Карьер

— Садись, садись, — засуетилась мать. — Сейчас чай налью.

Все сели за стол. На нём стояли хлеб, варёная картошка, банка солений и большой эмалированный чайник со сколотой эмалью. С виду — самое обычное семейное утро. Но в доме чувствовалось напряжение, будто перед грозой.

Игорь намазал хлеб маслом, откусил и спокойно сказал:

— Я вчера по городу прошёлся. Честно говоря, не узнал его. Магазин заколочен. Парикмахерская закрыта. У нового магазина какие-то парни стоят, курят, на всех смотрят. Над заводом тишина. Гудка нет. Я думал, к смене завоет, как раньше, а там пусто.

За столом сразу стало тихо. Виктор перестал жевать и уставился в кружку. Мать опустила глаза и стала разглаживать на коленях край фартука. Оксана крепче сжала кружку, так что побелели пальцы.

Будто он задел что-то больное.

— Что замолчали? — Игорь посмотрел на всех по очереди. — Я ведь не чужой.

— Да что тут рассказывать, — пробормотал Виктор. — Живём как живём. Время такое.

Игорь сразу заметил, как они говорят. Обрывками, намёками, вполголоса. «Время такое», «сам понимаешь», «известно кто». Никто ничего не называл прямо. Будто за одно лишнее слово можно поплатиться. Так люди начинают говорить там, где давно живут в страхе.

Мать взяла чайник и стала разливать чай. Игорь снова заметил, как дрожат у неё руки. Носик чайника подрагивал, кипяток лился мимо, горячие капли падали на клеёнку и расплывались тёмными пятнами.

— Дай, мам. — Он мягко забрал у неё чайник и сам налил чай — себе, Виктору, Оксане. Потом поставил полную кружку перед матерью и накрыл её холодную дрожащую руку своей. Она замерла и не убрала ладонь.

Эта простая сцена сказала ему больше, чем любые слова. Про страх. Про усталость. Про привычку молчать и терпеть.

— Оксана, ты ведь в больнице работаешь? — спросил Игорь, повернувшись к невестке.

— Фельдшером, — кивнула она. — Уже двадцать лет.

— Тяжело сейчас?

Оксана помолчала, посмотрела на мужа, потом снова на Игоря.

— Тяжело. Лекарств почти нет. Оборудование разваливается, а чинить некому и не на что. — Говорила она скупо, осторожно, будто взвешивала каждое слово. — А работы хватает. Везут всякое.

— Что значит всякое?

— Побитых привозят. — Она опустила глаза. — Всё чаще молодых. То подерутся, то… Бывает, совсем тяжёлых везут. Парни травятся всякой дрянью. Раньше такого не было, а теперь чуть не каждую неделю кто-нибудь.

— Чем травятся?

— Сам понимаешь, чем, — тихо вставил Виктор и снова замолчал.

Игорь заметил, как Виктор и Оксана переглянулись — быстро, тревожно. Будто без слов решали, что можно сказать, а что нет. Между ними был общий страх и какая-то общая тайна. Игорь понял, что брат старается защитить не только мать, но и жену, и весь дом — даже от его собственных вопросов.

У Игоря так и вертелся на языке главный вопрос: «Кто вас тут всех держит в страхе?» Он чувствовал, что за столом этого вопроса ждут и одновременно боятся. Что каждый здесь скорее промолчит, чем скажет лишнее. То, о чём раньше говорили прямо, теперь стало запретным.

Он уже открыл рот, чтобы всё-таки спросить, но в этот момент с улицы донёсся ровный гул мотора.

По улице медленно ехала дорогая чёрная машина с тонированными стёклами. Она поравнялась с домом, притормозила, несколько секунд постояла у калитки, будто присматриваясь, и только потом поехала дальше.

За столом всё замерло.

Виктор побледнел, у него свело скулы. Оксана быстро перекрестилась под столом. Мать приподнялась, дрожащей рукой дотянулась до занавески и задёрнула её плотнее, отгораживаясь от окна.

