Мир трёх культур: Честь, успех и радость

В эмпирическом анализе Блюм и Дадли (Blum and Dudley, 2001) рассмотрели свидетельства падения зарплат в католических городах и роста зарплат в протестантских городах между 1500 и 1750 годами, в период распространения грамотности. Эти результаты не согласовывались с большинством теоретических моделей экономического роста. Поэтому они стремились проверить альтернативное объяснение Вебера, основанное на культуре. Они заключают:

> Великий скачок вперед северо-западной Европы, по-видимому, не объясняется экономическим поведением отдельных приверженцев новых протестантских деноминаций: при прочих равных условиях экономический рост городов, видимо, был не более быстрым на севере, чем на юге. Однако прочие условия не были равными. Существует серьезная поддержка интерпретации гипотезы Вебера в терминах информационных сетей. Протестантские города, но не католические, с прямым доступом к Атлантике смогли воспользоваться достижениями транспортных технологий, снизивших стоимость океанских перевозок. Протестантские печатные центры переживали высокие темпы роста, тогда как жестко ограниченные католические печатные центры стагнировали. Прежде всего, среди протестантских городов сформировалась иерархия специализации, примерно основанная на расстоянии от Лондона, не имевшая эквивалента в католической Европе. Всеобщая грамотность наряду с высокой склонностью протестантов выполнять контракты с лично незнакомыми людьми, по-видимому, обеспечили случайные связи, превратившие региональные экономики с непрочными связями в сеть «тесного мира». (Blum and Dudley, 2001, с. 27)

С другой стороны, Давиде Кантони (Davide Cantoni, 2009), используя показатели населения и экономического роста по размеру городов, получил противоположные результаты. Следует отметить, что он не использует относительный рост реальных зарплат, который был главной зависимой переменной Вебера. Аннотация Кантони гласит:

> Используя показатели населения в наборе данных из 276 городов за 1300–1900 годы, я не обнаруживаю влияния протестантизма на экономический рост. Этот вывод устойчив к включению разнообразных контрольных переменных и, по-видимому, не зависит от отбора данных или малого размера выборки. Кроме того, протестантизм не оказывает эффекта при взаимодействии с другими вероятными детерминантами экономического развития. (Cantoni, 2009, аннотация)

*Глен Дили (Glen Dealy)*

Хотя Дили не достигает того же уровня влияния и глубины, что предыдущие два автора, он исследует тему в современном контексте. Он написал свою книгу «Публичный человек» (The Public Man, 1977) по итогам поездки по Соединенным Штатам со своими латиноамериканскими аспирантами. Он начинает со следующего анекдота:

> Каждое утро я испытывал стресс от того, что можно назвать только столкновением культур. Моя проблема заключалась в том, что мы путешествовали на автобусе, и каждый вечер водителю необходимо было сообщать время, когда он должен забрать нас у мотеля на следующее утро. Время отъезда варьировалось в зависимости от расписания дня. С первого дня поездки у нас возникли проблемы с этой схемой. Неизменно к объявленному времени отъезда появлялись лишь немногие студенты.

> Были испробованы различные средства: групповые обсуждения того, что мы пропустим, если не уедем в такое-то время, отмена некоторых утренних встреч, и то, что я сообщал группе о необходимости выехать из мотеля раньше, чем в действительности было нужно. Все уловки имели весьма относительный успех. Однажды утром, ближе к концу тура, и уже с сорокапятиминутным отставанием от графика, я спросил соседа по комнате еще не появившегося и неизменно опаздывающего студента: «Почему ваш друг не может встать утром?» Последовавший разговор шел примерно так:

> «О, у него нет никаких проблем со вставанием!» / «Тогда почему его здесь нет?» / «Он хочет опоздать.» / «Вы шутите.» / «Нет, на самом деле он встает раньше большинства. Он уже встал более двух часов назад. Он просто ждет.» / «Просто ждет?» / «Конечно. Каждое утро в этой поездке он вставал раньше меня. Он всегда одевается и затем просто ждет.» / «Чего он ждет?» / «Чтобы все остальные спустились к автобусу. Он хочет быть последним.» / «Но зачем ему быть последним? Разве он не знает, что все остальные будут его ждать?» / «Конечно знает. Именно поэтому он и спускается поздно! Президент никогда не входит, пока кабинет не собрался в полном составе.» (Dealy, 1977, с. 1)

Это поведение, столь знакомое любому латиноамериканцу, стало переломным для англосаксонского профессора. Оно заставило его забыть предрассудок о том, что традиционные общества примитивно безразличны к делению дня на часы, минуты и секунды. В поведении студента-президента он обнаружил ничего беспорядочного или случайного, а тщательно рассчитанное понимание времени и пространства. Он заметил, что молодой студент неизменно появлялся на одну-две минуты позже предпоследнего члена группы.

Как социолог, он был увлечен, обнаружив не только повторяемость этого поведения, но и теорию, придающую ему конгруэнтность и последовательность. Это и породило его стремление найти рациональное обоснование латиноамериканской непунктуальности; «Публичный человек» стал его ответом. То, что начиналось как объяснение опоздания, расширилось до охвата латиноамериканской концепции демократии и капитализма, а также трудности, с которой некоторые англоамериканцы понимают мировоззрение латиноамериканцев.

