Мир трёх культур: Честь, успех и радость

Мигель Э. Басаньес

Мир трёх культур: Честь, успех и радость

Мигель Э. Басаньес

Перевод с английского В. И. Попова

Мир трёх культур: Честь, успех и радость

*Мигель Э. Басаньес*

С предисловием Рональда Ф. Инглхарта

Перевод с английского

Предисловие

Четверть века назад, когда я готовил волну Всемирного исследования ценностей (World Values Survey) 1990 года, я попросил Питера Смита (Peter Smith), ведущего эксперта по латиноамериканской политике, порекомендовать мне самого компетентного специалиста, которого он знает, для проведения мексиканской части исследования. Он порекомендовал Мигеля Басаньеса (Miguel Basáñez), с которым я немедленно связался. Мигель с энтузиазмом принял мое приглашение и через несколько недель лично приехал ко мне вместе со своим коллегой Энрике Альдунсином (Enrique Alduncin). Мигель провел опрос при поддержке Карлоса Слима (Carlos Slim), и это положило начало близкой дружбе и плодотворному сотрудничеству, которое продолжается по сей день. Как только данные стали доступны, мы с Мигелем и нашим канадским коллегой Нилом Невиттом (Neil Nevitte) написали Convergencia en Norteamerica: Comercio, Politica y Cultura (Mexico City: Siglo XXI, 1994), книгу, вышедшую также под названием The North American Trajectory: Social Institutions and Social Change. С тех пор мы опубликовали три справочных издания по результатам последовательных волн Всемирного исследования ценностей, и на момент написания этих строк готовим четвертое.

Сотрудничество с Мигелем открыло путь к подготовке молодых мексиканских социологов в области разработки и анализа опросов общественного мнения через летнюю программу ICPSR при Мичиганском университете. Алехандро Морено (Alejandro Moreno), нынешний вице-президент Ассоциации Всемирного исследования ценностей и уходящий президент Всемирной ассоциации исследований общественного мнения, был одним из наших первых студентов. Получив базовое образование у Мигеля в ITAM, он работал со мной и защитил докторскую диссертацию в Мичиганском университете. Работать с Алехандро и многими другими талантливыми молодыми мексиканскими социологами было огромным удовольствием.

Гипотезы, которые Мигель начал исследовать в статье 1986 года (она цитируется во введении к данной книге), нашли первое эмпирическое подтверждение в данных последующих волн Всемирного исследования ценностей. Это привело его к разработке карты доверия и автономии (Рисунок 0.1), которая показала влияние религии на расположение стран (Рисунок 0.2). Карта была представлена на конференции, организованной Питером Смитом в Кито, Эквадор, летом 1993 года, а через несколько недель на конференции в Эль-Паулар, Испания, где мы встретились с коллегами из сети WVS. Вскоре после этого Хантингтон (Huntington) опубликовал статью «Столкновение цивилизаций», а первая версия моей глобальной культурной карты (Рисунок 2.4) появилась в статье, написанной в соавторстве с Маритой Карбальо (Marita Carballo) под заголовком «Существует ли Латинская Америка?». Она заложила основу для серии глобальных культурных карт, демонстрирующих, что культурные кластеры, лежащие в основе этой карты, являются удивительно устойчивыми чертами межнациональной культурной вариации.

Басаньес разделяет настоящую работу на три основные части: ценности, культуры и развитие. В первой части он исследует основы изучения ценностей в теоретических дискуссиях, парадигмах и данных Всемирного исследования ценностей, а также углубляется в работы Хофстеде (Hofstede) и Шварца (Schwartz), демонстрируя поразительное сходство между их выводами и нашими собственными результатами по данным WVS (Глава 2). Этот обзор приводит его к собственному предложению аксиологического куба (Глава 3), образованного тремя ключевыми осями, которые он выдвинул в 1986 году (доверие/недоверие, труд как награда или наказание, автономия/послушание). Именно это помогло ему обнаружить эволюцию и хронологию трех гиперкультур.

