Созидательница Планеты Акабар

«Образец 13-Б», — повторяли они. «Уникальный гибрид. Бесценный материал».Я была вещью. Снова. Всегда.

В один из переездов — это случилось ночью, на трассе, под дождём — фургон резко затормозил. Послышались крики, выстрелы, звон разбитого стекла. Я не поняла, что произошло, но дверца распахнулась, и я увидела его.Гари стоял в луже света от фар, с пистолетом в руке, с перевязанным плечом, с лицом, залитым кровью — не только своей. Он стрелял не в солдат — в блокираторы. Один за другим. Три выстрела — три мелких взрыва.

Я почувствовала, как сила возвращается — рывками, толчками, как кровь, которая хлынула в пережатую артерию.

— Бежим! — крикнул он.

Мы побежали рука об руку. В лес, в темноту, под ледянной дождь, который размывал следы. Я создала щит — непрочный, дрожащий, но стойкий, чтобы пули отскакивали. Гари бежал рядом, хрипел, спотыкался, но не падал. Он держался за мою руку, и я тащила его, как когда-то маму — только теперь я не опоздаю. Теперь я успею.

— Куда? — спросила я.

— Париж, — ответил он. — Там твой отец. Корабль приземлится через три дня. Я перехватил радиограмму.

— Как ты выбрался?

— У меня были свои люди, — он усмехнулся сквозь боль. — Не все в спецслужбах продались Кейну.

Мы бежали всю ночь. К утру я сбила ноги в кровь — впервые за много лет. Гари поменял нам машины, документы, маршруты. Он знал систему, как свои пять пальцев, и вёл меня через неё, как лоцман ведёт корабль через рифы.

— Почему ты рискуешь собой? — спросила я, когда мы сидели в придорожном мотеле, заклеивая раны. — Ты мог бы отказаться от меня, сдаться, выжить.

— Потому что без тебя я не хочу выживать, — ответил он.Я не нашлась, что сказать.

Три дня до Парижа. Три дня, которые мы крали у смерти крупица за крупицей. Ехали на поездах, на попутках, на угнанных машинах. Гари менял внешность — брился, красил волосы, надевал очки. Я не менялась — силы были нужны на другое.

Я создавала иллюзии, отводила глаза, скрывала нас от камер и случайных свидетелей. Это изнуряло, но мне нельзя было идти на попятную.В ночь перед прилётом мы остановились на Елисейских полях.Париж спал. Фонари горели жёлтым холодным светом, дождь моросил от стучащих капель, асфальт блестел, как отполированое зеркало.

Мы стояли под аркой, глядя на пустую улицу, и молчали. Завтра здесь приземлится корабль отца. Завтра я улечу.

— Гари, — сказала я.

— М? — он не смотрел на меня.

Смотрел на небо, где среди туч уже угадывался смутный свет — не спутник, не звезда, не самолёт. Что-то другое.

— Ты не можешь полететь со мной.

— Знаю.

— Ты будешь жить на Земле. Один,без меня, а... Я буду жить века.

— Знаю.

— И ты всё равно остаёшься здесь. Со мной.

Он повернулся. Взял моё лицо в ладони — шершавые, тёплые, живые.

— Потому что ты — единственное, что имеет значение, — сказал он. — Не моя жизнь, не моя смерть, не эти годы, которые я прожил до встречи с тобой и проживу без тебя. Только ты.

— Я даже не человек, — прошептала я.

— Ты больше, чем человек, — ответил он. — Ты — моя любимая. Ты — надежда целого мира, хоть и другого. Но для меня ты просто Лизи. Девочка, которая не умеет прощать, но учится.

Он поцеловал меня. Под дождём, на пустой улице, на краю пропасти и в этом поцелуе было всё — прощание, любовь, боль, надежда, отчаяние. Всё, что мы не успели сказать.

— Я не хочу, чтобы ты забыл меня, — сказала я в его губы.

— Это невозможно, глупышка, — ответил он.

Корабль приземлился в два часа ночи.Он был огромным — серебристым, с красными огнями по бортам, с гулом, от которого дрожала земля. Я видела его впервые, но узнала — по форме, по цвету, по энергии, которая исходила от него волнами. Акабар. Родина отца. Дом, которого у меня никогда не было.

