Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти

Тем не менее большинство политологов долго считали либерализм и демократию взаимодополняющими. Признавая, что индивидуальные права и воля народа не всегда идут рука об руку, они держались убеждения, что эти две вещи созданы друг для друга. Там, где либерализм и демократия встречаются, гласила эта логика, они образуют особенно устойчивый, жизнеспособный и цельный сплав.

Но поскольку настроения народа становятся нелиберальными, а предпочтения элит, недемократическими, либерализм и демократия начинают сталкиваться. Либеральная демократия, уникальный сплав индивидуальных прав и народовластия, долго характеризовавший большинство правительств Северной Америки и Западной Европы, расползается по швам. На её месте мы наблюдаем подъём нелиберальной демократии (illiberal democracy), то есть демократии без прав, и недемократического либерализма (undemocratic liberalism), то есть прав без демократии.

***

Жила-была очень довольная курица. Каждый день фермер приходил её кормить. Каждый день курица становилась чуть более упитанной и чуть более беспечной.

Другие животные на ферме пытались предостеречь курицу. «Тебя убьют, — говорили они. — Фермер просто откармливает тебя».

Курица не слушала. Всю жизнь фермер приходил кормить её, бормоча несколько ласковых слов ободрения. С чего бы вдруг всё стало иначе?

Но однажды всё действительно изменилось. «Человек, каждый день кормивший курицу на протяжении всей её жизни, в конце концов свернул ей шею», пишет Бертран Рассел (Bertrand Russell) в характерном для него ироничном тоне [27]. Пока курица была молодой и тощей, фермер хотел её откормить; когда она стала достаточно жирной для рынка, пришло время забоя.

Рассел хотел предостеречь нас от поверхностных предсказаний. Если мы не понимаем, почему вещи происходили так, а не иначе, история с наивной курицей напоминает нам: нельзя рассчитывать, что они будут происходить так же и впредь. Как курица не смогла предвидеть, что её мир может однажды рухнуть, так и мы можем быть слепы к переменам, которые нас ждут.

Если мы хотим сделать обоснованное предположение о будущем демократии, нам нужно задать «куриный вопрос». Обеспечивалась ли прежняя стабильность демократии условиями, которые больше не выполняются?

Ответ, возможно, утвердительный.

Существуют как минимум три примечательные константы, характеризовавшие демократию с момента её основания, но более не соответствующие действительности. Во-первых, в период демократической стабильности большинство граждан переживали стремительный рост уровня жизни. С 1935 по 1960 год, к примеру, доход типичного американского домохозяйства удвоился. С 1960 по 1985 год он удвоился снова [28]. С тех пор он оставался на прежнем уровне.

Это ознаменовало радикальный сдвиг в американской политике. Граждане никогда особенно не любили политиков, но всё же в целом верили, что выборные должностные лица сдержат свою часть договора и жизнь будет становиться лучше. Сегодня это доверие и этот оптимизм испарились. По мере того как граждане начали испытывать глубокую тревогу за будущее, они стали воспринимать политику как игру с нулевой суммой: любой выигрыш для иммигрантов или этнических меньшинств оборачивается потерей для них самих [29].

Это усугубляет второе различие между сравнительно стабильным прошлым и всё более хаотичным настоящим. На протяжении всей истории демократической стабильности одна расовая или этническая группа занимала доминирующее положение. В Соединённых Штатах и Канаде всегда существовала чёткая расовая иерархия, при которой белые пользовались множеством привилегий. В Западной Европе это доминирование было ещё более выраженным. Основанные на моноэтнической базе, такие страны, как Германия или Швеция, не признавали иммигрантов полноправными членами нации. В степени, которую мы часто предпочитаем не замечать, функционирование демократии, возможно, зависело от этой однородности.

Десятилетия массовой миграции и общественного активизма радикально преобразили эти общества. В Северной Америке расовые меньшинства наконец заявляют о своём праве на равное место за столом. В Западной Европе потомки иммигрантов начинают настаивать, что темнокожий человек может быть настоящим немцем или шведом. Но если часть населения принимает или даже приветствует эти перемены, другая часть чувствует угрозу и обиду. В результате по всему западному полушарию набирает скорость масштабный бунт против этнического и культурного плюрализма [30].

