Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти

Яша Мунк

Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти

Яша Мунк

Перевод с английского В. И. Попова

Народ против демократии: Почему наша свобода в опасности и как её спасти

*Яша Мунк*

Перевод с английского

Введение. Утрата иллюзий

Бывают долгие десятилетия, когда история словно замедляет ход. Выборы выигрываются и проигрываются, законы принимаются и отменяются, рождаются новые звёзды и уходят легенды. Но при всей обычной суете проходящего времени ориентиры культуры, общества и политики остаются прежними.

А бывают короткие годы, когда всё меняется разом. На сцену врываются политические новички. Избиратели требуют того, что ещё вчера казалось немыслимым. Социальная напряжённость, долго тлевшая под поверхностью, выливается в пугающие взрывы. Система правления, казавшаяся незыблемой, грозит развалиться на части.

Именно в таком моменте мы сейчас и оказались.

Ещё недавно либеральная демократия торжествовала. При всех её недостатках большинство граждан были, казалось, глубоко привержены своей форме правления. Экономика росла. Радикальные партии оставались маргинальными. Политологи полагали, что демократия в таких странах, как Франция или Соединённые Штаты, давно отлита в бронзе и в ближайшие годы мало изменится. В политическом смысле будущее, казалось, мало чем будет отличаться от прошлого.

Но будущее наступило, и оно оказалось совсем другим.

Граждане давно испытывали разочарование в политике; теперь они стали беспокойными, злыми, даже презрительными. Партийные системы давно казались застывшими; теперь авторитарные популисты набирают силу по всему миру: от Америки до Европы, от Азии до Австралии. Избиратели давно не любили отдельные партии, политиков или правительства; теперь многие из них пресытились самой либеральной демократией.

Избрание Дональда Трампа (Donald Trump) президентом стало самым ярким проявлением кризиса демократии. Трудно переоценить значение его возвышения. Впервые в истории старейшая и могущественнейшая демократия мира избрала президента, который открыто презирает базовые конституционные нормы. Он оставил своих сторонников «в неведении» относительно того, признает ли он результаты выборов. Он призывал посадить в тюрьму своего главного политического оппонента. Он последовательно отдавал предпочтение авторитарным противникам своей страны перед её демократическими союзниками [1]. Даже если Трампа в конечном счёте сдержат механизмы ограничения его власти, готовность американского народа избрать потенциального автократа на высший пост в стране является очень дурным знаком.

Избрание Трампа, разумеется, не единичный инцидент. В России и Турции избранные «сильные лидеры» превратили нарождающиеся демократии в электоральные диктатуры. В Польше и Венгрии популистские лидеры используют тот же сценарий, чтобы уничтожить свободные СМИ, подорвать независимые институты и заткнуть рот оппозиции.

Ещё больше стран может вскоре последовать за ними. В Австрии кандидат от крайне правых едва не выиграл президентские выборы. Во Франции стремительно меняющийся политический ландшафт открывает новые возможности и для крайне левых, и для крайне правых. В Испании и Греции устоявшиеся партийные системы распадаются с головокружительной скоростью. Даже в предположительно стабильных и толерантных демократиях Швеции, Германии и Нидерландов экстремисты празднуют беспрецедентные успехи.

Сомнений больше нет: мы переживаем популистский момент. Вопрос в том, превратится ли этот момент в популистскую эпоху и поставит ли под сомнение само выживание либеральной демократии.

***

После падения Советского Союза либеральная демократия стала доминирующей формой правления в мире. В Северной Америке и Западной Европе она казалась незыблемой, быстро укоренялась в бывших автократиях, от Восточной Европы до Южной Америки, и стремительно проникала в Азию и Африку.

Одна из причин триумфа либеральной демократии состояла в отсутствии внятной альтернативы. Коммунизм потерпел крах. Исламская теократия пользовалась минимальной поддержкой за пределами Ближнего Востока. Уникальную китайскую систему государственного капитализма под знамёнами коммунизма вряд ли могли воспроизвести страны без аналогичного исторического опыта. Казалось, будущее принадлежит либеральной демократии.