Когда мы приблизились, вокруг корабля уже стояли солдаты.Кейн не спал. Кейн ждал нас, как заядлый охотник.

— Элизабет! — крикнул он из мегафона. — Ты окружена! Сдайся, и твой друг останется жив!

— Не слушай его, — прошептал Гари. — Он всё равно убьёт меня.

— Я не дам ему. — Прошептала я...

— Ты не успеешь, уходи...

Он выступил вперёд. Поднял руки, показывая, что безоружен. Солдаты нацелили на него автоматы.

— Гари, нет! — закричала я.

— Беги, — сказал он, не оборачиваясь. — Беги к кораблю.

— Я не оставлю тебя!

— Ты должна. Ради всех, кто будет жить после нас.

Кейн дал знак. Резкий отчетливый выстрел.Первый — Гари упал на колено. Пуля попала в ногу. Я побежала к нему, но он заслонил меня собой.

— Назад! — крикнул он. — Я прикрою!

— Ты умрёшь!

— Лучше умереть, зная, что ты спаслась, чем жить, зная, что ты в плену.

Второй выстрел гулкий — в плечо. Третий оглушающий — в грудь. Гари упал на асфальт, раскинув руки, как птица, парящая на могучих крыльях.

— Нет! — я упала рядом с ним, прижала руки к его ранам, пытаясь исцелить.Сила лилась рекой — золотой, тёплой, живой. Но пули были с металлом, который блокировал мою энергию. Я не могла. Я ничего не могла сделать.

— Гари, держись, — шептала я. — Не умирай.

Он открыл глаза — зелёные, усталые, но ясные.

— Элизабет, — произнёс он чуть слышно. — Я ведь обещал, что не предам тебя. Даже если придётся умереть.

— Не говори так.

— Пришло время. Корабль ждёт. Беги к свободе.

— Я не оставлю тебя.

— Ты должна, — он улыбнулся.

Кровь текла из уголка рта, но он улыбался.

— Там, на Акабаре, тебя ждут. Отец, новый мир, новая жизнь. Ты будешь счастлива.

— Без тебя — нет.

— Будешь, я чувствуя это, — он приподнял руку, коснулся моего лица. Пальцы были холодными. — А я всегда буду рядом. В твоих снах, в твоих воспоминаниях. Пока ты помнишь меня — я жив.

— Гари...

— Прощай, моё сокровище.

Он закрыл глаза. Его рука упала на асфальт безвольно. Дыхание остановилось. Сердце — моё, не его — забилось так сильно, что я перестала слышать выстрелы, крики, вой сирен. Только тишина. Бесконечная, холодная, всепоглощающая, как в камере, в космосе. Как в сердце, из которого вырвали любовь с корнями.

Я сидела на коленях, прижимая его к груди, и не могла дышать. Кровь заливала мои руки, лицо, волосы. Я была вся в крови — его крови, последнем даре, который он мне оставил.

— Гари, — прошептала я,всхлипнув,— Гари, пожалуйста. Не уходи. Я не готова.

Но он уже ушёл. Туда, откуда не возвращаются.

Солдаты приближались. Я чувствовала их страх — они видели разьитую меня, не атакующую, не кричащую, Я просто сидела и смотрела на мёртвое тело единственного человека, который любил меня по-настоящему.

— Образец 13-Б, — сказал Кейн. — Приказ открыть огонь.

Я не слышала его, лишь смотрела на Гари. На его лицо, которое стало спокойным, как у спящего ребёнка. На губы, которые шептали моё имя в последний раз и в этот момент люк корабля открылся.Серебряный трап коснулся земли. В проёме стоял мужчина — высокий, краснокожий, с глазами цвета утреннего неба. Мой отец.

— Дочь моя, — сказал он ласково. — Идём. Пора.

— Я не могу, — ответила я. — Он умер из-за меня.

— Он умер, чтобы ты жила. Не предавай его жертву.

Я поднялась на ватные ноги. Но прежде, взяла Гари за руку — холодную, неподвижную. Поцеловала его лоб.

— Я никогда не забуду тебя, — прошептала я. — Обещаю.