Во второй части книги автор иллюстрирует существование трех культур географическими примерами (Глава 4), а в Главах 5 и 6 развивает эту тему, используя эмпирические данные Всемирных исследований ценностей. Сначала он рассматривает культуры чести, традиции и уважения, в которых, по его мнению, зародились все страны: от кочевых племен охотников-собирателей через первые земледельческие общества к цивилизациям древности и великим аграрным империям. Затем он утверждает, что культуры достижения, с их акцентом на пунктуальности, эффективности и конечных результатах, были порождены промышленной революцией, особенно в протестантской Европе и прежде всего в Британской империи и ее колониях, как знамена современности. Наконец, после Второй мировой войны человечество начало стремиться к культурам радости, семьи и дружбы с появлением постматериального, постиндустриального общества, темы, которую я также исследую на протяжении нескольких десятилетий. В Главах 7, 8 и 9 автор подчеркивает, что культура не является судьбой, поскольку все культуры находятся в постоянном процессе изменения. Он анализирует шесть агентов изменений: семью, школу, религию, СМИ, лидерство и закон, а также выделяет ряд успешных исторических процессов культурных изменений, демонстрируя стремление использовать теоретические знания для практического решения текущих проблем.

Заключительная часть книги посвящена осмыслению, измерению и вызовам концепции развития. Глава 10 отвечает на приглашение комиссии Саркози, предлагая Индекс объективного развития (Objective Development Index, ODI), новый показатель, основанный на объективных индикаторах. Помимо дохода, образования и здоровья, уже включенных в Индекс человеческого развития, он учитывает гражданские свободы и политические права, гендерное равенство и распределение доходов. Судя по итоговому рейтингу, интуиция Саркози не была ошибочной: Франция поднимается на 11-е место (с 20-го в HDI), тогда как США опускаются на 41-е (с 3-го в HDI).

Также в Главе 10 автор переводит культурную карту, полученную на основе Всемирного исследования ценностей, в линейный показатель, названный Индексом субъективного развития (Subjective Development Index, SDI), который Маттео Марини (Matteo Marini) использовал для количественной оценки вклада культуры в развитие (Таблица 12.3). Рассмотрев материальные и культурные факторы, которые Маркс и Вебер соответственно предложили в качестве движущих сил развития (Главы 11 и 12), автор завершает книгу предположением о существовании третьего фактора: взаимодействия между этими двумя, воплощенного в инновациях, как технологических, так и институциональных.

Эта книга проводит читателя через увлекательное теоретическое, историческое и эмпирическое путешествие сквозь историю, демонстрирующее существование диалектического и циклического процесса, включающего как восходящие, так и нисходящие спирали. Басаньес утверждает, что сам успех цивилизации может привести к гордости, перерождающейся в высокомерие, способное повлечь за собой упадок. Однако упадок не неизбежен: он зависит от человеческих решений, формирующих ценности и институты, которые определяют наше будущее.

Рональд Ф. Инглхарт (Ronald F. Inglehart)

Мичиганский университет

Введение

Вы не осознаете, сколько культурных различий существует в мире, пока не начнете путешествовать. Через несколько недель после моего приезда в Англию в 1973 году мне понадобилось получить водительские права. Первое, чего я ожидал, были препятствия, которые уорикское отделение лицензионного агентства наверняка передо мной поставит, как это было принято в моей стране. Я подготовил целый арсенал аргументов, от комических до трагических. Когда женщина у окошка спросила, есть ли у меня действующие права в Мексике, и я ответил «да», она сказала, что этого достаточно, и я могу ими пользоваться. Я спросил, нужно ли принести письмо из посольства. Выражение ее лица заставило меня тут же отказаться от этой идеи и предложить хотя бы показать мои права. Она снова странно на меня посмотрела и спросила: зачем? «Вашего слова достаточно». Я вышел оттуда через три минуты, потрясенный. Это был первый раз в жизни, когда чьему-то слову придали такой вес!