Идея о неизбежности торжества демократии ассоциируется с работами Фрэнсиса Фукуямы (Francis Fukuyama). В сенсационном эссе, опубликованном в конце 1980-х, Фукуяма утверждал, что завершение холодной войны приведёт к «конечной точке идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы государственного устройства». Триумф демократии, провозгласил он фразой, ставшей воплощением головокружительного оптимизма 1989 года, ознаменует «конец истории» [2].

Немало критиков упрекали Фукуяму в предполагаемой наивности. Одни утверждали, что распространение либеральной демократии далеко не неизбежно, опасаясь (или надеясь), что многие страны окажутся устойчивы к этому западному импорту. Другие полагали, что слишком рано предсказывать, какие улучшения человеческий разум сможет изобрести за грядущие столетия: возможно, либеральная демократия лишь прелюдия к более справедливой и просвещённой форме правления [3].

Несмотря на яростную критику, центральное допущение Фукуямы оказалось чрезвычайно влиятельным. Большинство тех, кто предупреждал, что либеральная демократия может и не восторжествовать по всему миру, были столь же уверены, что она сохранит стабильность в демократических оплотах Северной Америки и Западной Европы. Даже большинство политологов, слишком осторожных для размашистых деклараций о конце истории, приходили к примерно тому же выводу. Демократии в бедных странах, замечали они, нередко терпели крах. Автократов регулярно свергали, даже когда те обеспечивали подданным достойный уровень жизни. Но стоило стране стать одновременно богатой и демократической, и она демонстрировала поразительную устойчивость. Аргентина пережила военный переворот в 1975 году, когда её ВВП на душу населения составлял около 14 000 долларов в нынешних ценах [4]. Выше этого порога ни одна устоявшаяся демократия ещё никогда не рушилась [5].

Поражённые беспрецедентной стабильностью богатых демократий, политологи стали описывать послевоенную историю многих стран как процесс «демократической консолидации» (democratic consolidation) [6]. Для построения устойчивой демократии стране требовалось достичь высокого уровня благосостояния и образования. Ей нужно было создать жизнеспособное гражданское общество и обеспечить нейтральность ключевых государственных институтов, таких как судебная система. Крупные политические силы должны были признать, что исход политической борьбы определяют избиратели, а не сила оружия или толщина кошельков. Все эти цели нередко оказывались труднодостижимыми.

Построить демократию было непростой задачей. Но ожидавшаяся награда была одновременно бесценной и вечной: стоило только достигнуть ключевых ориентиров, и политическая система оставалась стабильной навсегда. Демократическая консолидация, согласно этому представлению, была улицей с односторонним движением. Если демократия, по знаменитому выражению Хуана Линца (Juan J. Linz) и Альфреда Степана (Alfred Stepan), становилась «единственной игрой в городе», она оставалась ею навсегда [7].

Политологи были настолько уверены в этом допущении, что мало кто из них рассматривал условия, при которых демократическая консолидация может пойти вспять. Но недавние события ставят эту демократическую самоуверенность под вопрос.

Четверть века назад большинство граждан либеральных демократий были вполне удовлетворены своими правительствами и высоко оценивали свои институты; сегодня они разочарованы как никогда. Четверть века назад большинство граждан гордились тем, что живут в либеральной демократии, и решительно отвергали авторитарные альтернативы; сегодня многие всё враждебнее относятся к демократии. Четверть века назад политические противники были едины в уважении к базовым демократическим правилам и нормам; сегодня кандидаты, нарушающие самые основы либеральной демократии, обрели огромную власть и влияние [8].

Приведу лишь два примера из собственных исследований. Более двух третей пожилых американцев считают крайне важным жить при демократии; среди миллениалов так думает менее трети. Ослабление приверженности демократии делает американцев более открытыми к авторитарным альтернативам. В 1995 году лишь каждый шестнадцатый полагал, что военное правление может быть хорошей формой управления; сегодня так считает каждый шестой [9].

