Мир трёх культур: Честь, успех и радость

Ось 1. Экономическое измерение: тяжелый труд как награда или наказание (рынок)

Один контраст между протестантами и католиками, особенно привлекший мое внимание, касался трудовой этики, глубоко исследованной Максом Вебером (1905). Меня крайне заинтриговала разница между трудом как вознаграждением и трудом как наказанием в период с XVI по XIX век.

Понятие тяжелого труда, обсуждаемое в «Протестантской этике» Вебера, традиционно было высшей ценностью в культурах достижения (McClelland, 1961), тогда как оно было относительно отсутствующим и в культурах чести, и в культурах радости. Однако важно отметить, что Европа Средневековья имела непростые отношения с тяжелым трудом, и прежде всего с идеей ручного труда. Этот конфликт уходит корнями к эпохе имперского Рима, когда знать и патриции не занимались ручными работами, бывшими уделом слуг и рабов.

Римское презрение к ручному труду продолжалось через века в эпоху европейского феодализма, а затем в великолепной Серениссимо, Венецианской республике, а также во Флоренции, Испании и Португалии, не отражаясь на экономическом успехе благодаря обилию слуг и рабов, а также территориальной экспансии посредством завоеваний. После Протестантской Реформации, однако, Нидерланды, Англия и скандинавские и другие европейские страны стали извлекать экономическую выгоду из протестантской концепции тяжелого труда и порожденных ею институтов. Последствия Черной смерти также внесли свой вклад, породив нехватку рабочей силы.

Влияние протестантской этики не ограничилось этим. Диаметрально противоположные мировоззрения Реформации и Контрреформации были распространены через процесс колонизации, пока не достигли обеих Америк (англо- и латиноамериканской), где сегодня являются исключительными примерами каждого мировоззрения.

Презрение к ручному труду в Португалии и Испании до XVI века не создавало проблемы, поскольку эти страны возложили ручной труд (торговлю, медицину, финансы, сельское хозяйство и т.д.) на евреев и мусульман, которые в конечном счете добились огромного успеха в каждой отрасли. Однако после учреждения испанской инквизиции в 1480 году и изгнания евреев и мусульман в 1492 году проблема ручного труда стала крайне острой (Cantera, 2008).

Усугубляя плачевное положение Испании, настойчивость знати в получении легкого дохода от обложения овец налогами побуждала ее продвигать скотоводство в ущерб земледелию, подавляя производство продовольствия и отечественную промышленность. С годами Испания экспортировала шерсть в Европу и закупала у соседей ткани и продовольствие.

Дела стали еще хуже, когда испанцы одержимо стали следить за чистотой крови (limpieza de sangre), что фактически ставило под запрет многие ремесла. Испанцы не хотели рисковать обвинением в еврейском происхождении, занимаясь работой, обычно ассоциируемой с представителями этой конфессии. С экономической точки зрения последствия были разрушительны: Испания начала импортировать все потребительские товары из Голландии, Франции и Англии, едва расплачиваясь за них добычей драгоценных металлов из Латинской Америки.

Презрение к ручному труду быстро укоренилось среди элит Латинской Америки, нашедших в Новом Свете обилие потенциальных слуг и рабов. В испанских и португальских американских колониях еврейские или мусульманские мигранты время от времени способствовали расцвету микроэкономик. Однако как только их благосостояние становилось заметным, оно уничтожалось, как и в Испании, инквизицией, которая разрушала существующие сети торговли и финансов, а также целые отрасли, способные составить угрозу королевским монополиям.

Знать и духовенство Новой Испании были бенефициарами привилегий, полученных от чрезвычайно сложной системы налогообложения, разорявшей простые и коренные слои населения. Представители элиты уже пребывали в культуре радости, полностью отдалившись от ценностей, которыми дорожили культуры достижения. Для простых же людей ситуация была противоположной: именно их тяжелый труд и жертвы обеспечивали благополучие знати и духовенства.

