Карьер

Он подавал ей воду. Менял мокрые тряпки на лбу. Говорил спокойно и ровно, делая всё немногое, что было в его силах.

— Пей. Понемногу.

— Не хочу.

— Пей, Марина.

К ночи ломка вошла в полную силу. Марину рвало над тазом, её трясло крупной дрожью, всё тело покрывал липкий пот. Кожа шла мурашками, она то сжималась в комок на кровати, то снова металась, не находя себе места. Игорь только стискивал зубы. Смотреть на это было страшнее, чем на многие раны: человек горел изнутри, прямо у него на глазах, а он ничем не мог погасить этот огонь. Только сидеть рядом и не отступать.

В бреду Марина то умоляла, то проклинала его.

— Достань... — шептала она пересохшими губами. — Игорёк, ну достань хоть чуть-чуть... я умру... слышишь? Я сейчас умру...

— Не умрёшь.

— Будь ты проклят! — Она вдруг кинулась на него, заколотила слабыми кулаками в грудь. — Ненавижу! Мучитель! Тебя бы так! Тебя бы на моё место!

Он принимал и мольбы, и проклятия молча. Не отстранялся, не спорил. Только перехватывал её руки, чтобы она не поранилась, и держал. Он знал: уступить сейчас — значит погубить её. Не сразу, но наверняка.

— Я тебе всё отдам, — снова заскулила она, обмякнув. — Всё... только маленький... один укол...

— Тихо, Марин. Я рядом.

А под утро, в самом тяжёлом бреду, сквозь боль и грязь вдруг начало проступать что-то другое.

— Мост... — забормотала она, глядя мимо него — будто в потолок, а будто в прошлое. — Помнишь мост? Ты уезжал... я платье надела, светлое... я тебе махала... Игорёк, ты вернулся? Правда вернулся?

Эти слова ударили его сильнее любых проклятий. Сквозь измученное, чужое лицо вдруг проступила та самая девушка, которую он помнил все эти семь лет. Та, что стояла на мосту. У него внутри всё сжалось, и вместе с этим пришли силы — упрямые, жёсткие, не дающие сдаться.

— Вернулся, Марин, — тихо сказал он, наклоняясь к ней. — Я здесь. Держись. Слышишь? Держись за меня.

На второй день Игорь понял, что один не справится. Позвал Оксану.

Она вошла тихо, без лишних слов. Принесла всё, что нашлось из лекарств, поставила капельницу, уверенно нашла вену на иссохшей руке. Обтёрла Марину влажным полотенцем, переодела в сухое, напоила каким-то горьким отваром.

— Подержи ей голову, — сказала она Игорю. — Вот так. Не дёргай.

Женские руки делали то, чего он сам не умел. Игорь смотрел, как Оксана возится с Мариной — без брезгливости, без лишней жалости, спокойно, по-деловому и с тем особым женским состраданием, которое сильнее многих слов. И между этими двумя женщинами — одной измученной, другой сильной — протянулась первая тонкая ниточка участия. В доме стало ещё на одного человека больше, кто был готов бороться за чужую беду как за свою.

— Выживет? — тихо спросил Игорь, когда они ненадолго вышли в сени перевести дух.

— Если эту ночь выдержит — выживет, — так же тихо ответила Оксана. — Организм ещё молодой, должен справиться. Только бы душу не сломать. А это уже твоя забота, Игорь.

К концу самой тяжёлой ночи буря в теле Марины начала понемногу утихать. Дрожь стала слабее, дыхание выровнялось, метания прекратились. Она затихла, обмякла и провалилась в тяжёлый, но настоящий сон — не в забытьё и не в горячечный бред, а в сон. Игорь сидел рядом, осунувшийся, серый от усталости, и слушал, как она дышит. Ровно. Живо.

Самое страшное осталось позади — он это чувствовал. Впереди ещё была долгая дорога: недели, месяцы, возможные срывы, тоска, слабость. Но из пропасти, из той самой ямы у барака он её уже вытащил.

