Мир трёх культур: Честь, успех и радость

Используя четыре элемента Рисунка 0.4, можно определить максимальное и минимальное количество культур в мире, как показано на Рисунке 0.5: от 7 000 гипотетических микрокультур (приблизительное число ныне существующих языков в мире) это число может сократиться примерно до 200 мезокультур (приблизительное число наций или идентичностей); далее до восьми макрокультур, основанных на крупнейших мировых философских и религиозных системах. Наконец, они группируются в три гиперкультурных кластера, основанных на противоположных правовых системах исламского и англосаксонского (или общего) права, с традицией римского права между ними. Существуют три правовые системы и три культурных гиперкластера, отвечающих политической, экономической и социальной рациональностям соответственно: культуры чести, достижения и радости.

Правовая и религиозная системы страны оказывают глубокое воздействие на ее развитие, ибо они сохраняют правила игры. Чем жестче и догматичнее правовая и религиозная структура, тем менее благоприятна она для бизнеса и тем труднее достичь экономического роста и развития. С другой стороны, гибкость и прагматизм способствуют бизнесу и развитию.

[РИСУНОК 0.6: Культуры чести, достижения и радости]

Как уже упоминалось, в мире сегодня существуют три правовые системы. Наиболее жесткая, исламская, где Коран является законом; и наиболее гибкая, англосаксонская, или общее право, в котором судьи, опираясь на прецеденты, фактически создают законы посредством своих решений и письменных мнений. Между ними находятся два варианта римской правовой системы, или гражданского права: германская версия, широко используемая в континентальной Европе и Азии, более гибкая; а французская версия, распространенная в бывших европейских колониях (за исключением британских), более догматичная (La Porta, 2008).

Среди мировых обществ существуют восемь основных систем установленных убеждений. Индуизм, христианское православие и ислам фокусируются на уважении, традиции и патриархате (отец, муж, начальник, лидер, вождь) и подчеркивают послушание, принятие, пассивность и жертвенность. Они функциональны для политической рациональности. Иудаизм, конфуцианство и протестантизм передают высокое чувство деятельности (agency), давая индивиду ясное ощущение собственных возможностей. Каждое из этих направлений предлагает индивидам значительные преобразовательные возможности через акцент на учебе и познании (конфуцианство) или тяжелом труде (протестантизм). Иудаизм подчеркивает и то, и другое. Они функциональны для экономической рациональности. Буддизм и католицизм фокусируются на человеческих взаимодействиях, особенно семье и дружбе. Они функциональны для социальной рациональности.

Сочетание права и религии порождает параллельное расположение культурных гиперкультур с противоположной полярностью: одна, культуры достижения, продуктивности и пунктуальности, связана с традицией англосаксонского права; другая, культуры чести, уважения и традиции, созвучна традиции исламского права. Между ними культуры радости и человеческих взаимодействий возникают на пересечении римской правовой системы и католицизма или буддизма, склоняясь в обе стороны, как предполагает Рисунок 0.6.

Культуры чести отдают предпочтение традиции, иерархии, лояльности, дисциплине и послушанию; они ориентированы на политическое взаимодействие, гибкий временной график, приоритет семейных обязанностей над служебными, пренебрежение сбережениями ввиду неопределенности будущего. Культуры достижения ориентированы на продуктивность и достижение целей; они делают акцент на тяжелом труде и пунктуальности, работе, выполненной хорошо и вовремя, сбережениях и бережливости, отложенном вознаграждении, приоритете служебных обязанностей над семейными, раннем отходе ко сну и раннем подъеме, иначе говоря, на экономической жизни. Культуры радости исповедуют ценности, лежащие между двумя крайностями, будучи ориентированы на социальное взаимодействие, семью и друзей, привычку задерживаться в постели и наслаждаться моментом, когда это возможно, иначе говоря, на социальную жизнь. Все три типа культур являются идеальными типами в веберовском смысле; то есть это абстрактные конструкции, которые не соответствуют в точности ни одной реальной стране, а являются гипотетическими приближениями, пытающимися уловить суть, демонстрируемую реальными странами.