Последняя перемена завоевала весь мир за несколько коротких десятилетий. Ещё недавно массовые коммуникации оставались исключительной привилегией политических и финансовых элит. Затраты на издание газеты, ведение радиостанции или работу телевизионной сети были непомерно высоки для большинства граждан. Это позволяло политическому истеблишменту маргинализировать экстремистские взгляды. Политика оставалась сравнительно консенсуальной.

За последнюю четверть века, напротив, подъём интернета и в особенности социальных сетей стремительно сместил баланс сил между политическими инсайдерами и аутсайдерами. Сегодня любой гражданин способен за считаные минуты распространить вирусную информацию среди миллионов людей. Стоимость политической организации резко упала. А по мере сужения технологического разрыва между центром и периферией зачинщики нестабильности получили преимущество перед силами порядка [31].

Мы лишь начинаем осознавать, что вызвало экзистенциальный кризис либеральной демократии, не говоря уже о том, как с ним бороться. Но если мы серьёзно относимся к ключевым движущим силам нашей популистской эпохи, следует признать: действовать необходимо как минимум на трёх фронтах.

Во-первых, необходимо реформировать экономическую политику, как внутреннюю, так и международную, чтобы смягчить неравенство и выполнить обещание быстро растущего уровня жизни. Более справедливое распределение экономического роста, согласно этому видению, является вопросом не только распределительной справедливости, но и политической стабильности.

Некоторые экономисты утверждают, что невозможно иметь одновременно демократию, глобализацию и национальное государство. А некоторые философы принимают отказ от национального государства, мечтая о преимущественно международных решениях нынешних экономических проблем. Но это ошибочный подход. Чтобы сохранить демократию, не отказываясь от эмансипаторного потенциала глобализации, необходимо понять, как национальное государство может вновь взять свою судьбу в свои руки [32].

Во-вторых, необходимо переосмыслить, что означают принадлежность и членство в современном национальном государстве. Обещание многоэтнической демократии, в которой люди любого вероисповедания и цвета кожи рассматриваются как подлинно равные, не подлежит пересмотру. Как бы ни было трудно странам с глубоко моноэтническим самосознанием принять приезжих и меньшинства, такая трансформация является единственной реалистичной альтернативой тирании и гражданской розни.

Но благородный эксперимент многоэтнической демократии может увенчаться успехом, лишь если все его сторонники начнут подчёркивать то, что объединяет, а не то, что разделяет. В последние годы справедливое нетерпение в связи с продолжающейся расовой несправедливостью всё чаще толкает некоторых людей к тому, чтобы разоблачать принципы либеральной демократии как лицемерные или даже делать групповые права фундаментом общества. Это одновременно моральная и стратегическая ошибка. Единственное общество, способное относиться ко всем своим членам с уважением, это такое, в котором каждый обладает правами на основании гражданства, а не на основании принадлежности к той или иной группе [33].

Наконец, необходимо научиться противостоять трансформирующему воздействию интернета и социальных сетей. По мере распространения языка ненависти и фейковых новостей звучат призывы к компаниям, владеющим социальными сетями, или к правительствам выступить в роли цензоров. Существует множество разумных шагов, которые Facebook и Twitter могут предпринять, чтобы затруднить группам ненависти эксплуатацию этих платформ. Но если правительства или руководители корпораций начнут определять, кто и что может говорить в сети, свобода слова быстро сойдёт на нет. Чтобы сделать цифровую эпоху безопасной для демократии, необходимо формировать не только то, какие сообщения распространяются в социальных сетях, но и то, как они будут восприняты.