Эта книга предназначена для глобализированных лиц, принимающих решения. Она рассматривает культурные ценности и развитие по всему миру с исторической, эмпирической и философской перспективы. Ценности являются строительными блоками культуры. Культура, в свою очередь, представляет собой важный фактор, ускоряющий или замедляющий развитие. Однако ценности и культуры не статичны. Они меняются медленно, через смену поколений, а иногда быстро, в качестве реакции на катастрофические или крайне значимые исторические события.

Исследователи не смогли согласовать общепринятое определение развития, как и определить, какие страны следует считать наиболее развитыми. Согласно одному списку, например, Соединенные Штаты стоят на вершине рейтинга; по другому занимают 8-е место; по третьему, 37-е. Кроме того, исследователи и политики давно спорят о причинах развития: изменения материальных условий или сила идей? Если первое, политика развития должна сосредоточиться на климате, географии, демографии, экономике, политике и социологических факторах. Если второе, нужно обратиться к философии, религии, праву, традициям и эволюции мысли, то есть к культуре. Или, возможно, развитие страны является результатом совместного воздействия материального и культурного, взаимодействующих через общество и порождающих технологические и институциональные инновации?

В дальнейшем изложении под культурой понимается не сфера изящных искусств, а то, как люди чувствуют, думают и ведут себя. Эта книга исследует социальное, экономическое и политическое развитие и связи между развитием и системами ценностей. Она описывает три гиперкластера мировой культуры в порядке их исторического появления: честь, достижение и радость. Эти три культурных кластера выявлены на основе анализа крупнейших массивов эмпирических данных в социальных науках, собранных в последней четверти XX века более чем в 100 странах Геертом Хофстеде (Geert Hofstede), Шаломом Шварцем (Shalom Schwartz) и Рональдом Инглхартом (Ronald Inglehart). Три гиперкластера отражают аграрные, индустриальные и сервисные общества (доиндустриальные, индустриальные и постиндустриальные), описанные Дэниелом Беллом (Daniel Bell, 1976, глава 4).

Эмпирические исследования показывают, что культуры динамичны, а не статичны, поскольку неизбежно меняются со временем. Культурные основания стран оставляют долговечный отпечаток, закодированный в законах и укорененный в религиях, но культуры эволюционируют вместе с обществами. Именно поэтому невозможно по-настоящему понять настоящее без помощи истории.

Изучение культур неизбежно опирается на множество дисциплин: политологию, право, социологию, экономику, социальную психологию, философию, демографию, антропологию, географию, историю, когнитивные науки, педагогику, менеджмент, здравоохранение, коммуникации, литературу, музыку и лингвистику. Это вызывает дискомфорт у многих ученых, однако я не вижу простого способа избежать столь мультидисциплинарного охвата.

Как я увлекся этой темой

Моя зачарованность культурными контрастами началась в 1973 году. Она выросла из череды культурных шоков, которые я пережил как молодой мексиканский аспирант во время двух пребываний в Англии в 1970-х и поездки в Японию в 1984 году. Я начал процесс снижения когнитивного диссонанса путем выстраивания гипотез, но эмпирическая проверка ждала целых 20 лет, до 1993 года, когда стала доступна вторая волна Всемирного исследования ценностей (WVS).

Во время нефтяного кризиса 1974 года в Англии правительство распределяло бензиновые талоны в алфавитном порядке по фамилиям. Я узнал об этом через две недели после того, как наступила моя очередь. Я был уверен, что на сей раз от меня потребуют, как минимум, дойти с прошением до самого премьер-министра! С моим латиноамериканским мышлением я подготовил целую историю, которой, впрочем, тоже не суждено было увидеть свет. Стоило мне сказать у окошка: «Я не узнал вовремя», как клерк записал мое имя и выдал талоны в обмене, длившемся не более минуты. Я снова был поражен тем, какой доверие вызывало мое слово.

В другой раз я забыл кроссовки, спрей и лосьон в раздевалке университетского спортзала. Через два дня я вернулся, нисколько не ожидая обнаружить все в целости, но никто даже не притронулся ни к чему. Эта щепетильная честность была мне неведома. Я находил это удивительным. Казалось, будто в Англии действовало правило: «что не мое, то чье-то чужое». Это означало, что не следует брать предмет, даже если он выглядит потерянным или выброшенным. В моей культуре более типичной была установка: «Что не находится во владении другого, то мое. Следовательно, я волен присвоить все, что явно не под чьей-то опекой или вблизи кого-то, кто может меня остановить».