Личный опыт во время моего пребывания в Лондоне помог мне понять этот анекдот. На протяжении 40 недель каждый раз, возвращаясь после того, как отвозил детей в школу, я неизменно видел своего лучшего мексиканского друга, жившего в нескольких кварталах от моего дома, провожающего своих детей в ту же школу. Он опаздывал почти всегда на две-три минуты! Не знаю, случалось ли подобное с читателем, но это показывает, что в латиноамериканских культурах, как пытался объяснить студент Дили, такое поведение совершенно рационально.

Один из важнейших вкладов «Публичного человека» — поиск каузального объяснения уникального латиноамериканского образа жизни, который просто не вписывается в западную идею отсталого на капиталистическом континууме.

Дили ставит вопрос: являются ли капитализм и демократия единственными формами существования, привязанными к экономической рациональности? Вместо этого он предлагает другой образ жизни, который можно назвать культурой достоинства (он использует термин каудильяхе (Caudillaje)), присущий обществам, сложившимся в Испании и ориентированным на ценности статуса, публичной власти и демонстрации.

Отталкиваясь от этой гипотезы, эссе погружается в поток мысли, начатый «Протестантской этикой» Вебера, направляясь к анализу католической этики. Он обнаруживает, что католическая мотивация основана на публичной жизни, обращена вовне, в той же мере, в какой протестантская мотивирована частной жизнью, обращена вовнутрь. Это побуждает католика стремиться к накоплению власти, не обязательно строго политической, но власти быть публично признанным. Протестант, напротив, стремится к накоплению богатства.

Латиноамериканцы гордятся своим свободным временем, экстравертностью и удовольствиями, тогда как англоамериканец гордится работой, реинвестированием и бережливостью. Первый желает оказывать влияние на других; второй, строить собственное дело. Вот почему старая поговорка гласит, что престиж для власти то же, что кредит для денег. С этой точки зрения, хотя друзья менее осязаемы, чем цифры в банковской выписке, культуру достоинства следует понимать в терминах, аналогичных капитализму, потому что друзей можно прибавлять, накапливать, сберегать и тратить так же, как деньги.

Хотя Дили не проводит прямой обобщающей корреляции между католическим, латиноамериканским и культурой достоинства с одной стороны и протестантским, англоамериканским и капиталистическим с другой, тем не менее это явно проступает в его анализе. Контраст приобретает еще большее значение, когда во внимание принимаются пять ценностей, являющихся в большей мере стремлением, нежели реальностью. Для культур достоинства пять публичных добродетелей — это досуг, величие, щедрость, достоинство и мужественность, целый мир, далекий от тех, что движут англоамериканцем: трудолюбие, скромность, бережливость, дух служения и честность.

Он указывает, что гражданам страны протестантской этики, возможно, трудно представить досуг как добродетель, потому что всю жизнь их учили добродетели деятельности. Они заполняют свободное время (отпуска, творческие отпуска, даже пенсию) продуктивными занятиями: стрижкой газона, покраской дома, строительством лодки, посещением курсов или чтением. В культуре достоинства граждане используют свободное время для продвижения к своей цели публичной власти: заводят друзей и привлекают людей через разговоры, вечеринки или наслаждение жизнью. Вот почему понятие времени имеет столь различную коннотацию в каждой культуре. Культура достоинства полагает, что:

> Досуг, чтобы быть полезным, должен быть наблюдаем другими. Человек публичной власти, очевидно, не может быть обеспокоен такими мелочами, как часы. Поэтому, подобно королям прежних времен, он приходит, когда приходит. [...] Когда человек власти совершает свой великий выход, его свита должна ждать, и только тогда дела могут начинаться. (1977, сс. 34–35).

Именно поэтому обычай поздно ложиться спать в обществах культуры достоинства так понятен и оправдан: человек проводит время с друзьями, так же как в протестантских обществах ранний отход ко сну означает большую продуктивность на следующее утро. Первая склонность — к наслаждению здесь и сейчас, время — это радость; вторая — к производству здесь и сейчас, время — деньги. Эта рационализация опирается на давнее убеждение колониальной католической культуры, что радость облагораживает, а труд, особенно ручной, унижает.

Вторая добродетель по Дили, величие, пожалуй, лучше всего выражается через ораторское искусство, ту изощренную форму искусства, культивируемую в культурах достоинства, которая имеет мало общего с демонстрацией фактов или эмпирической реальности, поскольку ее цель — привлечь других на точку зрения говорящего. Риторика возвышает значение способа подачи идей над предметом дебатов; словесный стиль берет верх над содержанием. Дили рассказывает об опыте, который он получил, начав преподавать в одной из латиноамериканских стран. На первом занятии он спросил своих аспирантов, ясна ли им концепция фракции у Боливара.

Дили едва мог сдержать смех, читая этот отрывок, вспоминая свой первый день на семинаре Института исследований Латинской Америки Лондонской школы экономики на Тэвисток-сквер в 1978 году. Если бы его там не было, если бы кто-то рассказал ему об этом, он был бы уверен, что это одна и та же история, не считая финальных аплодисментов.

Среди многих латиноамериканцев часто встречается неприятие признания невежества в какой-либо теме. Грандиозность публичного человека, давать ли указания к месту, о котором он никогда не слышал, или обсуждать международные события, о которых почти не информирован, зависит от предоставления определенной, неопровержимой информации. Конечно, живущие в обществе каудильяхе прекрасно осознают, что многое из сказанного содержит ошибки, напыщенность и вымысел. Однако редко кто напрямую оспаривает такой авторитет. Сделать это означало бы объявить войну и поставить под сомнение целостность говорящего. И к чему бы это привело? Вероятно, его вообще слушали не ради информации, а из-за его места и положения в обществе, или ради возможности включить говорящего в свой круг друзей.