В те времена, когда мы воспринимали демократию как дерзкий, хрупкий эксперимент, мы вкладывали огромные образовательные и интеллектуальные ресурсы в распространение благой вести о нашей политической системе. Школы и университеты знали, что их важнейшая задача, воспитание граждан. Писатели и учёные сознавали, что им принадлежит большая роль в объяснении и защите достоинств либеральной демократии. С годами это чувство миссии рассеялось. Теперь, когда либеральная демократия стоит перед экзистенциальной угрозой, самое время его возродить [34].

***

Бывают обычные времена, когда политические решения влияют на жизнь миллионов людей самым разным образом, но основы коллективной жизни страны не стоят под вопросом. Несмотря на глубокие разногласия, противники по обе стороны политического фронта признают правила игры. Они соглашаются разрешать споры на основе свободных и честных выборов, привержены базовым нормам политической системы и признают, что поражение на выборах даёт политическому оппоненту законное право управлять страной.

Поэтому обитатели обычных времён понимают, что любая победа временна, а проигравший в одном политическом сражении ещё может выиграть войну. Поскольку в их силах превратить прогресс, отвергнутый сегодня, в справедливость, отложенную до завтра, они воспринимают каждое поражение лишь как повод удвоить усилия мирного убеждения.

А бывают чрезвычайные времена, когда пересматриваются базовые контуры политики и общества. В такие времена разногласия между противниками становятся столь глубокими и ожесточёнными, что они перестают соглашаться с правилами игры. Стремясь к преимуществу, политики готовы подрывать свободные и честные выборы, нарушать базовые нормы политической системы и демонизировать своих оппонентов.

Поэтому обитатели чрезвычайных времён начинают воспринимать ставки политики как экзистенциальные. В системе с оспариваемыми правилами они имеют основания опасаться, что победа на выборах может оказаться бессрочной; что поражение в одном политическом сражении может лишить их возможности вести более масштабную войну; и что прогресс, отвергнутый сегодня, может направить страну на путь к вечной несправедливости.

Большинство из нас провели основную часть жизни в обычные времена. Когда я взрослел в Германии в конце 1990-х, например, политики обсуждали важные вопросы [35]. Следует ли обусловить получение социальных пособий хорошим поведением? Разрешат ли иммигрантам и их детям получать немецкое гражданство, не отказываясь от другого паспорта? Признает ли государство однополые партнёрства в форме гражданских союзов?

Ответы на эти вопросы, был я убеждён, глубоко определят облик страны на годы вперёд. Будущее было открыто. По одну сторону лежало видение открытой, щедрой, гостеприимной страны. По другую, закрытой, скупой, застойной. Будучи членом молодёжной организации крупной политической партии, я отдавал немало времени борьбе за то, что считал правильным.

В то время я едва знал Соединённые Штаты. Поэтому не понимал, что ещё более масштабные вопросы обсуждаются в Америке. Получат ли миллионы незастрахованных граждан доступ к достойной медицинской помощи? Можно ли увольнять солдат из армии за открытость в вопросах сексуальной ориентации? Стоит ли упразднить ключевые компоненты системы социального обеспечения?

Ответы на эти вопросы тоже глубоко формировали бы облик страны. Они сделали бы жизнь миллионов людей лучше или хуже, более подлинной или более лицемерной, более благополучной или более неустойчивой. Какой путь выберет страна, имело огромное значение. И всё же, оглядываясь назад, я понимаю, что это была обычная политика.

Теперь, напротив, с каждым днём всё яснее, что мы живём в чрезвычайные времена. Во времена, когда принимаемые нами решения определят, распространится ли ужасающий хаос; будет ли развязана невыразимая жестокость; и сможет ли выжить политическая система, либеральная демократия, которая сделала больше для распространения мира и процветания, чем любая другая в истории человечества.

Ситуация, в которой мы оказались, настолько нова и пугающа, что никто пока не сумел по-настоящему в ней разобраться. Отдельные фрагменты головоломки ежедневно анализируются в газетах, на телевидении, иногда даже в академическом сообществе. Но чем больше мы одержимы отдельными фрагментами, тем хуже видим общую картину.

