Тихая революция

На ранних этапах индустриального общества население, как правило, делилось на большую массу низкооплачиваемых рабочих и сравнительно небольшое число собственников и управляющих со значительно более высокими доходами и радикально иным стилем жизни. В развитых индустриальных обществах ряды среднего класса существенно увеличиваются за счёт роста числа людей, занятых на управленческих, технических, канцелярских и торговых позициях; относительная численность рабочих сокращается, но их доходы растут и объём свободного времени увеличивается, в результате чего многие из них получают возможность усвоить стиль жизни, относительно близкий к стандартам среднего класса. Ряд аналитиков, представляющих различные точки зрения, утверждали, что мы, вероятно, станем свидетелями сдвига в социальном конфликте: часть среднего класса станет радикальной, тогда как большая часть рабочего класса и нижнего среднего класса будет всё более консервативной [10].

Данные о связи партийных предпочтений с профессией, доходом, образованием и членством в профсоюзах ясно показывают, что индустриальная модель политического размежевания отнюдь не исчезла. Тем не менее факты указывают на постепенное снижение классового голосования. В будущем новая поддержка левых партий может всё в большей степени рекрутироваться из среднеклассовых источников, тогда как партии статус-кво могут всё больше опираться на обуржуазившийся рабочий класс.

*Поддержка национальных институтов.* По-видимому, националистические настроения не передаются молодым с той же верностью, что и в прошлом [11]. Правительства традиционно использовали патриотические символы как источник легитимности своих действий. По мере снижения народной поддержки этих символов правительства уже не могут столь легко опираться на этот ресурс.

Изменения в индивидуальных ценностных приоритетах могут частично объяснять снижение удовлетворённости результатами деятельности правительства и национальных институтов, зафиксированное в опросах по американской политике за последнее десятилетие [12]. Политическая и экономическая системы продолжают производить результаты, относительно хорошо отвечающие традиционным запросам, но, по-видимому, не обеспечивают достаточного удовлетворения других потребностей и запросов, которые становятся всё важнее для определённых сегментов населения. Изменяющиеся ценности, в сочетании с растущим ощущением неадекватности существующих институтов, побуждают к использованию новых и иных форм политического воздействия, включая протестную активность и создание новых политических движений и организаций. Этим нововведениям способствует сдвиг в распределении образования: политические навыки больше не сосредоточены главным образом среди обладателей официальных и корпоративных ролей, и прежде маргинальные группы способны действовать в качестве участников с беспрецедентным уровнем организационных навыков.

В то же время другие группы выступают против изменения того, что они воспринимают как правила игры, в которые они уверовали. Они недовольны существующими институтами, но недовольны потому, что те не функционируют как прежде, а не потому, что их нужно изменить. Так создаётся почва для новой поляризации.

По мере изменения ожиданий массовой общественности меняются и её представления об адекватности институциональных механизмов. Ключевые американские институты, от деловых корпораций до самого правительства, по-видимому, переживают кризис легитимности. Множество краткосрочных факторов, несомненно, влияют на уровень доверия: прогресс или его отсутствие в прекращении войны и расизма, конкретные политические скандалы. Мы, безусловно, не ожидаем перманентного снижения доверия. Однако при изменяющихся ценностях и политических навыках, а следовательно, при более вовлечённой и критически настроенной общественности, нисходящая тенденция в поддержке национальных институтов, по-видимому, является одним из симптомов долгосрочной трансформации западных обществ.

Одним из результатов этой трансформации может стать возросшая открытость к международной интеграции. Но поиск социальной идентичности может двигаться и в противоположном направлении. Наблюдается возрождение интереса к этническим связям в Соединённых Штатах и требования автономии на основе языка и культуры в Бельгии и Великобритании. Эти тенденции не просто отражают пробудившийся провинциализм. Как ни парадоксально, акцент и на наднациональных, и на субнациональных связях нередко обнаруживается у одних и тех же индивидов.