В столь радикально изменившихся обстоятельствах было бы безрассудно рассчитывать на сохранение стабильности демократии. Первое великое допущение послевоенной эпохи, согласно которому богатые страны с регулярной сменой власти через свободные и честные выборы навечно останутся демократическими, всё это время стояло на шаткой почве.

Если первое великое допущение, определявшее наше политическое воображение, оказалось необоснованным, есть основания пересмотреть и второе.

Мы давно привыкли думать, что либерализм и демократия составляют единое целое. Нам важны и воля народа, и верховенство закона; и право людей решать, и защита прав личности. Более того, каждый элемент нашей политической системы кажется необходимым для защиты другого.

И в самом деле, есть веские основания опасаться, что либеральная демократия не сможет выжить, если один из её элементов будет отброшен. Система, в которой народ принимает решения, гарантирует, что богатые и могущественные не смогут растоптать права незащищённых. Верно и обратное: система, в которой защищены права непопулярных меньшинств и пресса может свободно критиковать правительство, гарантирует, что народ сможет сменить своих правителей через свободные и честные выборы. Индивидуальные права и народная воля, согласно этой логике, неразделимы, как Твиттер и Дональд Трамп.

Но из того, что работающей системе нужны оба элемента, не следует, что система, обладающая обоими, будет непременно стабильной. Напротив, взаимозависимость либерализма и демократии показывает, как быстро дисфункция в одной области политики может порождать дисфункцию в другой. Демократия без прав всегда рискует выродиться в то, чего «отцы-основатели» боялись больше всего: в тиранию большинства. Права без демократии тоже не обязательно окажутся устойчивыми: стоит политической системе превратиться в площадку для миллиардеров и технократов, и соблазн исключить народ из всё большего числа важных решений будет только расти.

Это медленное расхождение либерализма и демократии, возможно, происходит прямо сейчас, а его последствия, скорее всего, будут столь же скверными, как и следовало ожидать.

По стилю и содержанию популисты, празднующие беспрецедентные успехи по обе стороны Атлантики, сильно отличаются друг от друга.

Велик, например, соблазн видеть в Дональде Трампе сугубо американский феномен. От его нахальных манер до хвастовства собственным состоянием он представляет собой ходячую карикатуру на американское «оно» (в психоаналитическом смысле): фигуру, которую коммунистический карикатурист, получивший задание высмеять главного врага, мог бы нарисовать для какого-нибудь советского министерства пропаганды. И во многих отношениях Трамп действительно очень американский. Он подчёркивает свои деловые заслуги отчасти потому, что в американской культуре глубоко почитают предпринимателей. Мишени его гнева тоже определяются американским контекстом. Страхи, что либеральные элиты вынашивают планы отобрать у народа оружие, например, показались бы странными в Европе.

И всё же подлинную природу угрозы, которую представляет Трамп, можно понять лишь в гораздо более широком контексте: в контексте праворадикальных популистов, набирающих силу в каждой крупной демократии, от Афин до Анкары, от Сиднея до Стокгольма, от Варшавы до Веллингтона. При всех очевидных различиях между популистами, набирающими силу в разных странах, их сходства глубоки и каждого из них делают угрозой для политической системы удивительно похожим образом.

Дональд Трамп в Соединённых Штатах, Найджел Фарадж (Nigel Farage) в Великобритании, Фрауке Петри (Frauke Petry) в Германии и Марин Ле Пен (Marine Le Pen) во Франции утверждают, что решения самых насущных проблем нашего времени гораздо проще, чем политический истеблишмент хочет нас заставить думать, и что широкие массы простых людей инстинктивно знают, что делать. По сути, они считают политику очень простым делом. Если бы чистый голос народа мог возобладать, причины народного недовольства быстро исчезли бы. Америка (или Великобритания, или Германия, или Франция) снова стала бы великой.