Под утро Марина очнулась.

Она открыла глаза — измученная, опустошённая, выжатая до дна. Но взгляд у неё был уже другим. Чистым. Ясным. Без той мутной пелены, без блуждающего тумана, который Игорь видел в её глазах всё последнее время. Она медленно оглядела комнату. Посмотрела на Оксану, задремавшую на стуле у окна. На свет, пробивавшийся сквозь занавеску. На него.

И в её взгляде было что-то такое, словно человек только что вернулся с того света.

— Игорёк, — едва слышно прошептала она. — Я живая?

— Живая, — ответил он, и голос у него дрогнул. — Живая, Марин.

На её измученном лице едва заметно проступил слабый, дрожащий отблеск прежней жизни. Той самой, ради которой стоило просидеть у этой двери трое суток, выслушать все проклятия, выдержать все мольбы и не отступить.

Игорь смотрел на неё и понимал: одну битву он выиграл. Личную, свою. И эта победа — над чужой бедой, над отравой, над собственной слабостью — давала ему силы для всего, что ещё было впереди.

Глава 18. Долговая тетрадь

Марина после ломки лежала в дальней комнате — тихая, слабая, но живая. А Игорь без дела не сидел. Слова брата о кабальных долгах, в которые загнали чуть ли не полгорода, не выходили у него из головы ни днём, ни ночью. Он понимал: чтобы разобраться, как именно Север держит людей на крючке, нужно увидеть всё своими глазами — расписки, проценты, фамилии, суммы. Пока это только разговоры, до сути не докопаешься. А словами такого врага не возьмёшь.

Начать он решил с самого близкого — с дел собственной семьи.

Дождавшись, пока Виктор уйдёт на смену, Игорь сел разбирать домашние бумаги. Повод был вполне понятный: мать просила поискать старые справки на лечение, чтобы везти их в область. Он перебирал ящик стола, папки с пожелтевшими квитанциями, потёртые конверты, перевязанные нитками. Руки сами, по старой армейской привычке, раскладывали всё по порядку: отдельно платёжки, отдельно справки, отдельно письма. Но взгляд всё время цеплялся за то, что выбивалось из обычного домашнего хлама.

На самом дне ящика, под старыми газетами и квитанциями, пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Игорь достал затёртую тетрадь в клеёнчатой обложке, перетянутую аптечной резинкой. Спрятана она была явно не случайно — так, чтобы лишний раз не попадалась на глаза, и чужой человек на неё не наткнулся. У Игоря сразу сработало чутьё. Он понял: вот оно.

Он сел у окна, поближе к свету, снял резинку и открыл тетрадь.

Страницы были исписаны рукой Виктора — мелко, плотно, как пишут люди, которые привыкли экономить бумагу. Даты, суммы, столбики цифр, короткие пометки на полях. Сначала Игорь не сразу понял, как всё устроено: записи шли не подряд, местами с пропусками, с какими-то условными значками. Но чем внимательнее он вчитывался, тем сильнее у него холодело внутри.

Это был учёт долга.

Виктор записывал, сколько взял, сколько отдал и сколько «набежало» сверху. И именно в этой последней графе скрывалось самое страшное. Игорь вёл пальцем по строчкам и видел одну и ту же картину: долг не уменьшался. Наоборот — рос. Медленно, но неотвратимо, месяц за месяцем. Как петля, которая затягивается всё сильнее, сколько бы человек ни бился.

Он быстро прикинул проценты в уме — и не поверил. Тогда пересчитал ещё раз, уже столбиком, прямо на полях старой газеты. Получалось что-то чудовищное. За небольшой заём — тот самый, который Виктор когда-то взял на лечение матери, чтобы отвезти её к нормальным врачам, — брат уже отдал вдвое больше первоначальной суммы. И всё равно, по этим записям, оставался должен ещё больше, чем взял в самом начале.