Вернувшись в Мексику в 1975 году, я работал в Министерстве сельского хозяйства и должен был отправиться в северный штат Чиуауа. У меня появилась возможность посетить очень процветающую общину меннонитов, и увиденное произвело на меня глубокое впечатление. Я привык ассоциировать лошадей, запряженных в повозки, и грунтовые дороги с бедностью. Здесь, хотя не было ни автомобилей, ни иной механизации, городок был чрезвычайно трудолюбивым и успешным. Такие воспоминания становились все ярче год от года, по мере того как я сталкивался с новыми и накапливал их.

Для контраста рассмотрим следующее. Я обычно отдыхал с женой и детьми на тихоокеанских пляжах Пуэрто-Вальярты, где мы устанавливали тент над четырьмя шезлонгами. Неизменно, стоило нам отойти поплавать или прогуляться по песку, игроки в пляжный футбол, игнорируя очевидные признаки того, что шезлонги и тент заняты, захватывали их на несколько минут, нисколько не считая, что нарушили какую-либо социальную норму.

Последний анекдот из моего первого докторского семинара в Лондоне в 1978 году. Как только я закончил свою презентацию, однокурсник слева заявил, что не согласен с тем, что я сказал. У меня закипела кровь: я перестал слушать и начал думать о том, как вытащить его из аудитории и вызвать на драку. Однако, поскольку никто больше не проявил никакой реакции, я сохранил спокойствие. Справа от меня другая однокурсница сказала, что согласна со мной и считает первый комментарий несколько не по существу. Разумеется, она мне понравилась. Затем третий участник взял понемногу от каждого из первых двух и развил тему дальше. К этому моменту я начал остывать и снова стал слушать. К моему удивлению, этот открытый обмен откровенными мнениями, совершенно неизвестный в моей мексиканской культуре и мне лично, оказался ценным и конструктивным. К концу семинара у меня сложилось лучшее понимание темы, и я почувствовал себя обогащенным дискуссией.

Я убедился: должно быть объяснение множеству различий, с которыми я столкнулся за три года в Англии. Проступали закономерности, а значит, должны быть и объяснения. То, что для одних чужое, для других привычно.

Весной 1983 года я обедал в Мехико с моим лучшим другом Родериком Кэмпом (Roderic Camp), ведущим американским экспертом по мексиканской политике. Я пожаловался на безумный график работы в мексиканском правительстве, вынуждавший меня засиживаться в офисе допоздна, так что я не мог ни проводить время с семьей, друзьями и книгами, ни уберечься от полного изнеможения. Это разительно контрастировало с академической жизнью Кэмпа в том своеобразном голландском оазисе из восьми тысяч жителей в сельской местности Айовы, городке Пелла.

Мы заговорили о книге, неизвестной в Мексике: The Public Man Дили (Dealy), вышедшей в 1977 году. По мнению Кэмпа, Дили предложил весьма наводящую на размышления интерпретацию контрастов между протестантизмом и католицизмом, следуя линии аргументации Макса Вебера (Max Weber), как объяснению латиноамериканского отношения к власти. Я безуспешно пытался купить ее в местных специализированных книжных магазинах с англоязычной литературой. Кэмп не нашел ее и в США, но в конце концов прислал мне фотокопию.

Я прочитал ее с энтузиазмом и обратился к одному из лучших академических издательств Мексики, предложив публикацию. К моему удивлению, рецензенты отвергли книгу на том основании, что она уничижительна и оскорбительна для мексиканской культуры! Я просто не мог в это поверить. Рецензенты так же отреагировали двадцатью годами ранее на чрезвычайно влиятельное антропологическое исследование «Дети Санчеса» (The Children of Sánchez, Lewis, 1961). Этот случай побудил меня продолжить поиск объяснения культурных крайностей, с которыми я столкнулся лично.