Отсюда вытекает очевидный вопрос. Если политические проблемы нашего времени так легко решить, почему они не решены? Поскольку популисты не готовы признать, что реальный мир может быть сложным и что решения могут ускользать даже от людей с лучшими намерениями, им нужен кто-то, на кого можно возложить вину. И они его находят.

Первый очевидный виновник нередко находится за рубежом. Логично, что Трамп обвиняет в экономических проблемах Америки Китай. Неудивительно и то, что он играет на страхах людей, заявляя, будто Соединённые Штаты наводнены насильниками (мексиканцами) и террористами (мусульманами) [10].

Европейские популисты видят врагов в другом месте, и большинство выражает свою злобу в более обтекаемой форме. Но в основе их риторики лежит та же логика. Как и Трамп, Ле Пен и Фарадж убеждены: если доходы стагнируют или идентичность оказывается под угрозой из-за приезжих, виноваты чужаки: мусульмане-нахлебники или польские сантехники. Как и Трамп, они обвиняют политический истеблишмент, от брюссельских бюрократов до лживых СМИ, в неспособности выполнить завышенные обещания. Люди в столице, твердят популисты всех мастей, либо преследуют собственную выгоду, либо находятся в сговоре с врагами нации. Истеблишментные политики, по их словам, одержимы губительным фетишем многообразия. Или болеют за врагов своей страны. Или, самое простое объяснение, они сами «чужие», или мусульмане, или и то и другое сразу.

Из этого мировоззрения вырастают два политических желания, и большинство популистов достаточно сообразительны, чтобы взять на вооружение оба. Во-первых, утверждают популисты, нужно, чтобы честный лидер, разделяющий чистый взгляд народа и готовый бороться за его интересы, занял высший пост. Во-вторых, заняв этот пост, он должен устранить институциональные препятствия, которые могут помешать ему исполнить волю народа.

Либеральные демократии полны сдержек и противовесов, призванных не допустить чрезмерной концентрации власти в руках одной партии и согласовывать интересы различных групп. Но в воображении популистов воля народа не нуждается в посредниках, а любой компромисс с меньшинствами есть форма коррупции. В этом смысле популисты глубоко демократичны: они верят в правление демоса гораздо горячее, чем традиционные политики. Но они и глубоко нелиберальны: в отличие от традиционных политиков, они открыто заявляют, что ни независимые институты, ни индивидуальные права не должны приглушать голос народа.

Опасение, что популистские повстанцы подорвут либеральные институты, придя к власти, может прозвучать алармистски. Но оно основано на множестве прецедентов. Нелиберальные популисты уже приходили к власти в таких странах, как Польша и Турция. В каждом случае они предпринимали поразительно схожие шаги для консолидации своей власти: нагнетали напряжённость с предполагаемыми врагами внутри страны и за рубежом, заполняли суды и избирательные комиссии своими ставленниками, устанавливали контроль над СМИ [11].

В Венгрии, например, либеральная демократия была гораздо более поздним и хрупким трансплантатом, чем, скажем, в Германии или Швеции. Тем не менее на протяжении 1990-х годов политологи оптимистично оценивали её перспективы. Согласно их теориям, Венгрия обладала всеми предпосылками для успешного демократического перехода: опытом демократического правления в прошлом, более мягким тоталитарным наследием по сравнению со многими другими странами Восточной Европы, согласием старых коммунистических элит на переход в рамках договорного урегулирования и соседством с рядом стабильных демократий. На языке социальных наук Венгрия была «наиболее вероятным случаем»: если демократия не приживётся там, она вряд ли приживётся и в остальных посткоммунистических странах [12].

Это предсказание, казалось, подтверждалось на протяжении 1990-х. Экономика Венгрии росла. Власть мирно переходила из рук в руки. Живое гражданское общество включало критически настроенные СМИ, сильные НКО и один из лучших университетов Центральной Европы [13]. Венгерская демократия, казалось, консолидировалась.