Подобно англосаксонской (или общего права) правовой системе, иудаизм, конфуцианство и протестантизм являются функциональными системами внутри культур достижения, тогда как ислам (одновременно религиозная и правовая система), индуизм и христианское православие являются функциональными системами внутри культур чести. Католицизм, буддизм и римская правовая система располагаются где-то между ними как культуры радости. Однако, хотя страны в целом могут быть культурно определены их исторически преобладающими правовыми и религиозными системами, конкретные регионы или группы населения могут попадать в иную культурную зону. Например, в Соединенных Штатах, основанных как протестантская страна общего права, в целом преобладает культура достижения, но сегменты населения глубокого Юга тяготеют к культуре чести, а Западное и Восточное побережья, к культуре радости, в силу их исторических корней, происхождения поселенцев или нынешних условий.

Принадлежность к той или иной культуре имеет последствия для развития, как бы оно ни определялось. Общества чести, как правило, демонстрируют более высокий уровень конформизма по отношению к власти; общества достижения, более высокий уровень экономической эффективности; а общества радости, более высокий уровень счастья. Что считается развитием, исследуется в частях V и VI данной книги.

Как возникли культуры?

Люди эволюционировали, отдавая приоритет доминированию (De Waal, 1982; Wilkinson, 2010, с. 203). Война и завоевание составляли основную рамку как для простых людей, так и для лидеров (Pinker, 2011). Человечество жило под властью политических движущих сил, при которых доминирование стояло на первом месте, а богатство следовало за ним. Я предлагаю назвать такие культуры ориентированными на честь. Эта модель оставалась актуальной от времен примитивных изолированных племен до возвышения великих империй древности (Египет, долина Инда, Персия, Ассирия, Вавилон, Китай, Греция, Рим, Арабский мир), ставших возможными благодаря технологической революции земледелия.

После долгой исторической зимы (европейского Средневековья) Ренессанс, Реформация и Просвещение запустили промышленную революцию. Мир начал отдавать приоритет богатству. Эффективность, конкуренция и рынки стали основной рамкой как для простых людей, так и для лидеров. Человечество начало жить под властью экономических движущих сил, при которых богатство стояло на первом месте, а доминирование следовало за ним. Я предлагаю назвать такие культуры ориентированными на достижение. Таково было настроение, начавшее развиваться в современных империях, от Венеции до Соединенных Штатов, через Испанию, Португалию, Голландию и Францию, достигнув апогея в Англии и наконец в Соединенных Штатах.

После Второй мировой войны в нескольких странах, добившихся мира, политического порядка и богатства, началось новое пробуждение. Материальные потребности были удовлетворены в постиндустриальном мире, и возник постматериализм, с акцентом на человеческие отношения, экологическую устойчивость и расширение прав. Люди постепенно начали ощущать значимость социальных движущих сил, при которых преобладает баланс между крайностями двух предшествующих культур, а богатство следует без доминирования. Я предлагаю назвать такие культуры ориентированными на радость. Таково настроение католических европейских стран. Многие из этих ориентированных на радость элементов присутствуют (непреднамеренно) в колониальных католических странах, а также в социальной философии буддизма (намеренно). Парадоксальным образом такое настроение также укореняется среди постматериалистов Европы, особенно скандинавских стран, в силу их пути развития.

Этот переход от культур чести к культурам достижения и затем к культурам радости возвращает к треугольнику трех измерений, где лишь одно из трех может быть на вершине, а два других подчинены у основания. Так, в культурах чести преобладает политическое измерение, а два других (экономическое и социальное) подчинены; в культурах достижения экономическое измерение венчает вершину; в культурах радости, социальное измерение наверху. Однако за каждое из них приходится платить. Культуры чести могут вести более достойную жизнь ценой материального комфорта; культуры достижения могут жить более материально обеспеченно и комфортно, но достойная жизнь не является приоритетом. Культуры радости сочетают частицу преимуществ и недостатков обеих предшествующих.