В этой книге я пытаюсь осмыслить новый политический ландшафт, внося четыре особых вклада. Я показываю, что либеральная демократия распадается на составные части, порождая нелиберальную демократию с одной стороны и недемократический либерализм с другой. Я утверждаю, что глубокое разочарование в нашей политической системе несёт экзистенциальную угрозу самому выживанию либеральной демократии. Я объясняю корни этого кризиса. И я показываю, что можно сделать для спасения того, что действительно ценно в нашем находящемся под угрозой социальном и политическом порядке.

Нам выпало огромное счастье жить в самую мирную и процветающую эпоху в истории человечества. Хотя события последних лет могут казаться дезориентирующими или даже парализующими, в наших силах завоевать лучшее будущее. Но в отличие от ситуации пятнадцать или тридцать лет назад, мы больше не можем принимать это будущее как данность.

Сейчас враги либеральной демократии выглядят более решительными в намерении формировать наш мир, чем её защитники. Если мы хотим сохранить и мир, и процветание, и народовластие, и права личности, нам нужно признать: это не обычные времена, и ради защиты наших ценностей необходимо приложить чрезвычайные усилия.

Часть первая. Кризис либеральной демократии

В 1830 году король Франции отправил молодого инженера в Англию изучить сенсационное изобретение: паровоз, который только что начал перевозить пассажиров из Манчестера в Ливерпуль. Прибыв на место, инженер уселся у путей и принялся делать подробные записи, пока крепкий маленький локомотив безупречно тянул первый в мире пассажирский состав между двумя городами. Добросовестно подсчитав всё увиденное, он отправил отчёт в Париж: «Это невозможно, — написал он. — Оно не может работать».[1]

Велик соблазн посмеяться над этим инженером. Он настолько привержен научной доктрине, что не замечает свидетельства, проносящиеся мимо него со скоростью тридцать миль в час. Но должен признаться, я испытываю к нему некоторую симпатию. Думаю, к абсурдному выводу его привели не математические уравнения в блокноте, а слишком человеческий отказ поверить, что его представления о мире могут оказаться настолько ошибочными. Поэтому неудивительно, что в последние месяцы, когда один политический шок сменялся другим, люди, прежде казавшиеся совершенно рациональными и прагматичными, стали напоминать этого молодого французского инженера.

Эксперты и политологи в один голос уверяли, что британцы никогда не проголосуют за Брексит. Они проголосовали. Эксперты и политологи в один голос уверяли, что Дональда Трампа никогда не изберут. Его избрали. Эксперты и политологи в один голос уверяли, что демократии никогда не грозит деконсолидация. Она грозит.

Мы живём в эпоху радикальной неопределённости. Диапазон возможных исходов сейчас куда шире, чем казалось ещё несколько лет назад. Прогнозирование стало труднее, чем когда-либо. Однако самый популярный прогноз, который стабильно вводит нас в заблуждение, а именно допущение, что всё навсегда останется таким, каким было всегда, по-прежнему лидирует. «Это невозможно», словно заключает одна статья за другой. «Этого не может быть».

Если мы не хотим, чтобы будущее застало нас врасплох так же, как недавнее прошлое, пора пересмотреть базовые допущения. Могут ли либеральные демократии быть менее устойчивыми, чем мы полагали? И приведёт ли подъём популизма к разложению нашей политической системы?

Чтобы ясно мыслить об угрозах либеральной демократии, нужно понять, что на самом деле означают её составные элементы. Задачу усложняют два обстоятельства.

Во-первых, слово «либерализм» (liberalism) имеет разные значения в повседневной политике и в разговоре о природе политических институтов. Чаще всего, особенно в Соединённых Штатах, слово «либерал» обозначает политические взгляды конкретного человека: есть либералы и консерваторы, как есть левые и правые, демократы и республиканцы. Я использую его не в этом смысле. В настоящей книге либерал, это тот, кто привержен базовым ценностям: свободе слова, разделению властей, защите прав личности. В том смысле, в каком я употребляю это слово, Джордж Буш-младший (George W. Bush) такой же либерал, как Барак Обама (Barack Obama), а Рональд Рейган (Ronald Reagan) был таким же либералом, как Билл Клинтон (Bill Clinton).