Потом начались проблемы. Многие венгры чувствовали, что получают слишком малую долю от экономического роста страны. Они видели угрозу своей идентичности в перспективе (хотя не в реальности) массовой иммиграции. Когда крупный коррупционный скандал охватил правящую левоцентристскую партию, недовольство переросло в открытое отвращение к правительству. На парламентских выборах 2010 года венгерские избиратели обеспечили партии «Фидес» (Fidesz) Виктора Орбана (Viktor Orbán) сокрушительное большинство [14].

Придя к власти, Орбан систематически консолидировал своё правление. Он назначил лояльных последователей руководить государственными телеканалами, возглавить избирательную комиссию и доминировать в конституционном суде страны. Он изменил избирательную систему в свою пользу, вытеснил иностранные корпорации, чтобы перенаправить деньги своим приближённым, ввёл жёсткие ограничения для НКО и попытался закрыть Центрально-Европейский университет [15].

Не было никакого Рубикона, ни одного шага, который бы однозначно ознаменовал окончательное разрушение прежних политических норм. Каждую из мер Орбана по отдельности можно было так или иначе оправдать. Но в совокупности их эффект постепенно стал неоспоримым: Венгрия больше не является либеральной демократией.

Чем же она тогда стала?

На протяжении многих лет Орбан отвечал на этот вопрос со всё большей определённостью. Поначалу он представлял себя честным демократом с консервативными ценностями. Теперь он провозглашает своё неприятие либеральной демократии громко и ясно. Демократия, обещает он, должна быть иерархической, а не либеральной. Под его руководством Венгрия станет «нелиберальным новым государством на национальных основах» [16].

Это гораздо более точное описание природы его проекта, чем смогло предложить большинство внешних наблюдателей. Они склонны обличать Орбана как недемократического лидера. Их обеспокоенность тем, что нелиберальные реформы могут в итоге позволить ему игнорировать волю народа, оправданна. Но ошибочно думать, что все демократии по своей природе должны быть либеральными или напоминать наши нынешние политические институты.

Иерархическая демократия позволяет избранным лидерам исполнять волю народа в своей интерпретации, не делая уступок правам или интересам несогласных меньшинств. Её претензия на демократичность не обязательно лицемерна. В формирующейся системе воля народа царит безраздельно (по крайней мере, на первых порах). Что отличает её от привычной нам либеральной демократии, так это не недостаток демократии, а отсутствие уважения к независимым институтам и правам личности.

Подъём нелиберальной демократии, или демократии без прав, лишь одна сторона политики первых десятилетий XXI века. Пока простые люди всё скептичнее относятся к либеральным практикам и институтам, политические элиты стремятся отгородиться от их гнева. Мир сложен, настаивают они, и они приложили огромные усилия, чтобы найти правильные ответы. Если народ станет настолько беспокойным, чтобы игнорировать мудрые советы элит, его нужно воспитать, проигнорировать или принудить к подчинению.

Никогда эта позиция не проявилась столь отчётливо, как в ранние часы 13 июля 2015 года. Великая рецессия обременила Грецию огромным долгом. Экономисты понимали, что страна никогда не сможет выплатить всё, что должна; большинство соглашались, что политика жёсткой экономии лишь усугубит ущерб, нанесённый и без того рухнувшей экономике [17]. Но если бы Европейский союз позволил Греции объявить дефолт, инвесторы забеспокоились бы, что гораздо более крупные страны, такие как Испания или Италия, могут оказаться следующими. Технократы в Брюсселе решили: чтобы остальная часть европейской валютной системы выжила, Греция должна страдать.

Не имея других вариантов, сменявшие друг друга греческие правительства выполняли указания Брюсселя. Но экономика сокращалась из года в год, а молодёжная безработица подскочила выше 50 процентов. Отчаявшиеся избиратели в конце концов доверились Алексису Ципрасу (Alexis Tsipras), молодому популистскому лидеру, пообещавшему покончить с режимом жёсткой экономии [18].