Формирование культуры

Как индивиды интернализируют разделяемую систему значений? Глава 7 посвящена обсуждению того, как в процессе естественного взросления люди начинают процесс усвоения и передачи от родителей и семей примерно с 18–24 месяцев до 4–6 лет (Kagan, 1962). Это наиболее формативная стадия аксиологической инфраструктуры индивида, построенная на силе наблюдения, а также механизмах поощрения и наказания. На этой стадии формируются семейная и гендерная идентичность, остающиеся центральными на протяжении всей жизни при нормальном развитии. Еще одним важным фактором является наличие у ребенка братьев и сестер и его место в порядке рождения (Kagan, 2010b).

Второй формативный агент — образование и школа. Эти отношения могут быть формальными, как между учителями и учениками в школе, или неформальными, как между наставником и подопечным или лидером и участниками уличной группы. В обоих случаях давление сверстников усиливает эти эффекты и является определяющим примерно до 11–13 лет. Школьные системы приносят множество преимуществ, начиная с грамотности. Однако в авторитарных обществах обучение, как правило, воспроизводит авторитарную динамику: акцент делается на послушании, дисциплине и механическом заучивании, а критическое мышление и вопросы фактически ограничиваются.

Третий агент, СМИ, вступает в действие вскоре после ослабления школьного влияния, с началом подросткового возраста. Подростки по умолчанию обращаются к СМИ: телевидению, музыке, спорту. Истоки власти медиа можно проследить до изобретения письменности, далее изобретения печатного станка, радио, телевидения и интернета. Примерами крупных социальных изменений, вызванных медиа, являются европейская лютеранская и кальвинистская Реформация XVI века и французское Просвещение XVIII века. К сожалению, в борьбе за более широкую аудиторию сегодня медиа часто эксплуатируют причуды, суеверия и страхи людей, которых стремятся привлечь.

Четвертый агент, религия, набирает вес по мере того, как индивид начинает осознавать, что значит жить в обществе, и формирует новые идентичности на основе своей религиозной группы, этнической принадлежности или страны. Полное воздействие религии на индивида проявляется с наступлением подросткового возраста. Религия обладает большой силой, потому что действует не только напрямую на индивида, но и косвенно, являясь институциональным корнем, фоном и аксиологической рамкой для остальных пяти агентов культурной передачи.

Пятый агент, лидерство (политическое, деловое, интеллектуальное или социальное), также обладает большой силой. Если перемотать вперед еще 8–10 лет и подумать о первой работе или поступлении в университет, мы начнем распознавать модели влияния, аналогичные тем, что действуют в семье или кругу друзей. Для молодых людей, начиная примерно с 15–17 лет, институциональная жизнь начинает заявлять о себе через поведение людей и лидеров, которые мало-помалу задают курс, определяемый решениями, политиками, нормами и институтами. То, что ценят и во что верят лидеры, мощно влияет на поведение индивида, группы и сообщества. Местная, региональная и национальная политика, как высший уровень коллективного действия, функционирует аналогичным образом. Лидер группы, города, региона, отрасли или страны способен вводить или навязывать изменения в своей среде. Однако эти изменения, как правило, эфемерны и лишь в исключительных случаях выходят за пределы срока полномочий лидера или за пределы его географии. Долговечные наследия редки, хотя они существуют: Линкольн в США, реставрация Мэйдзи в Японии, Ататюрк в Турции, Ганди в Индии, Ли Куан Ю в Сингапуре и Мандела в Южной Африке, среди наиболее значимых.

Наконец, шестой агент изменений, закон, также обладает большой силой. По мере углубления в различия между правовыми системами приходишь к пониманию трех основных систем, используемых в мире сегодня: англосаксонское общее право, римское гражданское право и исламское право. Каждая из этих традиций оказывает различное воздействие на развитие стран, которые ее принимают. Чем жестче и догматичнее правовая система, тем труднее стране развиваться; чем она гибче и прагматичнее, тем легче.