Мои поиски были дополнительно стимулированы поездкой в Японию в 1984 году. Мне посчастливилось посетить эту страну с правительственной делегацией, которую возглавлял мексикано-японский коллега Карлос Касуга (Carlos Kasuga), выросший в Мексике. Он предложил мне наводящие на размышления интерпретации многих японских обычаев и типов поведения, которые были для меня весьма далекими.

В наших первых разговорах мы обратились к обязательным вопросам: почему японцы демонстрируют столь мощную трудовую этику, почему они проявляют такую тщательную заботу о качестве продукции, почему их забастовки проводятся путем ускорения, а не остановки работы, почему они уделяют такое внимание цветам, деревьям и садам и так далее.

Отвечая, Касуга затронул идею, которая с тех пор не отпускает мое внимание: влияние религиозных убеждений на экономическую культуру, а через нее на социальную и политическую культуры. Он напомнил мне о Вебере и Дили. Он пробудил мое любопытство, развив свою интерпретацию и рассказав о том, чего достиг в Мексике, вовлекая и мотивируя рабочих маленькой мастерской, которая со временем стала крупным заводом.

Он рассказывал о тысячах синтоистских богов жизни, сочетающихся с буддизмом для смерти; о символизме деревьев как цепи поколений с предками; о забастовках как действиях, не должных нарушать великую цепь производства; о возможности преодолеть смерть и обрести загробную жизнь через ручной труд и качество мастерства.

Он говорил о понятии семейного достоинства и непрерывном общении с божествами через близких, знакомых посредников: родителей, дедов, умерших предков, которые наблюдают за живыми и будут испытывать гордость или стыд за их поступки. В его системе верований грех нельзя было искупить исповедью перед священником, как в католицизме, а лишь посредством позитивных действий, компенсирующих нанесенный ущерб. Он также объяснил, почему при совершении непростительного проступка единственным достойным выходом считается искупление смертью (харакири).

Эти прозрения в столь отличный набор моделей поведения высветили для меня, как озабоченность человечества жизнью после смерти, по-видимому, структурировала два великих объяснения, предложенных людям как надежда на преодоление смертности. Для японской культуры путь к вечной жизни лежал через активную, агрессивную, преобразующую установку: индивидуальное действие по отношению к своему окружению. Для культуры, к которой привык я, путь парадоксальным образом лежал через пассивность, покорность, страдание, смирение, боль, самоотречение, принятие: бездействие по отношению к своим обстоятельствам. Таким образом, тяжелый труд стал центральным элементом: наградой в японской традиции и наказанием в моей культуре.

В синтоизме человек получает доступ к вечной жизни через совершенство продукта своих рук (ручной труд), приносящего удовлетворение получателю и зачитывающегося в актив его создателю. В иудаизме и протестантизме вечная жизнь достигается через триумф в земной жизни, рассматриваемый как доказательство избранности. Это продукт личной дисциплины, реализуемый через труд, бережливость и накопление. В культурах чести, однако, доступ обеспечивается через накопление заслуг посредством боли, страдания, смирения, самоотречения и покорности, без какой-либо роли тяжелого труда или учебы.

Модель трех ценностных осей: доверие, труд и автономия

Мой поиск ответов на культурные контрасты, замеченные в Англии и Японии, стал фокусом моего внимания. Процесс выстраивания гипотез, который я начал, был ближе к методам включенного наблюдения, характерным для качественного исследования, основанного на личных наблюдениях и опыте. По возвращении из Лондона я получил высокую должность в администрации президента Мексики, где работал с 1980 по 1982 год, завидную позицию, открывавшую панорамный вид на страну. Кроме того, я начал проводить опросы общественного мнения, хотя в то время у меня не было по-настоящему систематического или теоретически ориентированного процесса, ни действительно специфической количественной эмпирической модели для проверки.