*Изменение стилей политического участия.* Политика классического индустриального общества основывалась на массовых партиях и связанных с ними движениях, таких как профсоюзы и церковные организации, которые, как правило, имели бюрократическую и олигархическую структуру. Формирующиеся культурные ценности акцентируют спонтанность и индивидуальное самовыражение. Более того, расширение образования означает, что растёт число людей, обладающих политическими навыками, которые позволяют им выполнять роли, прежде ограниченные узкой политической элитой. По объективным и субъективным причинам старые партии подвергаются давлению со стороны новых сил, которые всё менее поддаются организации, направляемой элитами.

В той мере, в какой требования вновь обретших голос групп не могут быть удовлетворены в рамках существующих структур, поддержка правительственных институтов может размываться. Правительства стоят перед той же дилеммой, что и партии: в той мере, в какой правящие элиты переориентируются на новые направления, они рискуют вызвать ответную реакцию (backlash) со стороны групп, проникнутых традиционными ценностями. Правительства уже не могут полагаться на апелляции к национализму и патриотизму в той же мере, что и в прошлом. Рост уровня навыков сопровождается снижением акцента на таких ценностях, как национальная безопасность, которые традиционно оправдывали существование сильного национального государства.

Возможно, сегодня в массовой общественности не больше недовольства, чем в различные периоды прошлого. Но есть основания полагать, что виды недовольства, с наибольшей вероятностью приводящие сейчас к политическому действию, имеют иные корни, нежели в прошлом. Если это так, перед лицами, принимающими решения в этих обществах, встают сложные проблемы. Ещё десять лет назад считалось само собой разумеющимся, что фундаментальным испытанием для руководства общества является степень, в какой оно обеспечивает экономический рост, вне зависимости от долгосрочных последствий. И можно было предполагать, что руководство, выдержавшее это испытание, во многом обеспечило себе легитимность в глазах широкой общественности. Эти комфортные допущения более не состоятельны. Цели общества, по-видимому, смещаются. В той мере, в какой лица, принимающие решения, стремятся содействовать общему благу, им придётся всё больше принимать во внимание субъективные аспекты благополучия. Всё более артикулированная и политически искушённая общественность может не оставить им выбора.

Конец 1960-х и начало 1970-х годов были периодом брожения для развитых индустриальных обществ. В Соединённых Штатах сочетание движения за гражданские права и широкой оппозиции войне во Вьетнаме мобилизовало сегменты населения, ранее лишь спорадически вовлечённые в общественные дела. Политическое действие приобрело новые, более воинственные формы, с повсеместными вызовами существующим институтам: школам, партиям, церквям, вооружённым силам. Фаза насилия, по-видимому, прошла. Городские бунты и волнения в университетах прекратились, и с окончанием войны во Вьетнаме снизилась способность радикалов привлекать активную поддержку более широких слоёв населения.

Несмотря на снижение зрелищных форм протеста, опросы свидетельствуют о продолжающемся оттоке поддержки от ключевых институтов. Уровень доверия американской общественности к национальному правительству измерялся неоднократно на протяжении ряда лет. В 1958 году репрезентативная выборка американцев давала преимущественно позитивные ответы: лишь 28 процентов демонстрировали преобладающее недоверие. К середине 1970-х годов явное большинство населения выражало недоверие [13]. Аналогичную картину снижения можно наблюдать в отношении общественности к политическим партиям. Это снижение, безусловно, отражает воздействие краткосрочных событий, таких как уотергейтские скандалы, но может также быть симптомом долгосрочной трансформации, укоренённой в формативном опыте конкретных поколений и постепенно проявляющейся по мере смены одного поколения другим. Ибо эти изменения не являются исключительно американскими. Снижение патриотизма и поддержки ключевых национальных институтов обнаруживается среди молодёжи практически всех развитых индустриальных стран.

Впечатляющие события конца 1960-х годов превратили теоретические работы Герберта Маркузе (Herbert Marcuse) и лирические произведения Чарльза Рейча (Charles Reich) в пищу для массмедиа. Послание, в общих чертах, звучало так: Америка стоит на пороге собственной Великой культурной революции. К 1973 году «революция» вышла из моды. После убедительной победы Никсона в 1972 году воскресные приложения провозглашали, что контркультура мертва и, вероятно, никогда не была чем-то большим, чем студенческое увлечение вроде глотания золотых рыбок или набивания людей в телефонные будки.