Игорь не шелохнулся. Только проводил машину взглядом, машинально отметив про себя всё: и номера, и силуэт, и манеру двигаться.

Когда шум мотора затих в конце улицы, в доме ещё долго стояла тишина.

— Кто это был? — тихо спросил Игорь.

Никто не ответил. Мать снова села и взяла кружку обеими руками.

Игорь всё понял и больше не стал спрашивать. Теперь и так было ясно: в родном доме люди разучились говорить правду вслух. И этот страх, из-за которого крестятся украдкой и среди бела дня занавешивают окна, пришёл не сам по себе. Его принёс кто-то. Кто-то, кто ездит по улице в чёрной машине с тонированными стёклами.

Игорь молча допил остывший чай.

«Ничего, — подумал он, глядя на дрожащие руки матери, на сжатые губы брата, на испуганное лицо Оксаны. — Я верну вам право говорить вслух. Чего бы это ни стоило».

А вслух сказал только:

— Спасибо, мам. Очень вкусно.

И встал из-за стола.

Глава 6. Где Марина

Утром Игорь помогал матери во дворе: поправлял завалившийся столб у грядки, заново натягивал бельевую верёвку. Антонина Павловна возилась рядом, протирала снаружи подоконник. Работали молча, по-домашнему, и в этой тишине Игорь наконец решился спросить о том, о чём думал со вчерашнего дня.

— Мам, — сказал он, не отрываясь от работы. — А Марина Соловьёва как? Ну, с нашей улицы. Жива? Замужем?

Мать замерла с тряпкой в руке. Помолчала. Потом отвернулась и снова принялась тереть подоконник, хотя тот и так уже блестел.

— Не надо бы тебе, сынок, прошлое ворошить, — тихо сказала она. — Что было, то прошло. Нам и своих забот хватает.

— Я не ворошу. Я спрашиваю.

— Не знаю я про неё, — резко ответила Антонина Павловна.

Но по тому, как дрогнул у неё голос, Игорь сразу понял: знает. И это короткое молчание сказало ему больше, чем любой прямой ответ. За материнской уклончивостью стояла чужая беда.

Он вытер руки, накинул куртку.

— Пройдусь, мам.

Она ничего не сказала, только посмотрела ему вслед с тревогой.

Игорь пошёл на другой конец города — к дому, который помнил до мелочей, до каждой доски в заборе. Ноги сами вели знакомой дорогой: мимо школы с облупленным крыльцом, мимо колонки, мимо палисадника, где он когда-то ждал Марину после уроков. С каждым шагом в груди поднималось что-то тёплое и тревожное одновременно.

Дом Соловьёвых он узнал сразу — и в то же время не узнал. Забор перекосился, штакетник местами выпал. Одно окно было выбито и заткнуто тряпьём с картонкой. Во дворе по пояс стоял бурьян, тропинка к крыльцу почти исчезла. Дом смотрел на улицу пусто и слепо — нежилой, заброшенный.

Игорь остановился у калитки. Постучать он почему-то не решался. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

Из-за соседнего плетня показалась грузная пожилая женщина с тяпкой в руках. Прищурилась, всмотрелась и вдруг охнула, прижав ладонь к груди.

— Господи... Игорь? Завьялов младший? Вернулся?

— Вернулся, тёть Зин. — Он узнал соседку. — Здравствуйте.

— Живой, слава богу. — Она тут же насторожилась, оглянулась по сторонам и заговорила тише. — А ты чего тут стоишь?

— Марину ищу. Она дома?

Лицо у женщины сразу изменилось — стало и жалостливым, и закрытым.

— Ох, сынок... — Она покачала головой и отвела глаза. — Лучше бы тебе её не искать.

— Почему?

— Лучше не надо, — повторила она, поджав губы. — Нет её здесь давно. Сам видишь, дом пустой.

— Где она, тёть Зин? — Игорь шагнул ближе. — Скажите прямо.