Потом развернулась и пошла к кораблю. Сквозь строй солдат, которые не стреляли — потому что не могли. Моя сила, проснувшаяся от боли, создала вокруг меня кокон из чистого золотого света. Пули падали, не долетев до цели. Блокираторы плавились на расстоянии. Кейн кричал, но я не слышала. Просто взошла на трап. Люк закрылся за моей спиной.

Внутри корабля было тепло, пахло специями и чем-то далёким, звёздным. Отец обнял меня — впервые в моей жизни. Его руки были сильными, как корни старого дерева.

— Ты свободна,малышка, — сказал он.

— Я выпотрошена внутри, — ответила я.

Отец не спорил. Он увёл меня в каюту, уложил на койку, укрыл одеялом.

— Спи, сон лучшее лекарство от разбитого сердца — сказал он, добавив, — Полёт будет долгим. Два месяца. Ты успеешь оплакать его, я успею рассказать тебе о доме.

— У меня нет дома.

— Теперь будет, маленькая моя.

Я закрыла глаза. В последний раз я видела не звёзды — его лицо. Зелёные глаза, мальчишескую улыбку, кровь на губах.

— Гарри... — прошептала я в темноту.

Ответа не было.Корабль оторвался от Земли. Двигатели загудели, перегрузка вжала меня в койку. Я не сопротивлялась. Плыла в пустоте, как когда-то на качелях в детстве, только теперь некому было ловить меня внизу.Теперь была одна. Совсем одна.

Но где-то там, в золотом свечении, которое осталось от его поцелуя, я чувствовала — не всё потеряно. Он обещал быть рядом во снах и мне верилось в эту илюзию. Потому что вера — это единственное, что остаётся, когда любовь умирает, а сердце продолжает биться.

Глава 10: Звёздный час одиночества

Корабль назывался «Исход». Отец сказал, что это имя носил первый корабль, покинувший Акабар тысячу лет назад, когда начались войны между расами. Тот «Исход» сгорел в атмосфере, но его дух, говорят акабарцы, перерождается в каждом новом корабле, несущем надежду.

— Твой корабль — надежда? — спросила я, сидя в обсерватории и глядя на звёзды, которые текли за иллюминатором, как русло непоколебимой реки.

— Твой, — ответил отец. — Я строил его для тебя.

—Спасибо, — Шепнула я, вновь пропадая в спальне.

Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней, которые я должна была провести в металлической капсуле, летящей сквозь пустоту с единственной живой душой, которая меня понимала. Я не знала тогда, что полёт станет не путешествием — чистилищем.

Первые дни я не выходила из каюты.

Плакала. Не рыдала — слёз не было, только сухие спазмы горла, только тяжесть в груди, как будто кто-то положил камень на сердце. Я лежала на койке, сжавшись в комок, и смотрела в стену. Стена была серой, металлической, с мелкими царапинами — предыдущий пассажир, наверное, ногти затачивал её от отчаяния.

Отец стучал. Я не отвечала. Он входил без стука, приносил еду — незнакомую, в пакетах, с маркировкой на чужом языке. Я не ела. Он убирал тарелки, садился на край койки, гладил меня по голове. Его руки были большими, красными, с тёмными линиями на ладонях — линии судьбы, как он сказал потом. У акабарцев их три, а у людей — одна. У меня было две. Ничья.

— Ты будешь тосковать по нему, — сказал он однажды. — Это нормально. Но ты не должна умирать от потери. Он отдал жизнь, чтобы ты жила долго и счастливо.

— Я не просила его об этом, — ответила я в подушку.

— Он и не спрашивал. Такова любовь, дочь моя. Она не спрашивает разрешения. Она приходит и забирает тебя целиком.

Я замолчала. Он ушёл. Мне пришлось остаться одной со звёздами за стеной и именем, которое не могла забыть.

На десятый день я вышла из каюты.

Корабль был большим — три яруса, трюм, кают-компания, медицинский отсек, командный мостик. Я бродила по коридорам, как призрак, в белой робе, которую мне выдал отец, босиком, с распущенными рыжими волосами, которые уже отросли до пояса. Экипаж — семеро мужчин и две женщины — сторонился меня, но не из страха. Из уважения. Они знали, кто я. Они видели, что потеряла кого-то важного.