— Это как вообще?.. — тихо проговорил Игорь, не отрывая взгляда от цифр.

Проценты были рассчитаны так, что расплатиться было невозможно в принципе. Сколько ни плати — долг всё равно продолжает расти. Это была не помощь человеку в беде. Это была ловушка. Человека специально затягивали глубже и глубже, чтобы он работал до изнеможения и всё равно оставался должен. Не цепь на ногах, а расписка в кармане — но смысл тот же.

Игорь листнул дальше — и наткнулся на то, чего совсем не ожидал.

На последних страницах Виктор записывал не только своё. Там были и чужие долги: фамилии, клички, суммы. Соседи, мужики из бригады, знакомые с улицы. Видно, как бригадир, он понемногу собирал сведения и о других — кто у кого занял, сколько должен, под какой процент.

Игорь всматривался в этот список и узнавал людей. Вот Кравцов — тот самый отец невесты со свадьбы, который дрожащими руками передавал деньги бандитам. Вот пожилой слесарь из заводской курилки, с которым он как-то делил сигарету. Вот фамилия одной из женщин от водоколонки. За каждой строчкой стоял живой человек, которого медленно душили долгами.

Картина, которую Игорь всё это время складывал по кусочкам, вдруг стала ясной и страшной. Вот чем на самом деле держали Гранитный. Не только страхом и силой. Бумагами. Цифрами. Долгами.

Он стал ещё внимательнее читать пометки на полях. И там нашлось кое-что важнее самих фамилий. Виктор записывал не только суммы, но и через кого передаются деньги, кому их несут, кто выписывает проценты. Среди этих коротких заметок мелькали знакомые приметы людей из конторы. Была даже короткая запись про какой-то автосервис — похоже, именно туда стекались платежи.

Теперь стало ясно: тетрадь — это не просто личный учёт беды. Это настоящая ниточка, тонкая, но вполне реальная, ведущая к самому сердцу денежной машины Севера.

В этот момент за окном послышался знакомый рокот мотора. Виктор вернулся со смены раньше обычного.

Игорь не стал прятать тетрадь. Он остался сидеть у окна, держа её на коленях, и стал ждать.

Виктор вошёл в дом, увидел в руках брата клеёнчатую обложку — и сразу побледнел. На осунувшемся лице сначала мелькнул испуг, а потом почти сразу — злость.

— Где ты это взял? — Он шагнул вперёд и протянул руку. — Дай сюда. Это не твоё.

— Сядь, Вить.

— Дай сюда, я сказал! — Виктор рванулся к тетради. — Кто тебе вообще позволил в моих бумагах рыться?

Но Игорь не отдал. Он спокойно положил тетрадь на стол и накрыл её ладонью.

— Сядь, — повторил он ровно, не повышая голоса. — И объясни мне всё до конца.

Виктор несколько секунд стоял, тяжело дыша и сжимая кулаки. Потом будто сдулся. Отодвинул табурет, тяжело сел, провёл здоровой рукой по лицу.

— А что тут объяснять, — глухо сказал он. — Сам, наверное, уже всё понял. Взял на мать. А дальше покатилось.

— Ты уже вдвое больше отдал, — тихо сказал Игорь. — А долг всё растёт.

— Растёт, — с горькой усмешкой подтвердил Виктор. — Он у всех растёт. В этом весь смысл. Ты его никогда не закроешь. Будешь пахать на них до самой смерти.

— А чужие записи зачем? — Игорь кивнул на последние страницы. — Соседи, бригада, знакомые. Зачем ты это собирал?

Виктор опустил взгляд на стол и долго молчал. Потом поднял глаза на брата — и в них уже не было злости. Было что-то другое.

— Сам не знаю, — наконец сказал он. — Записывал и записывал. Наверное, думал, что когда-нибудь это может пригодиться. Что найдётся человек, которому можно будет это показать. Что когда-нибудь за всё это с них спросят. — Он усмехнулся безрадостно. — Глупость, наверное. Сидел, цифры выводил, как мышь в углу. И что с того?