Средства массовой информации, по-видимому, ошибаются, и по тем же причинам, по которым они ранее преувеличивали масштаб революции: они склонны фокусироваться на зрелищных или сенсационных событиях национального масштаба, мало обращая внимания на лежащие в их основе процессы. Количественный анализ установок и ценностей массовой общественности может показаться пресным чтением по сравнению с описаниями политических кризисов, но он предоставляет остро необходимое дополнение, ибо помогает понять долгосрочные процессы, способствующие этим кризисам.

В этой книге мы используем данные опросов общественного мнения, чтобы получить более реалистичную оценку политических изменений. Кросснациональные данные опросов 1970 года указывали на гораздо более умеренную оценку темпов культурных изменений, чем та, что часто звучала в средствах массовой информации того времени [14]. Но те же данные свидетельствуют о том, что во всём западном мире происходит постепенное, но фундаментальное изменение политической роли общественности.

Политическое уравнение меняется так, что не оставляет непосредственно видимых следов; но изменения могут быть столь глубоки, что составляют Тихую революцию.

*Примечания*

[1] Филип Конверс (Philip Converse) указывает на этот поразительный сдвиг в статье «Change in the American Electorate», опубликованной в: Angus E. Campbell and Philip Converse (eds.), The Human Meaning of Social Change (New York: Russell Sage, 1972), 263-337. Мы обновили его данные, используя материалы электорального опроса 1972 года, проведённого Центром политических исследований Мичиганского университета.

[2] См.: Daniel Bell, The Coming of Post-Industrial Society (New York: Basic Books, 1973).

[3] См.: Robert L. Kahn, «The Meaning of Work: Interpretation and Proposals for Measurement», in Campbell and Converse, Human Meaning, 159-203. Ср.: Matilda Riley et al. (eds.), Aging and Society III (New York: Russell Sage, 1972), 160-197.

[4] См.: Kenneth A. Feldman and Theodore M. Newcomb, The Impact of College on Students (San Francisco: Jossey-Bass, 1969), vol. 1, 20-31.

[5] См.: Stephen Withey, A Degree and What Else? (New York: McGraw-Hill, 1971).

[6] Karl Mannheim, «The Problem of Generations», in Philip G. Altbach and Robert S. Laufer (eds.), The New Pilgrims: Youth Protest in Transition (New York: McKay, 1972), 25-72.

[7] См.: J. T. Klapper, The Effects of Mass Communications (Glencoe: Free Press, 1960); и Walter Weiss, «Mass Media and Social Change», in Bert T. King and Elliott McGinnies (eds.), Attitudes, Conflict and Social Change (New York: Academic Press, 1972), 175-225.

[8] См.: Michael Lipsky, «Protest as a Political Resource», American Political Science Review, 62, 4 (December, 1968), 1144-1158.

[9] См.: Ann Foner, «The Polity», in Riley et al. (eds.), Aging, 115-159. Ср.: Seymour M. Lipset, «The Changing Class Structure and Contemporary European Politics», Daedalus 93 (Winter, 1964), 271-303.

[10] Например, см.: David Apter, Choice and the Politics of Allocation (New Haven: Yale University Press, 1971).

[11] См.: Ronald Inglehart, «An End to European Integration?» American Political Science Review, 61, 1 (March, 1967), 91-105.

[12] См.: Arthur H. Miller, «Political Issues and Trust in Government, 1964-1970», American Political Science Review, 68, 3 (September, 1974), 951-972.

[13] См.: The CPS 1974 American National Election Study (Ann Arbor: ICPR, 1975), Post-Election Codebook, p. 131. Вопрос формулировался так: «Как часто, по вашему мнению, можно доверять правительству в Вашингтоне делать то, что правильно: почти всегда, большую часть времени или лишь иногда?» Осенью 1974 года 63 процента американцев ответили «лишь иногда» или «никогда».