Один отрывок иудейско-христианской Библии подкрепляет концепцию наказания, которая после Реформации стала трактоваться совершенно по-разному католиками и протестантами. При изгнании из Эдема Адам был осужден «в поте лица добывать хлеб свой». Это было изначальное обоснование, породившее многочисленные поговорки в колониальных католических странах, такие как «работа настолько плоха, что за нее даже платят» или «на Небесах работы нет». В таком свете тяжелый труд явно презираем и должен быть оставлен менее привилегированным членам социальной пирамиды.

Повседневный труд, таким образом, не рассматривался как награда сама по себе, ведущая к вечному спасению: протестантский смысл тяжелого труда отсутствовал в Латинской Америке. Вместо этого он был неизбежным злом. Однако в качестве противовеса столь суровому наказанию католические миссионеры начали широко проповедовать библейскую притчу о верблюде и игольном ушке (легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Божие). Притча чрезвычайно популярна в колониальном католическом мире для оправдания бедности и сопутствующего неприятия накоплений, но относительно неизвестна в католической Европе и не побуждает протестантов избегать сбережений. Спасение для колониальных католиков достигалось через безропотное и смиренное страдание, а не через тяжелый труд и успех.

Если идея тяжелого труда в Испании и Латинской Америке рассматривалась с подозрением и презрением, то идея досуга несла с собой определенную ауру уважения, будь то среди знати или нищих. Фактически в XVII веке в Испании велись грандиозные дебаты и писались страстные трактаты в попытке определить, следует ли поощрять или ограничивать нищенство (Cantera, 2008). При этом не было предела тщеславной показухе и расточительности.

Как тяжелый труд был и остается наказанием для латиноамериканца, так досуг был и остается наградой, в прямом противоречии с протестантской этикой. Гражданам протестантских стран было бы трудно считать досуг добродетелью, потому что всю жизнь их учили ценности деятельности. Они заполняют свое свободное время (отпуска, творческие отпуска, даже пенсию) продуктивными занятиями: стрижкой газона, покраской дома, строительством лодки, посещением курсов или чтением.

Наглядной иллюстрацией идеи труда как наказания служит песня, быстро ставшая хитом по всей Латинской Америке после записи в 1954 году. Песня повествует о жизни в сахарных городках (батеях) Доминиканской Республики тех дней, отражая преобладающие культурные установки. Это было самое знаменитое меренге второй половины XX века: «Негритенок из батея» (El Negrito del Batey).

Нетрудно представить результат усердного труда и бережливости: сберегать, накапливать и капитализировать. Будучи умноженной на масштаб общества, такая индивидуальная дисциплина выстраивает процветающую, преуспевающую экономическую систему. В протестантской Америке предприниматели были двигателями экономики, а государственные чиновники, ведомыми, тогда как в католической Латинской Америке, по крайней мере в XX веке, все было наоборот. Вопрос, напрашивающийся из этого контраста: действительно ли мы имеем дело со сопоставимыми экономическими и политическими системами в двух культурных традициях?

Однако эту концепцию очень трудно измерить напрямую сегодня. Отношение к тяжелому труду отражает, с одной стороны, дефицит или избыток рабочих мест в каждой стране; но также, и, вероятно, более проблематично, это ценность, зародившаяся в докапиталистической Европе XVI века, а не в нынешней позднекапиталистической Европе XXI века.

Тяжелый труд высоко ценится в аграрных и индустриальных обществах, где мускульная сила и усилие необходимы для увеличения производства. По мере перехода экономики к постиндустриальной, сервисной стадии потребность в мускульной силе сокращается, вклад женщин растет, и концепция тяжелого труда начинает уступать место умному труду, способу производить тот же результат, но эффективнее и с меньшими усилиями. Именно поэтому понятие тяжелого труда различается в Европе XVI и XXI веков, или в сельских и столичных районах.