Соседка только покачала головой. В её жалости было что-то тяжёлое, стыдное и страшное — то, о чём она не хотела или боялась говорить.

— Не моё это дело, Игорёша. И ты не спрашивай. Уходи отсюда, парень. Не то сейчас место и, не то время. — Она вдруг заторопилась, попятилась к своему крыльцу, торопливо перекрестилась. — Прости. Ничего я не знаю.

И захлопнула за собой дверь. Щёлкнул крючок.

Игорь остался один посреди заросшего двора, в звенящей тишине. Эта захлопнувшаяся дверь сказала ему больше любых слов.

Он подошёл к окну дома Соловьёвых — к тому, что не было забито, — и заглянул внутрь через грязное стекло.

В доме царил разгром. Перевёрнутый стул. По полу разбросаны пустые бутылки — много, целая россыпь. Грязные тряпки, осколки посуды. Стол, заваленный мусором и хламом. А на подоконнике, под толстым слоем пыли, стояла знакомая фарфоровая балеринка — та самая, которой Марина когда-то так гордилась и показывала ему ещё девчонкой. Теперь фигурка смотрела на него мёртвым пыльным взглядом.

Игорь отошёл от окна. На душе стало тяжело.

На обратном пути, уже у самого поворота, он увидел знакомое лицо — Кольку Гущина, с которым когда-то гоняли мяч на пустыре. Только это был уже не тот Колька, а опустившийся, опухший мужик с дрожащими руками и в драной куртке. Он сидел на корточках у забора и тянул окурок.

— Колян? — остановился Игорь.

Тот поднял мутные глаза, всмотрелся.

— О-о... Завьял. Игорёк. — Он криво усмехнулся, показав гнилые зубы. — Вернулся, значит. А я думал, врут.

— Вернулся. — Игорь присел рядом. — Слушай, Колян. Марину Соловьёву помнишь? Где она? Никто ничего толком не говорит.

Гущин сразу засуетился, забегал глазами, облизнул губы.

— Марину... Маринку... — Он закашлялся. — Закурить есть нормальное? А то этот бычок уже...

Игорь молча достал пачку и протянул ему. Гущин жадно вытащил сразу две сигареты, одну сунул за ухо.

— Маринка-то... — Он понизил голос, наклонился ближе, пахнул перегаром. — Маринка теперь... того. По рукам пошла, Игорёк. Не та уже. На игле сидит, понял? Совсем скатилась. — Он сплюнул. — Ищи её у старого клуба. Там они все теперь трутся, конченые. Если жива ещё.

Каждое слово било как пощёчина. Игорь поднялся и молча сунул Гущину всю пачку.

— Спасибо, Колян.

— Да не лез бы ты туда! — крикнул тот ему вслед. — Пропадёшь!

Игорь шёл по улице, и кулаки сами собой сжимались. Внутри поднималась тяжёлая, тёмная злость. Светлый образ из памяти — Марина в платье, машет ему с моста — никак не вязался с этими грязными словами. Он отталкивал от себя самое страшное, но уже понимал: девушка, которую он когда-то любил, попала в ту же беду, что душила весь город. Её затянуло в ту же воронку.

Он остановился посреди пустой улицы и несколько секунд просто стоял, переводя дыхание.

Решение пришло сразу — твёрдое, без колебаний. Он найдёт её. Какой бы она ни стала. Не будет судить, не станет спрашивать, как всё до этого дошло. Просто вытащит.

Игорь развернулся и пошёл к окраине, туда, где среди пустырей доживал свой век старый Дом культуры. Прошлое звало его на тот край города. И он шёл ему навстречу, уже догадываясь, что увидит, и всё равно не сворачивал.

Глава 7. Тень на скамейке

Дорога к старому Дому культуры заросла травой. Фонари вдоль неё давно не горели: где-то остались только голые столбы, а где-то не было уже и их. В воздухе стояла сырая, глухая тоска запустения, словно сюда уже много лет никто не заходил.