— Капитан, — сказал один из них, механик с алой кожей и жёлтыми глазами, поклонившись, когда я проходила мимо.

— Я не капитан, — ответила я.

— Ты дочь капитана, а значит, наша госпожа.

Я не стала спорить. Мне было всё равно.

На мостике впервые также увидела, как выглядит межзвёздное пространство без прикрас. Не чёрное — глубокое, бархатное, с бесконечными точками света, которые не мерцали, как с Земли, а горели ровно, холодно, вечно. Отец стоял у пульта, вглядываясь в голограммы. Рядом с ним — навигатор, женщина с розоватой-красной кожей и белыми волосами.

— Лизара, покинь нас, — сказал отец.

Она кивнула и вышла.

— Садись, — он указал на кресло у иллюминатора.

Я села. Звёзды приближались и удалялись, корабль шёл на крейсерской скорости.

— Расскажи мне о нём, — попросил отец. — О Гари.

— Зачем?

— Чтобы я знал, кому обязан жизнью дочери.

Я молчала долго. Потом заговорила — отрывисто, глухо, как выплёвывала комок мела из горла, закашливаясь и давясь этими словами.

— Он был сыном человека, который продал меня в лабораторию. Ненавидел отца. Искал меня, чтобы искупить его вину. Нашёл. Полюбил. Не знаю, за что. Я была колючей, как ёж. Всё время бежала, пряталась, врала.

— А он?

— Он ждал. Просто ждал. Не давил, не требовал. Был рядом, когда просыпалась с криком. Держал за руку, когда плакала. Готовил чёрный омлет и называл это истинным искусством.

Отец улыбнулся.

— Он был хорошим человеком?

— Он был моим человеком, — ответила я. — Со всеми слабостями. Иногда Гари ревновал, грубил, боялся. Но он не предал. Даже когда представилась возможность.

— Этого достаточно, — сказал отец. — Чтобы называть его героем.

Мы замолчали. Звёзды текли за стеклом, как бесконечная река.

— Я хочу увидеть Акабар, — сказала я.

— Увидишь. Через семь недель.

— Слишком долго.

— Полёт всегда долог, когда летишь к дому, которого не знаешь.

Он не ошибся.

Следующие недели стали временем странного привыкания.

Я ела с экипажем — незнакомая пища, похожая на желе и пахнущая травами. Я училась говорить на акабарском — гортанном языке, где каждое слово имело три оттенка значения: прямой, скрытый и сакральный. Я запоминала имена членов команды: механик Ран, навигатор Лизара, врач Элиан, помощник капитана Варг. Все они были краснокожими, как отец, но оттенки различались — от терракотового до малинового, в зависимости от того, какой расы предки.

— Мы все дети одного солнца, — объяснял отец. — Но разные ветви. Красные — дети земли. Зелёные — дети лесов. Голубые — дети воды. Белые — дети воздуха. И жёлтые — дети огня. Жёлтых почти не осталось, они вымерли в последнюю войну.

— А я? — спросила я. — Я чья?

— Ты — особенная, — он посмотрел мне в глаза. — Твоя сила, дочь моя, — это синтез. Ты можешь исцелять, как зелёные. Управлять стихиями, как голубые. Создавать иллюзии, как белые. Зажигать огонь, как жёлтые. И читать мысли, как красные. Ты — Созидательница. Та, кто может объединить расы. Прервать войны...

— Я не хочу никого объединять, — ответила я. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Ты получишь покой, — сказал он. — Но сначала — спасешь мир. Такова легенда.

Ночью, когда корабль затихал и экипаж уходил в камеры регенерации, они не спали, как люди — они впадали в транс, похожий на смерть, я сидела в обсерватории одна. Звёзды напоминали мне Землю. Не город, не дом, не лабораторию — Гари. Как он смотрел на небо в ту ночь на пустынной дороге, когда мы ехали к Парижу.

«Смотри, Элизабет, — сказал он тогда, указывая на Млечный Путь. — Это ты. Миллиарды звёзд, каждая особенная, а вместе — идеальная вселенная».

«Я не вселенная и не идеальная, — ответила я. — Лишь ошибка природы».