[14] См.: Ronald Inglehart, «The Silent Revolution in Europe: Intergenerational Change in Post-Industrial Societies», American Political Science Review, 65, 4 (December, 1971), 991-1017.

Часть II. Изменение ценностей

Глава 2. Природа изменения ценностей

Базовые ценностные приоритеты западной общественности, по всей видимости, меняются по мере перехода обществ в постиндустриальную фазу развития. Этот процесс изменения ценностей, вероятно, выдвинет на первый план новые проблемы. Он может повлиять на выбор общественностью кандидатов и политических партий. В конечном счете он поможет сформировать политический курс, принимаемый западными элитами.

В этой главе мы рассмотрим некоторые свидетельства изменения ценностных приоритетов и исследуем характер происходящих перемен. Мы попытаемся ответить на вопрос: «Каким целям, скорее всего, будет придаваться большее значение в постиндустриальную эпоху?»

Процесс перемен не столь эфемерен, как может показаться по потоку событий. Напротив, он отражает трансформацию базовых мировоззрений. Этот процесс протекает довольно постепенно, но неуклонно, будучи укоренен в формирующем опыте целых поколенческих единиц. Его симптомы проявляются по-разному: иногда взрывообразно, как это было в случае неожиданных студенческих восстаний конца 1960-х годов. Однако если, как мы полагаем, речь идет о фундаментальном долгосрочном процессе, мы не можем полагаться исключительно на столь явные проявления для точной картины масштаба и характера ценностных изменений среди западной общественности. Данные массовых опросов дают более систематическое, пусть и менее сенсационное представление о происходящем. Имеющиеся данные пока фрагментарны, но детальный анализ доступных материалов указывает на глубоко важные перемены.

I. Источники изменения ценностей: некоторые гипотезы

Почему происходит изменение ценностей? Оно связано с комплексом социально-экономических изменений, включающих рост уровня образования, сдвиги в профессиональной структуре и развитие все более широких и эффективных сетей массовой коммуникации. Но два явления представляются особенно значимыми:

1. Беспрецедентное процветание, пережитое западными странами в десятилетия после Второй мировой войны. Недавний экономический застой, по-видимому, не отменил последствий двадцати «тучных лет» с 1950 по 1970 год.

2. Отсутствие тотальной войны. Сам факт того, что ни одна западная страна не подвергалась вторжению на протяжении тридцати лет, может иметь чрезвычайно значимые последствия.

Короче говоря, люди в безопасности и у них достаточно еды. Эти два базовых факта имеют далеко идущие последствия.

Наше ожидание изменения ценностных приоритетов западной общественности основано на двух ключевых гипотезах. Первая состоит в том, что люди склонны придавать высокий приоритет тому, чего им не хватает. В результате двух вышеупомянутых явлений западная общественность в течение ряда лет переживала исключительно высокий уровень экономической и физической безопасности. Соответственно, она начала придавать все большее значение другим типам потребностей.

Если мы хотим выйти за рамки этой простой объяснительной схемы, работа Абрахама Маслоу (Abraham Maslow) представляет особый интерес, поскольку указывает конкретное направление, в котором изменение ценностей будет двигаться при данных условиях. Маслоу утверждает, что люди действуют ради удовлетворения ряда различных потребностей, которые реализуются в иерархическом порядке в соответствии с их относительной срочностью для выживания [1]. Высший приоритет отдается удовлетворению физиологических потребностей, пока они не удовлетворены. Потребность в физической безопасности идет следом: ее приоритет почти столь же высок, как и потребности в пропитании, но голодный человек рискнет жизнью ради еды. Как только индивид достигает физической и экономической безопасности, он может начать преследовать другие, нематериальные цели. Эти цели отражают подлинные и нормальные потребности, хотя люди могут не уделять им внимания, когда лишены пропитания или безопасности. Но при наличии хотя бы минимальной экономической и физической безопасности потребности в любви, принадлежности и уважении приобретают все большее значение, а позднее на первый план выходит набор целей, связанных с интеллектуальным и эстетическим удовлетворением. Среди последней группы потребностей, которые Маслоу назвал «потребностями в самоактуализации», четкой иерархии, по-видимому, не существует. Но есть основания полагать, что они становятся наиболее значимыми лишь после того, как индивид удовлетворил материальные потребности и потребности в принадлежности [2].