Игорь шёл и с каждым шагом всё яснее узнавал это место. Когда-то они бегали сюда мальчишками в кино, по субботам здесь были танцы, здесь он впервые взял Марину за руку. А теперь впереди темнело мёртвое здание с пустыми проёмами выбитых окон. От нехорошего предчувствия у него сжалось сердце.

Дом культуры был мёртв. Облупленный фасад, осыпавшаяся лепнина, сорванная вывеска — на бетоне остались только следы от букв. Колонны у входа были исписаны матерщиной, под ногами хрустело битое стекло, валялись шприцы. То, что когда-то было гордостью города, превратилось в притон и свалку.

Игорь медленно обошёл здание, внимательно оглядывая всё вокруг.

В тени у глухой стены, на перекошенной скамейке, он заметил сгорбленную женскую фигуру. Она сидела неподвижно, обхватив руками колени, в драной куртке, накинутой на плечи. Что-то в наклоне головы, в очертании плеч заставило его замедлить шаг и затаить дыхание.

Он подошёл ближе.

Марина.

От той красавицы, которую он помнил, почти ничего не осталось. Щёки ввалились, кожа стала серой, болезненной. Волосы спутались, давно не мытые. Худые руки мелко дрожали даже в покое. Игорь остановился, не в силах сразу заговорить. В горле встал тяжёлый ком.

Марина медленно подняла голову.

Её взгляд был пустым, блуждающим, ни на чём не задерживался. Зрачки расширены, глаза мутные, безжизненные. Она смотрела сквозь Игоря, будто не видела его, будто весь мир для неё стал далёким и расплывчатым. От этого взгляда ему стало холодно внутри сильнее, чем от любой увиденной раны.

Игорь осторожно присел перед ней на корточки.

— Марина, — тихо позвал он. Голос дрогнул, и он сам себя не узнал. — Марина, это я.

Она вздрогнула. В её мутных глазах на секунду мелькнуло что-то живое — то ли узнавание, то ли слабый отголосок прошлого, — и тут же исчезло.

— Марин. Посмотри на меня. Это Игорь. Завьялов.

Её губы шевельнулись. С трудом, будто забыв, как говорить, она прошептала:

— Игорёк?..

Она словно вытаскивала это имя из самой глубины памяти. На разбитых губах появилась кривая, жалкая улыбка. И на одно мгновение в её измученном лице проступило что-то от той девушки, которая когда-то махала ему с моста, — той самой, которую он помнил все эти семь лет.

— Я, Марин. Я вернулся.

— Вернулся... — повторила она, и улыбка тут же расплылась. — А я... я тут. Давно уже тут.

Игорь посмотрел на её руки — и сжал зубы. Рукава куртки сползли, открыв запястья. Кожа была вся в синяках, бледная до синевы. На сгибах локтей — следы уколов, и старые, и совсем свежие. На скуле расплывался жёлтый синяк, оставленный чужой рукой. Рядом на скамейке лежали пустой пузырёк и смятая пачка сигарет.

Всё сразу стало ясно. Та самая правда, от которой он всю дорогу пытался отмахнуться, встала перед ним во весь рост.

— Пойдём отсюда, Марин, — мягко сказал он. — Здесь холодно.

— Куда?.. — Она мотнула головой и отстранилась. — Мне нельзя... Они придут... Мне ждать надо.

— Кого ждать?

Она не ответила. Только ещё сильнее сжалась.

В этот момент из-за угла клуба вышли двое — те самые наглые парни, которых Игорь уже видел у магазина. Кожаные куртки, сытые морды, уверенные движения. Один сразу заметил его и сбавил шаг.

— О, смотри-ка. К нашей Маринке кавалер заявился, — протянул он с ухмылкой. Потом окликнул её по кличке, как будто она была вещью: — Эй, Колотая, ты чего расселась? А это кто с тобой?