— Это не глупость, Вить, — сказал Игорь.

Теперь он смотрел на потёртую тетрадь уже совсем иначе.

Для тех, кто был загнан в долги, эти страницы были приговором — счётом, который невозможно оплатить. Для Севера — удобной удавкой, наброшенной на полгорода. Но в руках человека, который не боится, такая тетрадь становилась уже не просто бумагой. Она превращалась в оружие. В доказательство.

— Это не глупость, — повторил Игорь. — Ты, сам того не понимая, два года собирал улики. Понимаешь?

Виктор посмотрел на него с недоверием.

— Здесь всё есть, — Игорь постучал пальцем по обложке. — Кто, кому и сколько должен. Под какой процент. Через кого идут деньги. Куда всё стекается. Это уже не просто наши с тобой беды. Это след. И он ведёт наверх.

— Ну и что дальше? — мрачно отозвался Виктор. — Кому ты это покажешь? Милиции? Да она сама у него на поводке. Напишешь заявление — оно по дороге исчезнет, а нас потом просто прикопают где-нибудь.

— Не сейчас, — сказал Игорь, снова перетягивая тетрадь резинкой. — Сейчас ещё рано. Но придёт время, когда будет кому это показать. И тогда эта тетрадь будет дороже золота.

Он поднялся и прошёлся по комнате, прикидывая, куда её спрятать. В стол класть уже нельзя — туда явно могли полезть. Нужно было надёжное место, куда чужая рука не доберётся. Теперь он очень хорошо понимал цену этой находке.

Виктор смотрел на брата, и на его усталом лице медленно проступало что-то давно забытое. Это ещё не была надежда. Но уже что-то очень похожее на её слабый, осторожный отблеск.

— Ты правда думаешь?.. — начал он и осёкся.

— Думаю, — твёрдо ответил Игорь. — Только теперь эту тетрадь нужно беречь как зеницу ока. За такие бумаги, Вить, убивают. Поэтому никому ни слова, что она у нас есть. Понял?

Виктор молча кивнул.

Игорь спрятал тетрадь туда, где её не нашли бы даже при обыске. И пока прятал, ясно понимал главное.

Он нащупал не просто петлю, которой душили город. Он нащупал слабое место самого Севера. Потому что вся его власть держалась на деньгах.

Глава 19. Визит «вежливости»

Утро выдалось редким — тихим. Марина понемногу отходила после ломки: сидела на крыльце, кутаясь в мамину кофту, и молча смотрела, как солнце медленно ползёт по двору. Антонина Павловна хлопотала у печи, звенела ухватом. Виктор собирался на смену, в сенях проверял свою замасленную сумку с инструментами.

Игорь колол дрова. Спокойно, без спешки. Топор с глухим стуком входил в чурбак, раскалывал его надвое, и поленья разлетались по сторонам. Руки делали привычную работу, а сам он, по старой фронтовой привычке, всё время прислушивался к улице: где скрипнула чужая калитка, где залаяла собака, где проехала машина — и не та ли это машина.

Снаружи всё выглядело мирно. Но внутри у него оставалось напряжение. Он чувствовал: это затишье ненадолго. По городу уже поползли слухи — младший Завьялов вернулся, никому не кланяется, суёт нос не в своё дело. Такое просто так не оставляют.

Ответ пришёл среди бела дня.

С улицы донёсся сытый, ровный гул мотора. Знакомый. Та самая чёрная машина с тонированными стёклами, что недавно медленно проползала под их окнами. Только теперь она не проехала мимо, а остановилась прямо у калитки. Демонстративно, не скрываясь.

Антонина Павловна выглянула в окно, сразу побледнела и торопливо перекрестилась. Виктор застыл на пороге, так и не выпустив из руки сумку.

Игорь опустил топор. Не воткнул в чурбак, не бросил — просто опустил вдоль бедра и повернулся к воротам.