Именно через все эти механизмы стимулов и антистимулов, наказания и поощрения, гордости и стыда формируются, закрепляются, изменяются ценности и убеждения и используются для конструирования идентичностей.

Если отвлечься от индивидуального развития и перенести обсуждение на коллективный уровень, появляются другие факторы. В формировании разделяемой системы группы в начальной школе, в своем районе или в группе сверстников давление сверстников играет огромную роль: вписывается ли человек, пользуется ли поддержкой или подвергается травле. Одновременно коллективное поведение группы глубоко определяется тем, что люди коллективно ценят и во что верят, а также положением каждого в группе: наверху, внизу или посередине? Если мы удерживаем фокус на коллективном уровне, мы видим начальную школу, район, город или мегаполис как целое.

Итак, группа не есть перечень индивидов, город не есть перечень групп, а страна не есть перечень городов. Группы, города и страны — это системы индивидов, групп и городов, которые влияют друг на друга и взаимодействуют, создавая культуры и субкультуры.

Что такое развитие и как оно измеряется?

Простое понятие улучшения может быть выражено через самые базовые дихотомии: здоровье предпочтительнее болезни, как жизнь предпочтительнее смерти, благосостояние предпочтительнее бедности, свобода предпочтительнее подчинения (Inglehart, 2004, с. 2). Разумеется, этот перечень можно расширить, включив как минимум представление о том, что пища предпочтительнее голода, справедливость предпочтительнее несправедливости, образование предпочтительнее невежества. Однако понятия прогресса и развития эволюционировали значительно сложнее.

На протяжении тысячелетий общества были по существу статичными, лишенными какой-либо идеи прогресса. Потребовалось 150 000 лет, чтобы население мира выросло от нескольких десятков человек до 250 миллионов, и глобальное население оставалось на этом уровне до XI века нашей эры (Maddison, 2006, с. 30).

На протяжении большей части истории улучшение материальных условий жизни было крайне медленным, почти незаметным, и прогресс цивилизации измерялся доступом к пище. Обильная пища была критически важна для формирования цивилизаций, поскольку она вызывала демографический взрыв, за которым следовала военная и политическая экспансия. Эта мера была столь же верна для древних империй, как и для народов отдаленных островов и затерянных в джунглях сообществ.

Понятие роста и прогресса на самом деле относительно ново: оно зародилось в процессах открытий и экспансии XVI века, расширилось с растущим международным движением капитала и торговли и укоренилось со взрывом технологических и институциональных инноваций XIX века. Фактически вплоть до XVIII века люди в целом ожидали, что останутся в тех же социальных позициях и профессиональных занятиях, что и их родители, и верили, что то же будет и с их детьми. На протяжении тысячелетий уровень благосостояния во всех странах был примерно одинаков: $444 (в международных долларах США 1990 года) на душу населения в 0 году н.э. и $435 в 1000 году н.э., при отклонении между богатейшими и беднейшими странами лишь около 10 % (Maddison, 2006, с. 30). Начиная с XIX века все изменилось.

Идея прогресса начала обретать современный характер в эпоху Просвещения XVIII века, веке Адама Смита (Adam Smith, 1723–1790), и далее развивалась классическими либералами в XIX веке. Джон Стюарт Милль (John Stuart Mill, 1806–1873) и Герберт Спенсер (Herbert Spencer, 1820–1903) полагали, что научный прогресс стимулирует быструю модернизацию как общества, так и экономики, а эта модернизация приведет к общему улучшению материальных условий. Однако в XX веке две мировые войны побудили интеллектуалов пересмотреть представление о линейности прогресса, ведь новые технологии оказались разрушительно деструктивными, и глубже исследовать дополнительную концепцию упадка.

До начала Великой депрессии, в 1929 и 1930 годах, измерение валового внутреннего продукта (ВВП) страны никогда не применялось в экономическом анализе. Лишь после доклада Саймона Кузнеца (Simon Kuznets) Конгрессу США в 1934 году измерение совокупного годового производства страны стало основой глобального финансового анализа. Это было крупным достижением в мировой экономике.