Второй лениво кивнул Игорю:

— Слышь, мужик. Иди отсюда. Тут всё занято. Не твоё дело.

В их голосах была привычная уверенность людей, которые давно привыкли, что им никто не перечит. Что любой отведёт глаза, отступит и уйдёт.

Игорь медленно выпрямился. Встал так, чтобы закрыть Марину собой, — спокойно, без резких движений, не сводя глаз с этих двоих. Он молчал. Просто смотрел.

Парни переглянулись. Что-то в его взгляде, в том, как он стоял — вроде бы спокойно, но тяжело и уверенно, — заставило их насторожиться. Сопротивление было им непривычно. Они привыкли, что пары слов хватает, чтобы люди съёжились и отошли.

— Ты глухой? — начал первый, но уже без прежней наглости. — Тебе сказали...— Она уйдёт со мной, — ровно сказал Игорь. — А вы идите своей дорогой.

Это не прозвучало ни как угроза, ни как вызов. Просто как что-то уже решённое.

Парни замялись. Один сплюнул себе под ноги, второй дёрнул его за рукав — мол, не сейчас. Чужак был незнакомый, непонятный, а лезть в драку вслепую они, видно, не любили.

— Ну смотри, — бросил первый, отступая. — Герой, значит. Город маленький. Ещё увидимся.

Они ушли за угол, всё ещё оглядываясь.

Игорь снова наклонился к Марине и осторожно взял её под руку.

— Вставай, Марин. Пойдём. Я отведу тебя домой.

— У меня нет дома, — еле слышно сказала она.

— Есть. Теперь есть. Поднимайся.

Она встала тяжело, повисая на его руке, лёгкая и сломанная, как птица с перебитым крылом. Игорь медленно повёл её прочь от мёртвого клуба, поддерживая на каждом шагу.

И пока они шли, он ясно понимал всем своим существом: только что он без слов объявил войну тем, кто довёл её до этого состояния. И отступать уже было поздно.

Впрочем, он и не собирался.

Глава 8. Карьер

Дорогу к карьеру разбили тяжёлые самосвалы: сплошные колеи, ямы по щиколотку, обочины завалены щебнем и битым кирпичом. Игорь шёл настороженно, собранно — как идут по чужой территории, где в любой момент может случиться что-то плохое.

У ворот он остановился и огляделся.

Половина техники стояла без движения. Краны замерли с опущенными стрелами. Конвейер полз еле-еле, будто через силу. Цеха, которые раньше должны были грохотать и жить, теперь едва шевелились. Завод, кормивший весь город, напоминал тяжело больного, из которого медленно вытягивают последние силы.

Пройдя через проходную, Игорь стал узнавать знакомые лица. Вон Петрович, с которым когда-то работал в одной смене отчим. Вон братья Сёмины, с которыми они гоняли мяч на пустыре. Все постарели, осунулись, сгорбились. Кто-то сухо кивнул ему, кто-то отвёл глаза, будто не заметил.

— Здорово, мужики, — сказал Игорь, подходя к курилке, где двое рабочих курили дешёвые сигареты.

— Здорово, — буркнул один, не поднимая головы.

— Как тут у вас? Работа есть?

— Есть понемногу, — ответил второй, быстро взглянув на него искоса. — Ты сам-то зачем пришёл?

— Я свой. Завьялов. Брат Виктора.

— Знаем, чей. — Первый затоптал окурок и сразу заторопился. — Ладно, нам пора. Дел полно.

Они ушли, не оглядываясь. Игорь проводил их взглядом. Так ведут себя люди, которые боятся сказать лишнее. Страх здесь, похоже, въелся в воздух не хуже каменной пыли.

Он пошёл дальше и стал замечать то, что выбивалось из привычной заводской жизни. Новый шлагбаум у въезда — свежевыкрашенный, слишком аккуратный на фоне всей этой разрухи. Чужие охранники в одинаковых тёмных куртках. Дорогая иномарка у конторы. Эти люди держались так, будто были здесь хозяевами, а настоящие рабочие проходили мимо них как чужие на собственной земле.