Важнейшим следствием такого восприятия труда является глубокое воздействие на экономику. Высокопроизводительные экономические системы, по-видимому, строятся на двух базовых представлениях протестантских англосаксов: тяжелом труде (как награде) и сбережениях, оба из которых отсутствуют в колониальных католических странах.

Презрение к ручному труду в XVI веке распространилось также на презрение к учебе, поскольку образование было приглашением к преследованию со стороны испанской инквизиции. Если человек не мог предъявить неопровержимых доказательств своей родословной и чистоты крови, связь с миром наук, искусств и словесности считалась крайне подозрительной: она подразумевала нечистоту, что могло повлечь ужасные последствия не только для обвиняемого, но и для всей его семьи. Преследования инквизиции имели и другие последствия: они подтачивали сострадание и порождали крайнее недоверие к окружающим.

Ось 2. Социальное измерение: доверие и недоверие (семья)

Еще одно ключевое проявление колониального католицизма материализуется в понятии кому можно доверять, то есть в радиусе доверия. Эту тему обширно анализировали Фукуяма (Fukuyama, 1995) и Патнэм (Putnam, 2000). Масштаб воздействия радиуса доверия становится очевидным при сравнении культур. На одном полюсе находится протестантская установка с наиболее широким радиусом; на другом, колониально-католическая концепция, ограничивающая доверие семьей и ближайшим окружением в очень замкнутом кругу и рассматривающая всех остальных как, по существу, чужаков.

Для обращения с такой ситуацией требуется двойной набор стандартов, двойной кодекс, для разных людей: предельно этичный по отношению к семье и близким друзьям, при крайне неэтичном отношении ко всем остальным. Это называется аморальный фамилизм (Banfield, 1958). Для колониальных католиков за пределами семьи и близких друзей кодекс внутреннего круга не действует. Поэтому они практикуют набор правил, применимых к посторонним, чужакам, незнакомым, противникам или врагам. Считается справедливым тянуть время, обманывать и доминировать. В этом смысле для колониальных католиков чужак — это любой, кто находится за пределами замкнутого круга родственников и близких друзей. Речь не о конфликте или конкуренции, а просто о преобладающем положении дел.

Такое поведение не имеет смысла для англосаксонских американцев, потому что они не могут ограничить свой радиус доверия лишь ближним кругом, отсекая все остальное общество. Они исторически, пусть и бессознательно, приучены применять один и тот же кодекс поведения ко всем (по крайней мере, к каждому соотечественнику-англосаксу). Таким образом, для латиноамериканцев любой за пределами семьи и близких друзей по сути чужак, а для англосаксонских американцев это не так.

Латиноамериканцы склонны формировать тесные социальные круги и замыкать их. Та же психологическая модель поведения проявляется в социальном, архитектурном, трудовом и академическом измерениях. Понятие чужака столь же глубоко укоренено и реально, как стены, окружающие и отделяющие колониальный дом от нежелательных открытых улиц чужаков. Обратите также внимание, как столы в традиционных государственных учреждениях небольших городов расставлены по кругу, вдоль стен, чтобы никто не сидел спиной к кому-либо.

Для контраста заметьте, что типичный американский дом расположен посреди участка, окруженного газоном, с невысокой оградой или вовсе без нее. Нет необходимости отделять его от нежелательных улиц, полных чужаков. Обратите внимание на длинные ряды столов во многих американских офисах, где каждый видит спину соседа.

Стоит отметить два дополнительных проявления латиноамериканского двойного стандарта, или двойного кодекса. Одно из них, непунктуальность; другое, реакция на успех, замеченный у чужака. Опоздание есть демонстрация превосходства, способность показать более высокий ранг, что выражает также презрение. Реагировать на чужой успех завистью означает придерживаться представления об игре с нулевой суммой: «Все, что есть у другого, получено за счет того, что я потенциально теряю; значит, потери всех остальных равны моей потенциальной выгоде». Разрушительные последствия этой логики для стимулов к достижениям и успеху отдельных членов общества не кажутся слишком трудными для обнаружения.