Однако исследователи быстро осознали, что размер экономики, отражаемый ВВП, прежде всего отражает численность населения: как правило, чем больше население, тем выше ВВП. Введение ВВП на душу населения решило эту проблему. Теперь ясно, что даже ВВП на душу населения не дает полной картины. Хотя нефтедобывающие страны Ближнего Востока занимают очень высокие места по ВВП на душу населения, одно только богатство не порождает развития.

Идея о том, что прогресс является более или менее прямым результатом экономического роста, наконец начала меняться после окончания Второй мировой войны, когда среди социологов возобладала концепция более сбалансированного экономического и политического развития. В то время большое значение придавалось идее рыночной экономики, а также идее демократии, как результату устойчивых и скоординированных действий правительств и международных организаций.

Принятие Всеобщей декларации прав человека помогло обозначить идею развития. Новый глобальный экономический порядок, выросший из Бреттон-Вудских соглашений 1944 года, а также создание вскоре после этого Организации Объединенных Наций и Международного банка реконструкции и развития (предшественника нынешнего Всемирного банка и Международного валютного фонда) помогли создать атмосферу для прав человека, хотя их универсальность все еще оспаривается в некоторых странах.

В своих 30 статьях Декларация устанавливает восемь групп основных прав для всех людей: (1) жизнь, свобода и личная неприкосновенность; (2) равенство перед законом; (3) свобода мысли, объединений, мнений, совести и убеждений; (4) участие в управлении государством и избрание лидеров; (5) труд, профсоюзная деятельность, равная оплата и отдых; (6) достойная жизнь; (7) медицинская помощь и социальные услуги; и (8) бесплатное начальное образование.

Какими бы базовыми ни казались эти права, процесс переговоров и утверждения не обошелся без трудностей. Генеральная Ассамблея ООН 10 декабря 1948 года одобрила Декларацию голосами 48 стран при восьми воздержавшихся (Советский Союз, Украинская ССР, Белорусская ССР, Югославия, Польша, Южная Африка, Чехословакия и Саудовская Аравия). Американская ассоциация антропологов поставила под сомнение саму идею Декларации с самого начала, включая обвинения в этноцентризме. Полная универсальность Декларации по-прежнему оспаривается в некоторых странах.

Индийский экономист и нобелевский лауреат Амартья Сен (Amartya Sen) значительно усовершенствовал измерение развития. Его идеи подчеркивают три существенных измерения (экономическое, политическое и социальное), показывающие развитие как постоянный процесс создания новых условий через совокупный эффект роста населения и инноваций и распространения технологий. Рост населения порождает новые проблемы и новые ценности, влияющие на оппозиционные партии, которые, в свою очередь, вносят новые требования в политическую сферу (Sen, 1996, с. 156). Одним из влиятельных воплощений идей Сена сегодня является Индекс человеческого развития ООН (ИЧР, HDI), объединяющий показатели дохода, образования и здоровья. Отсутствие здоровья и образования, утверждает Сен, ограничивает свободу.

Почему прогресс и культура были дискредитированы в Соединенных Штатах?

В академических и политических кругах Соединенных Штатов на протяжении последних пяти десятилетий обсуждение культуры стало токсичным, настоящей боевой гранатой. Отчасти это объяснялось следующим.

Эта сдержанность была наследием жестоких баталий, разразившихся после того, как Дэниел Патрик Мойнихан (Daniel Patrick Moynihan), тогда помощник министра труда в администрации Джонсона, представил идею «культуры бедности» общественности в поразительном докладе 1965 года. Хотя Мойнихан не изобретал этого выражения (оно принадлежит антропологу Оскару Льюису (Oscar Lewis)), его описание городской черной семьи как попавшей в неизбежный «клубок патологии» незамужних матерей и зависимости от пособий было воспринято как приписывание самовоспроизводящихся моральных дефектов чернокожим людям, как будто обвиняя их в собственном несчастье (Cohen, 2010).