В прокуренной будке Игорь подсел к пожилому слесарю в замасленной телогрейке. Достал пачку сигарет и протянул.

— Угощайтесь.

Старик посмотрел на него, повертел сигарету в пальцах, прикурил.

— Спасибо. — Затянулся, внимательно оглядел Игоря. — Ты ведь сын Антонины, младший. Вернулся, значит.

— Вернулся. Скажите, отец, почему завод еле живой? Раньше ведь весь гремел.

Слесарь помолчал, оглянулся через плечо — не стоит ли кто рядом.

— Гремел, — тихо сказал он. — А теперь зарплаты режут, смены сокращают. Половину людей вообще по домам разогнали. — Он понизил голос ещё сильнее. — А кто начинает возмущаться, тех быстро утихомиривают. Был у нас один такой, шумел, права качал... Потом в больнице полежал и сразу присмирел.

— Кто утихомиривает?

Старик не ответил. Только коротко кивнул в сторону конторы, возле которой стояла иномарка, и сразу замолчал, будто понял, что сказал лишнее. Снова затянулся и уставился в пол.

— Ты бы, парень, лучше шёл отсюда. Мало ли что.

Игорь не стал давить. Поднялся и кивнул:

— Спасибо.

Проходя мимо склада, он заметил мужчину с перебинтованной головой и подвязанной рукой. Тот неловко возился у штабеля ящиков, морщась от боли.

— Помочь? — спросил Игорь, придерживая ящик, который начал съезжать.

— Сам справлюсь. — Мужик посмотрел на него настороженно.

— Что с рукой?

— Оступился. Неудачно упал. — Он криво усмехнулся и отвернулся.

Игорь ничего не сказал. Он хорошо знал, как выглядят разные травмы. Так не падают. Этого человека били. Били умело и расчётливо — так, чтобы надолго запомнил. Похоже, завод стал местом, где молча ломают тех, кто не хочет сгибаться.

Потом он нашёл участок, где работала бригада брата. Виктор стоял у транспортёра и что-то объяснял рабочим. Но и тут всё было не так, как должно быть. Люди работали молча, угрюмо, без обычных шуток, без переклички, без привычной ругани. Только лязг металла и тяжёлый шум моторов. На лицах — та же задавленная злость, которую Игорь уже видел у Виктора дома. Эти люди держались из последних сил. Достаточно было одной искры, чтобы всё внутри у них вспыхнуло.

Виктор заметил брата, нахмурился и едва заметно мотнул головой: мол, не место тебе здесь. Игорь не подошёл, только кивнул издали и пошёл обратно к воротам.

— Эй! — резко окликнули его сзади.

Игорь обернулся. К нему быстрым шагом шёл один из охранников в тёмной куртке — крепкий, с цепким и наглым взглядом.

— Ты кто такой? Чего тут шастаешь, вынюхиваешь?

— По заводу прошёлся. К брату заходил.

— Здесь тебе не проходной двор. — Охранник подошёл почти вплотную, стараясь давить и голосом, и ростом. — Давай на выход. И чтобы я тебя здесь больше не видел.

Говорил он тоном человека, который давно привык чувствовать себя хозяином и не сомневаться, что ему подчинятся.

Игорь спорить не стал. Спокойно развернулся и пошёл к воротам. Но по пути успел внимательно рассмотреть охранника: лицо, рост, осанку, манеру двигаться, то, как тот держит руки. Всё это он машинально отметил и запомнил — как когда-то запоминал чужих на посту.

— Иди давай, — донеслось ему вслед.

Уже за воротами Игорь остановился и ещё раз посмотрел на серую громаду карьера. На замершие краны. На слабый дымок над трубами. На чужую иномарку у конторы.

Теперь всё становилось понятнее. Болезнь, которая душила город, шла отсюда — с этого предприятия, которое кто-то прибрал к рукам и теперь медленно выжимал досуха. И над всем этим висел страх.