Ось 3. Политическое измерение: автономия против послушания (государство)

Третья ось, которую я разработал, это автономия/послушание, выражающаяся через отношение к инакомыслию (dissent), тесно связанному с догматизмом и имеющему большое значение для формирования политической культуры и демократии. У колониальных католиков одним из непредвиденных следствий веры в первородный грех, наследие изгнания Адама и Евы из Эдемского сада за вкушение с древа познания, является то, что они ассоциируют учение, изучение, инакомыслие и дискуссию со злом. Отсюда принятие, смирение, послушание и единодушие считаются предпочтительными.

В определенной мере негативное отношение к автономии и инакомыслию также связано с отторжением тяжелого труда. Протестантский взгляд на ручной труд как на облагораживающий, не разделяемый колониальной католической традицией, имплицитно указывает на способность человека подчинить себе природу. Этот процесс требует от индивида установления прямого контакта с физическим миром, что перерастает в упражнение по сопряжению разума с этим физическим миром, а также в поиск фактов. Это предотвращает умозрительные абстракции и теорию, оторванную от практики.

Фактическая реальность требует сопряжения между преобразующим агентом и преобразуемым объектом, упражнения в конгруэнтности, подразумевающего необходимый поиск понимания этой реальности. То есть необходима дисциплина в поиске честного знания, истины. Эта трудная индивидуальная задача может быть облегчена через командную работу (как иллюстрирует индуистская притча о слепых мудрецах и слоне), обмен индивидуальными открытиями и состязательную дискуссию, еще один набор ценностей, противоположных колониальной католической традиции. Диалог и дискуссия стали бы методологией его достижения, реализуемой через обмен идеями и взаимную конструктивную критику, пока не будет достигнуто лучшее понимание истины. Автономное инакомыслие обладает ясной утилитарной ценностью, обогащающей общую цель.

Колониальная католическая традиция лишена позитивной и полезной концепции автономии и инакомыслия. Это еще одна причина отсутствия признания и социального уважения к исследованиям и технологиям. Результатом этой особенности, в сочетании с важностью, придаваемой рангу и иерархии, является то, что объяснение, данное авторитетным лицом, может приобрести статус формальной истины вне зависимости от его связи с реальностью. Так запускается процесс догматического знания и практики.

Такое поведение и установки передаются незаметно из поколения в поколение через семью, школу и сверстников без какого-либо явного вызова. Когда в традиционных латиноамериканских семьях мать, отец и дети собираются за столом, чтобы решить, куда пойти на прогулку? Нормой является порядок, столь же монархический и иерархический, как любая организационная схема: отец на вершине пирамиды, мать непосредственно под ним, все дети вместе на третьем уровне, если только первенец не пользуется некоторой привилегией над младшими.

Отец, авторитет в этой семейной структуре, и его слово, закон. Мать едва ли могла бы оспорить его, по крайней мере при детях. Любой признак колебания или нерешительности с его стороны может быстро понизить его в глазах остальных. Семейные решения, как результат, даже не выносятся на обсуждение, а просто объявляются. Уроки, которые усваивают дети: отсутствие диалога, отсутствие дебатов, отсутствие обсуждения, отсутствие инакомыслия, отсутствие автономии и укрепление граней иерархии, догматизма, покорности, принятия и смирения, но прежде всего послушания.

Эмпирическое исследование

Когнитивный диссонанс, начавшийся в 1973 году в годы моей учебы в Англии, оставался нерешенным в моем сознании 20 лет спустя. Это была интеллектуальная борьба, вызванная множеством культурных столкновений, которые я приписывал своему мексиканскому происхождению и различиям между католицизмом и протестантизмом. В 1993 году, проводя лето в Мичиганском университете по приглашению Рональда Инглхарта, моего коллеги в Институте социальных исследований (ISR), я нашел вдохновение для дальнейшего изучения этих вопросов. Это стало возможным в значительной степени благодаря данным, собранным через WVS.