Хлопнули дверцы. Скрипнула калитка.

Первым во двор вошёл тот самый человек, которого Игорь уже видел у конторы. Жила. Подтянутый, собранный, с цепким, холодным взглядом. Держался он так, будто уже считал этот двор своим. За ним вошли двое крепких парней в кожанках. Жила лениво оглядел двор — сарай, поленницу, бельё на верёвке, — поправил манжет и неспешно двинулся по дорожке.

Явилась не мелкая шпана. Приехала правая рука Севера.

— Доброе утро, хозяева, — сказал Жила с вежливой, словно приклеенной улыбкой. Голос у него был мягкий, почти ласковый. — Дрова колешь? Хорошее дело. Зима скоро.

Игорь молчал.

— Я ведь по-соседски зашёл, — продолжил Жила, медленно прохаживаясь по двору и поглядывая на окна. — По-доброму, без всякого зла. Как здоровье Антонины Павловны? Слышал, прихворала. — Он сочувственно покачал головой. — Болеть сейчас дорогое удовольствие. Врачи, лекарства, поездки в область... Денег уходит — мама не горюй. Откуда у простой семьи такие деньги, правда?

Каждое его мягкое слово было обёрнуто в холодный расчёт. За этой вежливостью Игорь сразу слышал угрозу — так же ясно, как человек на войне различает мину под слоем хвои.

— Крепкий у вас дом, — Жила постучал костяшками пальцев по столбу навеса. — Хозяйский. Жалко было бы такой потерять.

— Говори прямо, зачем пришёл, — ровно сказал Игорь.

Жила улыбнулся шире, будто только этого и ждал.

— Вот, уже разговор. — Он остановился и заложил руки за спину. — Семье вашей сейчас тяжело. Долги душат — у Виктора, я знаю, набежало прилично. Мать болеет. Завод стоит. Нелегко вам, согласись. Но зачем мучиться? Есть люди понимающие. Продайте свою долю, заводские паи. Вам заплатят по-честному, помогут с лечением. И будете жить спокойно — без долгов и без проблем.

Говорил он почти дружелюбно. Но смысл был прост и ясен: отдайте всё сами, пока это не отобрали силой.

Виктор стоял на крыльце, и Игорь видел, как в нём борются злость и страх. По скулам ходили желваки, перебинтованная рука дрожала. Он слишком хорошо понимал цену таким «предложениям» и прекрасно знал, чем может закончиться отказ.

— Это наше, — глухо начал Виктор, шагнув вперёд. — И никто его...

Но Игорь, даже не оборачиваясь, едва заметно остановил его движением руки. Молчи. Не лезь. Сейчас говорю я.

Виктор осёкся, сжал зубы и остался на месте.

А дальше Игорь сделал то, чего Жила явно не ожидал.

Он спокойно посмотрел ему в глаза и молча, чуть заметно улыбнулся уголком губ. Без страха. Без злости. Без суеты. Это была спокойная, уверенная улыбка человека, которого не удалось ни напугать, ни сбить с толку.

Жила на мгновение потерял ритм. Он, наверное, рассчитывал увидеть страх, торг, оправдания, может быть — вспышку дерзости. На дерзость у него ответ был заготовлен. Но вместо этого наткнулся на спокойствие и внутреннюю силу. На стену, о которую его привычные слова просто не цеплялись. Улыбка у него на лице на секунду дрогнула. Один из парней за спиной неловко переступил с ноги на ногу.

— Ты чего улыбаешься? — прищурился Жила. — Не понял, что ли?

Игорь продолжал молчать.

— Понял, — коротко сказал он наконец. И снова замолчал.

Жила пожевал губами. Улыбка осталась, но в голосе уже проступила сталь.