Я построил гипотезу на предположении о трех ключевых измерениях культуры (социальном, экономическом и политическом), следуя идеям Маркса, Вебера и Грамши (Gramsci). Меня интересовало обнаружение ключевых ценностей, движущих этими измерениями. Ответ на мой вопрос начал проявляться как доверие, трудолюбие и автономия, чему способствовали размышления о различиях между католиками и протестантами (Basáñez, 1986). Тогда я еще не видел связи между тремя ключевыми измерениями (социальным, экономическим и политическим) и веберовским обоснованием социального действия (цели, нормы, эмоции и традиции). Обнаружение этой связи помогло мне понять, что когда человек, корпорация или страна принимают решения, только одно из трех измерений будет преобладать, тогда как два других подчинятся. Я неизбежно думал о треугольнике, в котором лишь одна из трех вершин может быть наверху, а две другие составляют основание. Несколькими годами позже я стал изображать эти ценности в форме трех осей с двумя противоположными полюсами: доверие/недоверие, труд как награда или как наказание, автономия/послушание (Basáñez, 1993).

Может показаться трудным поверить, что всего три ценности (доверие, трудолюбие и автономия/послушание) объясняют не только три первичных культурных кластера (честь, достижение и радость), но и столь огромное количество микрокультур (7 000, если судить по числу языков). Однако если учесть, что всего три основных цвета (красный, синий и желтый) способны произвести весь цветовой спектр, аргумент становится более понятным. Как будет показано в Главе 2, три эмпирических аналитика ценностей и культур (Хофстеде, Инглхарт и Шварц), используя разные базы данных, различные методологии и отличающуюся терминологию, тем не менее приходят к весьма сходным со мной выводам.

Моей отправной точкой было размышление о мексиканских католиках (категория «католики» применима ко всей Латинской Америке); говоря о контрастах с протестантами, я имел в виду преимущественно англосаксонских американцев (WASP). Кроме того, важно учитывать, что все культурные процессы варятся на очень медленном огне. То есть они протекают десятилетиями. Протестантские ценности Соединенных Штатов, несмотря на историческое разнообразие мигрантов и культурных влияний (Woodward, 2011), идут из колониальной эпохи и были кристаллизованы в законах и институтах новой нации, как это было в Латинской Америке с ее католическими ценностями. Однако по мере того, как проходили десятилетия, исходные ценности и культуры, усвоенные обоими регионами, начали медленно меняться. Стереотипы, которые я имел в виду, когда писал оригинальную статью в 1986 году, в основном соответствовали историческому образу каждого региона, а не быстро меняющимся профилям сегодняшнего дня.

Контрасты между латино- и англоамериканцами показательны в свете весьма различных процессов колонизации каждого региона. Латинская Америка была чрезвычайно плотно заселена высокоразвитыми коренными обществами, насчитывавшими многие миллионы людей, тогда как историки обычно сходятся в том, что коренное население нынешних США и Канады было меньше и относительно более рассредоточено и децентрализовано (Jacobs, 1974). Прибывшие испанцы и португальцы были не трудолюбивыми семьями, а молодыми холостяками, искавшими денег, секса и власти. Колонизаторы не бежали от преследований, а были посланы короной и нередко с неохотой. Европейцы в Латинской Америке не занимались разработкой эгалитарных законов. Напротив, они привезли из Европы набор экстрактивных институтов, предназначенных для подчинения коренного населения и извлечения максимума золота, серебра и сахарного тростника в пользу Испании или Португалии (Sokoloff and Engerman, 2000). Наконец, испанская и португальская короны захватили лидерство, землю и полное владычество над своими территориями, что полностью противоположно североамериканскому случаю. Таковы были различные среды, в которых эволюционировали ценности и институты каждого региона.

Причина, по которой я считаю важным включить три ключевые ценности (доверие, трудолюбие и автономию) в мой анализ, заключается в том, что, будучи изначально продуктом глубоко продуманной интуиции, они впоследствии получили эмпирическое подтверждение. Как будет показано в Части I, три эмпирических автора, за работами которых я следил (Хофстеде, Инглхарт и Шварц), пришли к весьма сходным представлениям по итогам кропотливого статистического анализа. Далее приводятся обновленные избранные выдержки из моей оригинальной статьи 1986 года.