[1] См.: Abraham H. Maslow, Motivation and Personality (New York: Harper, 1954); важные попытки применить теорию Маслоу к политическому анализу: James C. Davies, Human Nature and Politics (New York: Wiley, 1963); Davies, "The Priority of Human Needs and the Stages of Political Development," неопубликованная работа; Amitai Etzioni, The Active Society (New York: Free Press, 1968), глава 21; Robert E. Lane, Political Thinking and Consciousness (Chicago: Markham, 1970), глава 2. Несколько иной анализ человеческого поведения как целенаправленной деятельности, следующей регулярной иерархии потребностей, представлен в: Karl W. Deutsch, The Nerves of Government (New York: Free Press, 1963).

[2] См.: Jeanne M. Knutson, The Human Basis of the Polity: A Psychological Study of Political Men (Chicago: Aldine, 1972). Алларт, однако, ставит под вопрос наличие какой-либо иерархии среди потребностей. Он не находит связи между уровнем дохода и показателями субъективных индексов «Любви» и «Бытия»; с другой стороны, его данные указывают, что чувство социальной поддержки, как правило, является предпосылкой для акцента на саморазвитии. См.: Erik Allardt, About Dimensions of Welfare: An Exploratory Analysis of a Comparative Scandinavian Survey (Helsinki: Research Group for Comparative Sociology, 1973).

Люди имеют разнообразные потребности и склонны придавать высокий приоритет тем, которых не хватает. Эта концепция аналогична понятию предельной полезности потребителя в экономической теории. Но она дополняется другой, не менее важной гипотезой: люди склонны сохранять заданный набор ценностных приоритетов на протяжении всей взрослой жизни, коль скоро он был сформирован в годы становления.

Если последняя гипотеза верна, мы должны обнаружить существенные различия в ценностях различных возрастных групп. Одна из наиболее распространенных концепций в социальных науках гласит, что люди склонны сохранять определенный базовый характер на протяжении взрослой жизни, сформировавшийся в детстве и юности. Если в этом представлении есть доля истины, более пожилые индивиды должны демонстрировать ценностные приоритеты, отражающие относительно небезопасные материальные условия, преобладавшие в годы их становления. С другой стороны, за тридцать лет, прошедших после Второй мировой войны, западные страны пережили беспрецедентный период экономического роста и все они были свободны от вторжений. Следовательно, можно ожидать, что более молодые группы, особенно выросшие после Второй мировой войны, будут придавать меньшее значение экономической и физической безопасности.

Было бы нелепо утверждать, что никакого изменения базовых ценностей не происходит во взрослой жизни. Наш тезис лишь в том, что вероятность такого изменения существенно снижается после достижения зрелости. В той мере, в какой переучивание взрослых все же происходит, оно будет стирать различия между возрастными группами. Кроме того, мы не ожидаем полного отсутствия постматериалистических ценностей даже среди старейших когорт. На протяжении всей истории, вероятно, существовала хотя бы небольшая прослойка экономически и физически защищенных индивидов, отдающих высший приоритет нематериальным ценностям. Но эта прослойка должна быть наименьшей среди самых старых когорт, если ценности действительно отражают условия, преобладавшие в обществе в доюношеские годы данной когорты.

По той же логике, распределение ценностных предпочтений должно варьироваться между странами предсказуемым образом. Мы ожидаем, что различия в ценностях между возрастными группами данной страны будут отражать историю этой страны на протяжении жизни людей в выборке. Германия, например, пережила особенно резкие изменения условий, преобладавших в доюношеские годы ее последовательных возрастных когорт: старшие немцы пережили голод и массовые убийства в годы Первой мировой войны, затем жестокую инфляцию, Великую депрессию, разрушения, вторжение и массовую гибель людей во время Второй мировой войны. Младшие когорты выросли в относительно мирных условиях в стране, которая ныне является одной из богатейших в мире. Если ценностные типы отражают формирующий опыт, можно ожидать относительно больших различий между старшими и младшими немецкими возрастными когортами.