— Я ведь к тебе по-хорошему, Завьялов. — Он понизил голос, посмотрел на дом и снова на Игоря. — Ты, я смотрю, с войны приехал весь такой гордый, учёный. Только жизнь устроена просто. Мать у тебя совсем слабая, ей бы покой нужен. Жена у брата — фельдшер, всё по тёмным улицам бегает, по вызовам. А у нас в городе всякое бывает. То человек оступится, то под машину попадёт, то ещё что-нибудь. Беда не предупреждает.

Он не угрожал напрямую. Просто бросал тяжёлые намёки — про мать, про Оксану — и внимательно смотрел, как они ложатся.

Игорь выслушал всё, не дрогнув ни единым мускулом. Лицо его оставалось спокойным. Работали только глаза.

Пока Жила говорил, Игорь делал своё дело — тихо и незаметно. Запоминал его лицо, манеру держаться, голос, привычку растягивать слова. Перстень с тёмным камнем на пальце. Номер машины за калиткой. То, как стоят его люди: один справа и чуть впереди — старший из двоих; второй держится немного позади и время от времени посматривает на улицу. Где под куртками угадывается тяжесть. Кто первым потянется, если начнётся драка.

Жила думал, что давит. А сам, не замечая этого, показывал себя во всех деталях. Игорь складывал в память каждое слово и каждый жест — туда же, где уже лежали лица от конторы, от завода, со свадьбы.

— Что молчишь? — спросил Жила, склонив голову набок. — Согласен подумать?

— Я тебя услышал, — ответил Игорь.

И опять ничего больше. Ни согласия, ни отказа. Ни обещаний, ни спора. Только спокойный, тяжёлый взгляд.

Жила ещё немного постоял. Понял, что сегодня не получит ни страха, ни покорности. Стена. Но, по его мнению, он своё сделал: намекнул, припугнул, дал понять, кто здесь хозяин.

— Ну, думайте, — бросил он, поворачиваясь к калитке. — Даю вам время. Подумайте, как следует, по-семейному. И вот ещё что, Завьялов. — Уже у ворот он остановился, обернулся и внимательно, оценивающе посмотрел на Игоря, словно делал для себя какую-то пометку. — Не делай глупостей. Город маленький. Все на виду.

Он сел в машину. Парни быстро забрались следом. Иномарка рванула с места, обдала двор сизым выхлопом и покатила прочь, оставив после себя пыль и тяжёлую, звенящую тишину.

Игорь стоял и смотрел ей вслед, пока звук мотора не исчез за поворотом.

— Чего ты молчал?! — Виктор сорвался с крыльца, подскочил к нему, весь в красных пятнах. — Он же про Оксану, про мать говорил... А ты стоишь и улыбаешься! Надо было...

— Что надо было? — спокойно перебил его Игорь, поворачиваясь. — Устроить драку с тремя у себя во дворе? На глазах у матери? Чтобы завтра ночью дом подожгли?

Виктор осёкся, захлебнулся словами.

— Сядь, Вить. — Игорь наконец воткнул топор в чурбак. — Они приехали посмотреть, кто я такой. Если бы я испугался — дальше давили бы страхом. Если бы полез в драку — списали бы на психа и тут же убрали. А я им не дал ни того, ни другого. Пусть теперь думают.

В кухонном окне белело испуганное лицо матери. На крыльце неподвижно стояла Марина, прижав руки к груди.

Игорь смотрел в конец улицы, где ещё не успела осесть пыль. Первый ход был сделан. Теперь Север знал главное: в городе появился человек, которого нельзя ни купить, ни запугать. А сам Игорь за это короткое утро успел узнать не меньше — лицо врага, его манеру, его слабые места.

— Ничего, — тихо сказал он, больше самому себе. — Познакомимся поближе.

Глава 20. Сдержанность

После визита Жилы по Гранитному быстро поползли слухи. Говорили, что к Завьяловым приезжала сама правая рука Севера, при всех во дворе разговаривала, а младший — ни в какую. Не дрогнул, не сломался, даже слова поперёк не сказал. Стоял себе, колол дрова и только усмехался. Соседи, которые раньше старались лишний раз не смотреть в его сторону, теперь поглядывали на Игоря иначе — не только со страхом, но и с осторожным, недоверчивым интересом. Город начал обсуждать чужака, который не захотел гнуть спину.

