другим. Они смотрели на него спокойно, без укора, и от этого спокойствия становилось тяжелее, чем от любого крика. Игорь тянулся к ним, хотел что-то сказать, объяснить, попросить прощения, но они отступали, растворялись в дыму, не давая себя догнать. Война снова возвращала ему долги, которые нельзя отдать.

И тут грохнул взрыв.

Тот самый. Близкий, оглушающий, вырывающий землю из-под ног. После него он когда-то очнулся в госпитале с гудящей головой и не сразу вспомнил даже собственное имя.

Игорь резко вскинулся на постели.

Он сел рывком, весь мокрый от пота. Сердце бешено колотилось, будто хотело вырваться из груди. Правая рука сама метнулась в сторону, машинально шаря по простыне в поисках оружия, которого рядом не было. Несколько секунд он не понимал, где находится. Вокруг была только темнота и тишина. Ни стрельбы, ни дыма.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и из мрака начали проступать знакомые вещи: иконка в углу, выцветшие фотографии на стене, занавеска на окне. Дом. Родные стены.

Он медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу. Потом опустил ноги на холодный пол и ещё немного посидел, выравнивая дыхание, считая удары сердца, пока оно не успокоилось.