Великобритания представляет собой противоположный полюс по сравнению с Германией: самая богатая страна Европы до Второй мировой войны, она единственная избежала вторжения во время войны, но с тех пор имела относительно стагнирующую экономику. На протяжении последних двадцати пяти лет ее европейские соседи демонстрировали темпы экономического роста, примерно вдвое превышавшие британские. Одна за другой они обгоняли Великобританию по валовому национальному продукту на душу населения, так что к 1970 году Великобритания существенно отставала от Германии (и большинства других стран Европейского сообщества) по подушевому богатству. Можно ожидать относительно небольшого объема ценностных изменений в Великобритании.

II. Можно ли измерять ценности массовыми опросами?

Мы проверим каждое из этих предсказаний в настоящей главе. Но для этого мы должны быть способны измерять ценностные приоритеты массовой общественности. Осуществимо ли это? Не следует недооценивать связанные с этим трудности. Мы выдвигаем гипотезу о том, что ценностные приоритеты западной общественности меняются. Это предполагает, что общественность обладает осмысленными системами ценностных приоритетов. Но эмпирический анализ указывает, что политические и социальные взгляды, выражаемые широкой публикой, нередко представляют собой поверхностные, практически случайные ответы.

В классическом исследовании этой проблемы Конверс (Philip E. Converse) обнаружил, что системы убеждений массовой общественности демонстрируют удивительно мало когерентной структуры, или «ограничения» (constraint). Отсутствие ограничения проявляется как в кросс-секционном, так и в кросс-темпоральном анализе: в низких корреляциях между ответами на логически связанные пункты в данном опросе и в низких корреляциях между ответами на данный пункт, заданный в Момент 1, и тот же пункт, заданный в Момент 2 в панельном опросе [3]. Конверс приходит к выводу, что значительная доля широкой публики не имеет никаких реальных установок относительно практически любой данной темы. Когда их спрашивают о мнении, они могут его высказать (возможно, из желания не казаться неосведомленными), но оно дается буквально наугад [4].

[3] См.: Philip E. Converse, "The Nature of Belief Systems in Mass Publics," in David Apter (ed.), Ideology and Discontent (New York: Free Press, 1964), 202–261; ср.: Philip E. Converse, "Attitudes and Non-Attitudes: Continuation of a Dialogue," in Edward R. Tufte (ed.), The Quantitative Analysis of Social Problems (Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1970).

[4] Пирс и Роуз утверждали, что метод Конверса сильно завышает долю респондентов, не имеющих установок: низкие кросс-темпоральные корреляции в ответах на данный пункт могут в значительной мере отражать присущую опросным измерениям грубость. Следовательно, допущение о том, что кросс-темпоральные корреляции когда-либо приблизятся к 1,00 в исследовании установок, нереалистично. Тем не менее, если индивидуальная ошибка выборки распределена случайным образом, маргинальное распределение ответов может быть точным, даже если индивидуальные оценки таковыми не являются. Так, общее распределение партийной идентификации никогда не менялось более чем на несколько процентных пунктов в опросах Центра исследования опросов с 1952 по 1962 год. Однако в панельном опросе, включенном в эту серию, 39 процентов респондентов фактически изменили свои ответы с 1956 по 1958 год (эта цифра включает только тех, кто выразил идентификацию в оба года; другие расчеты дают еще более высокие показатели текучести). Конверс написал убедительный ответ Пирсу и Роуз. Однако обе стороны, похоже, согласны в том, что «случайный» паттерн ответов, приписываемый до 80 процентам опрошенных (в одном случае), не следует интерпретировать как «равновероятный»: «случайный» респондент остается смещенной монетой, будь то в силу неизмеренных установочных предрасположенностей или просто из-за установки на ответ. См.: John C. Pierce, Douglas D. Rose, "Nonattitudes and American Public Opinion: the Examination of a Thesis," American Political Science Review, 68, 2 (June, 1974), 626–649; ср.: Converse, "Comment," ibid., 650–660; Pierce, Rose, "Rejoinder," ibid., 661–666.