Игорь понял: если бить, то бить придётся в самый корень. В того, кто стоит за этой машиной, за этими охранниками, за перебитой рукой рабочего у склада. В того, чьё имя весь город боится произносить вслух.

Он сунул руки в карманы и пошёл прочь от завода.

Картина наконец складывалась. И ничего хорошего в ней не было.

Глава 9. «Хозяева»

На следующее утро Игорь снова пришёл к заводу. Но теперь не затем, чтобы увидеть брата или поговорить с рабочими. Теперь он пришёл наблюдать.

Место он выбрал в стороне — за штабелем бетонных плит, у обочины разбитой дороги. Отсюда проходная была видна как на ладони, а сам он оставался в тени и не бросался в глаза. Старая выучка подсказывала простую вещь: больше всего о враге узнаёшь не тогда, когда идёшь напролом, а когда он тебя не замечает.

Игорь закурил, прислонился к холодному бетону и стал ждать.

У ворот уже крутились чужие. Те самые крепкие, сытые парни в одинаковых тёмных куртках. Они не работали — они надзирали. Один развалился у перил и лениво бросал слова, другой поглядывал по сторонам, сплёвывал, перекатывал во рту спичку. Держались они не как рабочие. В них чувствовалась наглость, уличная развязность, привычка давить. Игорь сразу выделил их из всей заводской толпы — так на войне сразу видишь, кто здесь свой, а кто чужой.

Подошло время смены. Из проходной потянулись люди — усталые, серые от пыли. И тут началось то, от чего у Игоря свело челюсти.

Парни в куртках останавливали выходящих и без всякого стеснения рылись у них в сумках, по карманам, по рабочим курткам. Лезли руками, выворачивали карманы, ощупывали. Мужики терпели молча, опустив головы, не решаясь возразить. Своих же людей, на своём же заводе, обыскивали как воров у тюремных ворот. И, судя по всему, здесь это уже стало обычным делом.

— Чисто. Проходи. Следующий.

Один из этих чужаков отвёл в сторону пожилого рабочего — того самого слесаря, которого Игорь недавно угощал сигаретой. Наклонился к нему, что-то негромко говорил, постукивая пальцем в грудь. Старик побледнел, замялся, потом полез за пазуху и протянул ему смятые купюры.

Игорь стиснул зубы. С людей прямо у проходной собирали дань. Будто они платили за право работать на собственном заводе.

Из будки вышел тот, кто здесь, похоже, был главным. Рослый, тяжёлый, с золотой цепью поверх воротника, с жёстким взглядом исподлобья. Остальные сразу подтянулись, замолчали, стали ловить каждое его слово. Он окинул взглядом территорию, сплюнул под ноги и коротко бросил:

— Этих гоните. Тех двоих — ко мне. И не скалься, работай.

Игорь сразу отметил его. Один из тех, кто держит город в кулаке. Не самый главный, но явно из ближнего круга.

К проходной подъехала чёрная иномарка — та самая, с тонированными стёклами. Из конторы тут же выбежал человек в костюме, кто-то из заводского начальства, и торопливо направился к машине, всем видом показывая угодливость. Игорь видел, как директор наклонился к приоткрытому окну и только кивал, кивал, будто мелкий проситель перед хозяином. Не он отдавал распоряжения — он их выслушивал. И сразу становилось понятно, кто здесь на самом деле распоряжается, а кто лишь изображает власть.

У дальнего корпуса Игорь заметил ещё одну деталь. Там стоял настоящий заводской сторож — старик в выцветшей форменной фуражке, с пустой кобурой на поясе, чисто для вида. Он стоял, отвернувшись и делал вид, будто не замечает ни обысков, ни поборов, ни чёрной машины. Порядок на заводе давно перешёл в руки чужих людей, а тому, кто по должности должен был за ним следить, оставалось только не высовываться.