Получив доступ к самым свежим данным WVS, я начал искать характеристики, которые наиболее разделяли католиков и протестантов. Две переменные стали самоочевидными: доверие к другим и уважение к родителям, которые я интерпретировал по шкале от послушания до автономии/инакомыслия. Мой первоначальный график сопоставлял только католиков и протестантов. Он показал, что граждане протестантских стран доверчивы и автономны, склонны к инакомыслию, тогда как жители католических стран казались недоверчивыми и послушными.

Обновленный график, Рисунок 0.1, теперь включает все основные религии, выделенные в WVS. В верхнем правом квадранте (доверие и автономия) мы видим близость протестантизма, конфуцианства, иудаизма и нерелигиозных, в контрасте с тесной группировкой ислама, католицизма и православия в нижнем левом квадранте (недоверие и послушание). Близость индуизма и буддизма, а также их расположение вблизи центра верхнего левого квадранта (доверие и послушание) не были предвидены в 1993 году.

[РИСУНОК 0.1: Карта доверия и автономии. Данные Всемирного исследования ценностей]

Эти выводы содержат определенные указания на то, какое воздействие протестантский этос может оказывать на демократию и капитализм, как метафорических детей инакомыслящих и доверяющих людей. С другой стороны, послушным и недоверчивым людям, как в католическом этосе, не хватает основополагающих и поддерживающих ценностей для подпитки демократии и капитализма.

До появления этого способа анализа считалось крайне политически некорректным приписывать какое-либо положительное или отрицательное влияние какой-либо культуре или религии. Более того, в том же году появилась влиятельная и крайне противоречивая статья «Столкновение цивилизаций» (Huntington, 1993), поставившая вопрос культур и религий непосредственно на стол для обсуждения. Поначалу я связывал культуры с религиозными корнями, но постепенно начал видеть также связь с тремя ныне действующими правовыми системами мира: общим правом (англосаксонским), гражданским правом (римским, в германском или французском варианте) и исламским правом.

[РИСУНОК 0.2: Страны на карте доверия и автономии. Данные Всемирного исследования ценностей]

Рисунок 0.1 не только привлек внимание к функциональности или дисфункциональности систем ценностей по отношению к демократии и капитализму, но и указал на существование двух культурных гиперкластеров параллельной, но противоположной полярности, показанных на Рисунке 0.2: достижение (верхний правый квадрант) и честь (нижний левый квадрант). Первоначально я обозначал их как «боевой» и «созерцательный» (Basáñez, 1986). Ряд стран, оказавшихся в центре рисунка (США, Канада, Япония, Австралия, Швейцария, Великобритания и др.), сделали исследование интригующим и подстегнули мое любопытство. Если это явно культуры достижения, почему они оказываются в центре?

Для некоторых из них одним из объяснений может служить смешение протестантизма и католицизма; в случае Японии влияние конфуцианства притягивает ее ближе к Китаю.

Поездка в Японию наглядно показала мне существование как минимум двух контрастирующих систем верований, заметно влияющих на социальное, экономическое и политическое поведение индивидов. Одна из них оказалась тем, что я теперь называю культурами достижения, мотивированными тяжелым трудом и учебой, глубоко укорененными в конфуцианстве, иудаизме и протестантизме и закодированными в англосаксонской правовой системе. Другая система верований представлена культурами чести, мотивированными уважением к традициям, иерархиям и авторитету, глубоко укорененными в исламе и русском православии и также закодированными в исламской правовой системе.

Мое нынешнее исследование показывает, что более сбалансированная культура, избегающая крайностей антитетичных культур чести и достижения, действительно существует. Эта третья культура находит наиболее полное выражение среди католических европейских стран (Италия, Испания, Португалия и др.). Она также существует в определенной мере (1) как стремление в зрелых, мирных и развитых обществах скандинавских стран; (2) как цель буддизма; и (3) как непредвиденный результат в бывших колониальных католических странах. Итого, между культурами достижения и культурами чести находятся культуры радости, мотивированные социальными взаимодействиями и неспешной жизнью, укорененные в католицизме, буддизме и закодированные в римской правовой системе.