Тем не менее сегодня дискуссия вернулась на стол. Фактически журнал Annals of the American Academy of Political and Social Science посвятил специальный выпуск этой теме, в котором прямо заявлялось:

> Новое поколение исследователей культуры часто стремится дистанцироваться от предыдущего, и не без оснований. Прежних ученых неоднократно обвиняли в обвинении жертв за их проблемы, поскольку они, казалось, подразумевали, что люди могли бы перестать быть бедными, изменив свою культуру [...] Современные исследователи редко утверждают, что культура будет воспроизводиться на протяжении нескольких поколений независимо от структурных изменений, и они практически никогда не используют термин «патология». Но новое поколение ученых также концептуализирует культуру существенно иначе. (Small et al, 2010)

В 1960-е годы Соединенные Штаты предприняли более масштабные усилия по помощи латиноамериканским странам в рамках общерегиональной программы после кубинской революции. «Союз ради прогресса» был вдохновлен европейской историей успеха Плана Маршалла и подстегнут опасениями, что кубинская революция может распространиться по всем Америкам. Надежда состояла в том, что к 1970-м годам регион значительно продвинется по пути демократической стабильности и устойчивого экономического роста. Этого не произошло. Почему?

Идея прогресса выросла из французского Просвещения, когда выдающиеся европейские и американские мыслители воодушевились научными достижениями XVI и XVII веков. Они могли предвидеть быструю модернизацию экономики и общества, которая неизбежно принесет общее улучшение. Критические мыслители, включая Томаса Мальтуса (Thomas Malthus), Фридриха Ницше (Friedrich Nietzsche), Освальда Шпенглера (Oswald Spengler), Питирима Сорокина (Pitrim Sorokin), Карла Поппера (Karl Popper) и, прежде всего, две мировые войны XX века, поставили большой вопросительный знак в конце этого линейного идеала из-за разрушительной мощи новых технологий. Идея прогресса как прямого результата экономического роста начала терять силу и трансформироваться в более всеобъемлющую концепцию, учитывающую социальные проблемы: развитие.

Структура книги

Эта книга помогает показать, что Аджемоглу (Acemoglu) и Робинсон (Robinson, 2012) ошибаются в своей книге «Почему нации терпят неудачу», отвергая значимость географии и культуры, но при этом блестяще правы в изложении экстрактивных и инклюзивных институтов. Книга также демонстрирует, что мир не делится лишь на две культуры, как утверждает текущая академическая конвенция: индивидуалистскую и коллективистскую (Fiske, 1991) или материалистскую и постматериалистскую (Inglehart, 1977), что делает категоризацию неполной; и не на примерно 200 культур (по числу национальных государств), что сделало бы предмет неуправляемым для практических целей в бизнесе, межправительственных отношениях, военных операциях или инициативах международных НПО. Даже деление мира на восемь-девять культур (по числу мировых религий и философий) не сделало бы предмет более управляемым. Книга выдвигает идею о том, что мир делится на три культуры: честь, достижение и радость, следуя трем базовым измерениям (политическому, экономическому и социальному, также отраженным в идеях Белла), которые ускоряют или замедляют развитие, улучшают понимание культурных различий и повышают эффективность и успех реальных практических действий. Книга также показывает, что страны не являются культурно монолитными, равно как и индивиды. Реальность сложна, культуры смешиваются и переплетаются. Тем не менее доминирующие тенденции и региональные профили определимы по правовым и религиозным корням. Книга раскрывает, что развитие не линейно и бесконечно (напротив, оно циклично и полно материальных ограничений), и что прогресс и достижение не являются универсальными целями, которые преследуют или должны преследовать все общества (Harrison, 2006). Книга также обсуждает трудную, но важную необходимость для стран на международной сцене достичь здорового баланса между недостатком уверенности в себе у одних и переизбытком высокомерия у других.