А в конторе у Дома культуры, Жила докладывал хозяину.

— Ну? — Север сидел за столом и постукивал пальцами по столешнице. — Что за человек этот Завьялов?

— Странный, — Жила пожал плечами, явно не находя точных слов. — Не боится. Не торгуется. Я ему всё выложил — и про мать, и про жену брата. А он молчит и улыбается. Как будто я с ним о погоде говорю.

— Молчит, значит, — хмуро повторил Север.

— Молчит.

Север ничего не ответил. Люди, которых невозможно сразу прочитать, тревожили его сильнее любых крикунов. Крикуна он понимал. Дерзкого мог быстро сломать. А за этого было не за что зацепиться.

Игорь, в отличие от них, хорошо понимал главное: вся сила таких, как Север, держится на чужом страхе. Они привыкли к двум вещам. Или человек ломается и платит. Или срывается, лезет в драку — и тогда его показательно давят, чтобы остальные видели и боялись. А спокойствие и молчание выбивали у них почву из-под ног. И Игорь решил бить именно в это место: не давать им ни страха, ни повода.

На людях он держался как обычный солдат, вернувшийся домой. Колол дрова, починил покосившийся забор, ходил с вёдрами к колонке, перекидывался с соседями пустыми словами о погоде и об урожае. Не угрожал, не собирал мужчин по углам, не качал права. Со стороны — тихий, безобидный человек, занятый домом и больной матерью. Но за этой внешней простотой работал холодный, точный расчёт человека, умеющего усыплять чужую бдительность.

Север решил проверить его ещё раз. Подослал мелкую шпану — тех самых наглых парней, что крутились у магазина. Игорь возвращался с водой, когда они нагнали его на углу.

— О, смотри, водонос, — один толкнул его плечом, так что из ведра выплеснулась вода. — Куда прёшь, не видишь?

Игорь спокойно поставил вёдра на землю.

— Ты Завьялов, что ли? — второй обошёл его кругом, разглядывая в упор. — А правда, что ты Колотую к себе притащил? Делишься? Она баба ходовая, по рукам ходила.

Он ждал, что Игорь сорвётся. Ему нужна была вспышка. Но Игорь только смотрел на него спокойно, без злости, и молчал.

— Ты что, глухой? — парень подошёл ближе. — Или язык проглотил, как все здесь?

— Вы воду разлили, — негромко сказал Игорь. — Мне за новой идти.

Он поднял вёдра и пошёл дальше. Не отвернулся, как трус, не сжался — просто пошёл по своим делам, будто этих двоих вообще не существовало. Парни остались стоять на месте, переглянулись, сплюнули ему вслед. Уходили они уже растерянными, не понимая, кто перед ними: трус или человек похуже.

Виктор тактику брата не понимал и злился. То требовал, чтобы тот наконец дал отпор, то, наоборот, умолял совсем затихнуть и не дразнить зверя.

— Они тебя за тряпку держат, — раздражённо шипел он вечером на кухне. — Над тобой скоро весь город смеяться начнёт. Дал бы хоть раз кому-нибудь в зубы.

— И что потом, Вить? — спокойно спросил Игорь, нарезая хлеб. — Дам в зубы одному — завтра приедут пятеро. Сарай сожгут. Тебя на заводе изобьют. Им только повод нужен. А я им его не даю.

— Тогда сиди тихо совсем! Чего ты всё ходишь, светишься?

— Совсем затаиться — тоже не выход, — Игорь отложил нож. — Сейчас не время кулаками махать. Сначала надо их вымотать. Пусть не понимают, кто я, чего хочу и чего жду. Надо выиграть время. А сила потом пригодится.