Что такое культура?

Ценности являются строительными блоками культур. Культура, это контекстный феномен, разделяемая система значений. После формирования культура передается из поколения в поколение через шесть агентов: семью, школу, религию, СМИ, лидерство и закон. Следовательно, культура не является просто психологической переменной, поскольку она не только расположена в сознании индивида. Культура существует как нечто большее, чем сумма ценностей индивидов.

Первый термин, разделяемая, раскрывает культуру как продукт человеческого действия и социального взаимодействия; культура коллективна по природе и потому требует идентичности (семейной, групповой, этнической или национальной) и средства коммуникации (языка). Система означает, что культура не является статичной и бессвязной суммой несвязанных частей; это не просто перечень ценностей. Напротив, она представляет собой интегрированное, взаимосвязанное целое, части которого находятся в постоянном обмене. В системе существенны не части (единицы, элементы или индивиды), а совокупность взаимодействий между ними (см. Рисунок 0.3).

[РИСУНОК 0.3: Различие между перечнем (статичным) и системой (динамической)]

[РИСУНОК 0.4: Существенные элементы культуры]

Поэтому выражение разделяемая система подчеркивает, что локус культуры, не индивид, а взаимодействие между индивидами. Культура возникает вне сознания индивида и затем интернализируется. Значения указывают на ценности и убеждения. Ценности выделяют интуицию, чувства, эмоции и субъективные суждения, которые наделяют уважением и предпочтениями. Убеждения подчеркивают познание, рефлексию, объективность или анализ, кульминирующие в идее. На языке Дэниела Канемана (Daniel Kahneman, 2011), это продукты системы 1, интуиции (ценности), и системы 2, рассуждения (убеждения). В музыкальной аналогии ценности — это ноты, а культуры — симфонии. В оптике ценности — это основные цвета: красный, желтый и синий, а культуры — хроматическая гамма.

Эта концепция дает четыре существенных элемента культуры: (1) идентичность социальной группы, носящей культуру; (2) общий язык, используемый группой для передачи и трансформации своей культуры; (3) внешние нормы (правовые, религиозные или социальные), регулирующие поведение группы; и (4) внутренние нормы (система ценностей и убеждений), синтезирующие три предыдущих элемента (идентичность, язык и внешние нормы). Эти четыре элемента, представленные на Рисунке 0.4, составляют разделяемую систему значений.

Я не использую термин «культура» в его элитарном значении изящных искусств (опера, балет, классическая музыка и т.д.), ни в его родовом значении, таком как «южная культура», «корпоративная культура» и подобные, поскольку такие употребления порождают мириады культур. По такому определению каждый город в мире имел бы свою культуру. Фактически то же самое можно сказать о каждой деревне и районе или о каждой семье, что делает культуру неуправляемой категорией. Я стремлюсь определить культуру на более высоком уровне абстракции, чтобы получить полезное и результативное значение. Это, однако, не означает, что существует монолитная, монотематичная и внутренне непротиворечивая национальная культура. Страны полны региональных, исторических, этнических и социально-демографических культурных различий и противоречий. Тем более не существует многонациональных или континентальных культур. Тем не менее, несмотря на все внутреннее разнообразие, можно выявить общие черты. Следовательно, хотя это далеко от детерминизма, поиск вероятностных склонностей возможен.

[РИСУНОК 0.5: Количество культур]

Идея, стоящая за поиском общих черт в культурах, то есть стремление к ключевым ценностям, основана на том же принципе, что и улучшение здоровья человека. Все люди на планете уникальны, но именно человеческие общие черты позволили медицинской науке развиться; иначе медицина в том виде, как мы ее знаем, не могла бы существовать. Культур может быть столько же миллионов, сколько семей, или кварталов, или городов на планете, но именно их общие черты позволяют проводить категоризацию, как объясняется далее.