Во-вторых, поскольку демократия пользуется столь высоким престижем, мы приобрели дурную привычку расширять её определение на всё, что нам нравится. В результате практически все существующие определения демократии не утруждают себя разграничением трёх совершенно разных явлений: либерализма, демократии и исторически случайного набора институтов, к которым мы привыкли в Северной Америке и Западной Европе.

Стремление протащить все желательные качества в само понятие демократии особенно заметно у философов, резервирующих этот термин за самыми справедливыми режимами, за воображаемыми обществами, которым действительно удалось бы искоренить такие несправедливости, как повсеместная бедность или безудержное неравенство. Но даже политологи, сознательно стремившиеся к минималистским концепциям демократии, смешивают ключевые различия между либерализмом, демократией и институтами вроде парламентов или судов. Следуя за политологом Робертом Далем (Robert Dahl), «процедурные минималисты» (procedural minimalists), к примеру, определяют демократию как любую систему, обладающую следующими признаками:

- «Свободные, честные и конкурентные выборы;

- Полное избирательное право для взрослых;

- Широкая защита гражданских свобод, включая свободу слова, печати и объединений; и

- Отсутствие невыборных «опекунских» органов (например, военных, монархий или религиозных институтов), ограничивающих власть избранных чиновников».[2]

Концептуальная рамка Даля, таким образом, встраивает защиту либеральных прав в само определение демократии. Это делает невозможным вопрос о том, могут ли демократия и либерализм расходиться. Фокусируясь на конкретном наборе исторически случайных институтов, она также затрудняет вопрос о том, действительно ли эти институты позволяют народу править. Не столь уж минималистское определение демократии раздувает значение наших политических институтов. Вместо того чтобы признать в них средство достижения демократии и либерализма, оно воображает их целями самими по себе.[3]

Поэтому я использую гораздо более простой набор определений, который делает меньше допущений о мире и лучше схватывает изначальное обещание демократии: дать народу править. На мой взгляд:

- *Демократия* — это набор обязывающих электоральных институтов, которые эффективно переводят взгляды народа в публичную политику.[4]

- *Либеральные институты* эффективно защищают верховенство права и гарантируют права личности, такие как свобода слова, вероисповедания, печати и объединений, для всех граждан (включая этнические и религиозные меньшинства).

- *Либеральная демократия* — это просто политическая система, которая одновременно либеральна и демократична: и защищает права личности, и переводит взгляды народа в публичную политику.

Это позволяет увидеть, что либеральная демократия может извращаться двумя путями. Демократии могут быть нелиберальными. Это особенно вероятно там, где большинство выступает за подчинение независимых институтов прихотям исполнительной власти или за ограничение прав неугодных меньшинств. И наоборот, либеральные режимы могут быть недемократичными, несмотря на регулярные конкурентные выборы. Это особенно вероятно там, где политическая система настолько перекошена в пользу элиты, что выборы редко служат трансляции народных взглядов в публичную политику.

Именно это, боюсь, и произошло во многих частях мира за последние десятилетия. Либерализм и демократия, утверждаю я, были скреплены случайным набором технологических, экономических и культурных предпосылок. Этот клей сейчас быстро истончается. В результате либеральная демократия, уникальное сочетание прав личности и народного правления, долгое время характеризовавшее большинство правительств Северной Америки и Западной Европы, распадается. На её месте возникают две новые формы режима: нелиберальная демократия (illiberal democracy), то есть демократия без прав, и недемократический либерализм (undemocratic liberalism), то есть права без демократии. Когда будет написана история двадцать первого века, разложение либеральной демократии на эти два составных элемента, вероятно, займёт в ней центральное место.