Придя к власти, Ципрас взялся пересмотреть условия долга страны с главными кредиторами, представленными Европейской комиссией, Европейским центральным банком и Международным валютным фондом. Но быстро выяснилось, что так называемая «тройка» не намерена идти на уступки. Греция должна была продолжать терпеть лишения, а в противном случае обанкротиться и покинуть зону евро. К лету 2015 года, когда на столе лежал суровый пакет помощи, Ципрас оказался перед выбором: капитулировать перед требованиями технократов или ввергнуть Грецию в экономический хаос [19].

Столкнувшись с судьбоносным выбором, Ципрас сделал то, что кажется естественным в системе, претендующей на народовластие: он назначил всенародный референдум. Реакция была незамедлительной и яростной. Политические лидеры со всей Европы назвали референдум безответственным. Канцлер Германии Ангела Меркель (Angela Merkel) настаивала, что тройка сделала «необычайно щедрое» предложение [20]. Пресса заклеймила решение Ципраса.

В обстановке высокого накала 5 июля 2015 года Греция отправилась на избирательные участки. Результаты стали жёстким ударом по технократическим элитам континента. Несмотря на зловещие предупреждения о надвигающейся катастрофе, избиратели не пожелали поступиться своей гордостью. Они отвергли сделку [21].

Воодушевлённый ясным выражением воли народа, Ципрас вернулся за стол переговоров. Он, похоже, рассчитывал, что тройка пойдёт Греции навстречу. Вместо этого первоначальная сделка была снята с повестки, а новое предложение налагало ещё более тяжёлые условия [22].

Пока Греция балансировала на грани неплатёжеспособности, политическая элита Европы собралась в Брюсселе на марафон закулисных переговоров. Когда Ципрас вышел к камерам ранним утром 13 июля с красными глазами и пепельным лицом, быстро стало ясно, что ночь завершилась его капитуляцией. Чуть больше недели спустя после того, как он позволил своему народу отвергнуть непопулярную сделку о помощи, Ципрас подписал соглашение, которое было, по любым разумным меркам, хуже [23]. Технократия одержала верх.

Политика еврозоны представляет собой крайний пример системы, в которой люди чувствуют, что имеют всё меньше и меньше влияния на происходящее [24]. Но этот пример далеко не уникален. Незаметно для большинства политологов форма недемократического либерализма (undemocratic liberalism) укоренилась в Северной Америке и Западной Европе. В этой форме правления процедурные приличия тщательно соблюдаются (в большинстве случаев), а индивидуальные права уважаются (бо́льшую часть времени). Но избиратели давно пришли к выводу, что у них мало влияния на публичную политику.

И они не так уж неправы.

***

Подъём популистов в Венгрии и правление технократов в Греции кажутся полными противоположностями. В одном случае воля народа отодвинула в сторону независимые институты, призванные защищать верховенство закона и права меньшинств. В другом сила рынков и убеждения технократов отодвинули в сторону волю народа.

Но Венгрия и Греция, это две стороны одной медали. В демократиях по всему миру разворачиваются два на первый взгляд разных процесса. С одной стороны, предпочтения народа становятся всё более нелиберальными: избиратели теряют терпение с независимыми институтами и всё менее готовы мириться с правами этнических и религиозных меньшинств. С другой стороны, элиты берут под контроль политическую систему и делают её всё менее отзывчивой: влиятельные всё менее склонны считаться с мнением народа. В результате либерализм и демократия, два ключевых элемента нашей политической системы, вступают в конфликт.

Учёные всегда знали, что либерализм и демократия могут существовать порознь. В Пруссии XVIII века абсолютный монарх правил в сравнительно либеральном духе, уважая (некоторые) права подданных и допуская (толику) свободы слова [25]. И наоборот: в древних Афинах народное собрание правило в откровенно нелиберальной манере, изгоняя непопулярных государственных мужей, казня инакомыслящих философов и подвергая цензуре всё, от политических речей до музыкальных произведений [26].