Глава 1. Демократия без прав

Осенью 1989 года граждане «рабочего рая» в Восточной Германии каждый понедельник выходили на улицы Лейпцига и Дрездена, протестуя против коммунистического режима. Их главный лозунг звучал с достоинством и надеждой: «Wir sind das Volk», скандировала толпа. Мы, а не тайная полиция и не партийные элиты, и есть Народ.[1]

В последние три года жители Лейпцига и Дрездена вновь вышли на улицы. Когда в 2015 году негодование против сотен тысяч беженцев, прибывающих в Германию, достигло кипения, движение, несколько пышно именующее себя «Патриотическими европейцами против исламизации Запада» (или ПЕГИДА, PEGIDA), начало протестовать против Ангелы Меркель (Angela Merkel) и политики её правительства.[2]

Собираясь каждый понедельник вечером в центрах тех же самых городов, ПЕГИДА хитро присваивала наследие народного сопротивления. Те, кто выступает против Меркель сегодня, хотели они сказать, являются законными наследниками людей, восставших против коммунистического режима четверть века назад. Поэтому, когда я поехал наблюдать, как тысячи разгневанных граждан протестуют в центре Дрездена, отчётливый дух контрреволюции не должен был стать для меня шоком. И всё же стал.

Ненависть к Lügenpresse, «лживой прессе», занимает центральное место в идеологии движения, и большинство протестующих отказались со мной разговаривать. Когда я попытался сделать несколько фотографий, меня молча оттолкнули. «Я здесь, потому что у меня нет семьи», сказал мне продюсер местного телеканала, установивший камеру далеко от толпы. «Коллеги с детьми отказываются освещать протесты. Риск быть избитым слишком высок».[3]

Тем не менее ключевые темы ПЕГИДЫ, ненависть к беженцам, недоверие к Соединённым Штатам, настаивание на этнической чистоте немецкого народа, были представлены во всей полноте. Мало кто из протестующих нёс чёрно-красно-золотой флаг Федеративной Республики, чей триколор отсылает к универсалистским ценностям Французской революции. Вместо этого большинство предпочитало так называемый флаг Вирмера: тёмный крест на бордовом фоне, ставший популярным в ультраправых кругах как символ нордических корней и христианских традиций страны.

Чего иконография сопротивления недобирала в тонкости, она компенсировала разнообразием. В толпе я заметил российские флаги («Путин ставит свой народ на первое место»), флаги Конфедерации («Они были настоящими бунтарями») и одинокий японский флаг.

Последний меня озадачил. Меня не удивило, что эта толпа восхищается автократическим режимом Путина и его жёстким обращением с меньшинствами в России. Я мог понять, почему протестующие, ненавидящие Соединённые Штаты и боящиеся этнического разнообразия, отождествляют себя с американским Югом. Но при чём тут Япония?

Я подошёл к мужчине с японским флагом с некоторой опаской, но он с явным удовольствием объяснил свою логику. У Японии, сказал он, та же проблема, что у Германии: сокращающееся население. Германия впустила множество иммигрантов, надеясь, что они восполнят дефицит рабочей силы и будут платить в системы социального обеспечения. Но всё это было огромной ошибкой. Японцы, упорно отказывающиеся открывать двери для чужаков, куда мудрее: «Лучше дать населению сокращаться, чем пускать кучу иностранцев».[4]

Плакаты рассказывали ту же историю. Один объявлял, что Меркель и другие члены правительства — «враги немецкого народа», которые «ведут против нас войну на уничтожение!!!» «Эй, янки», гласил другой, «убирайтесь отсюда к чёрту и забирайте своих марионеток». Третий плакат поначалу показался знакомым: он повторял стилистику надписей «refugees welcome», «беженцы, добро пожаловать», повсеместных несколькими месяцами ранее, когда немецкие волонтёры с энтузиазмом встречали прибывающих беженцев на вокзалах по всей стране. На нём был изображён крестоносец верхом, копьём отражающий пару террористов с автоматами Калашникова, мужчину в традиционном одеянии, женщину в никабе. «ИСЛАМИСТЫ, ВАМ ЗДЕСЬ НЕ РАДЫ», гласила надпись крупными буквами. «ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ, ИЛИ МЫ ВАС ВЫШВЫРНЕМ». (Другие плакаты, с похожими мотивами, читались «rapefugees not welcome» или просто «mohammed not welcome».)