«Ты ошибка, которую я готов совершать до конца своих дней».

Я закрыла глаза. В темноте обсерватории мне почудился его голос — шёпотом, как дуновение ветра. «Не плачь. Я здесь».

Я открыла глаза. Никого.

Только звёзды. Бесконечные, равнодушные, чужие.

На двадцать пятый день я впервые увидела во сне не лабораторию — поле.

Зелёное, бескрайнее, с красным небом. Надо мной сияли три солнца — голубое, зелёное и белое — и от них не было жарко, а было тепло, как от печки в деревенском доме. Вдалеке, у горизонта, стоял силуэт. Мужской. Высокий. Я побежала к нему, но расстояние не сокращалось.

— Гари! — крикнула я.

Силуэт обернулся. Это был не он. Это был отец — молодой, с чёрными волосами и горящими глазами.

— Твоя душа учится отпускать, — сказал он. — Это больно. Но необходимо.

— Я не хочу отпускать.

— Придётся. Он заслужил, чтобы его помнили с улыбкой, а не со слезами.

Я проснулась в слезах. Но впервые за долгое время — боль отступила.

Врач Элиан была терпеливой. Она приходила ко мне каждый день, измеряла давление, брала анализы, проверяла реакцию зрачков. Я знала, что отец волнуется — моя сила после гибели Гари вела себя странно. То пропадала совсем, то вырывалась наружу, плавя стены.

— Твои эмоции блокируют дар, — объяснила Элиан, глядя на мои руки, из которых слабо струился золотой свет. — Печаль — это пробка. Чем сильнее ты грустишь, тем меньше энергии может пройти.

— А если я разозлюсь?

— Тогда пробку вырвет и ты можешь разнесёшь корабль на частицы или атомы.

Я улыбнулась. Первый раз за полёт.

— Разнести корабль — это плохо?

— Очень плохо, — серьёзно ответила Элиан. — У нас нет запасного.

Мы обе рассмеялись. Коротко, нервно, но искренне.

С того дня я начала выходить из себя. Не сразу, не резко — как ледник, который тает по краям по миллиметру. Я помогала на камбузе — резала местные овощи, пахнущие мятой и перцем. Училась управлять системами корабля — отец настаивал, что капитан должен знать каждую заклёпку. Читала историю Акабара — голографические свитки, которые разворачивались при касании и шелестели, как настоящая бумага.

Я узнала, что планета, куда я лечу, была когда-то единой. Один мир, одно солнце, один народ. Потом пришёл Разрыв — катастрофа, расколовшая реальность на пять слоёв. Каждый слой получил своё солнце, свою стихию, своих богов. И люди, как их обозначила я сама, — те, кто выжил — разделились на расы, научились ненавидеть друг друга за цвет кожи и силу.

— Война длится тысячу лет, — рассказывал отец. — Каждые пять лет, когда поднимается белое солнце и наши силы исчезают, мы выходим на равнину и режем друг друга. Для чего — никто не помнит. Просто таков обычай.

— И ты хочешь, чтобы я это прекратила?

— Я хочу, чтобы у тебя был дом, где тебя не будут преследовать, где будет мир и процветание.

— Дом не прекращающаяся война, — ответила я.

— Всё поправимо. Ведь человек имея дом, свой оплот безопасности, воюет иначе, чем бродяга. У него есть что терять.

На сороковой день я впервые спросила о пророчестве.

Отец нехотя достал старый свиток — жёлтый, потёртый, с печатью в виде круга, разделённого на три части. Я узнала этот символ — он мерещился мне во снах с детства.

— Когда-то, в начале времён, жила женщина. Её звали Акабара. Она была первой Созидательницей. Она расколола мир, чтобы спасти его от чумы, и умерла, разорванная на части. Перед смертью великая сказала: «Придёт та, кто соберёт мои осколки. Она будет рождена от двух миров. Будет носить в себе все цвета. Остановит войну или начнёт новую — зависит не от неё, от тех, кто её окружает».

— И ты думаешь, это я?

— Я знаю, так говорит мне сердце, — отец посмотрел мне в глаза. — Когда только встретил твою мать, мне было видение. Река золотого света, текущая из её чрева. Я понял, что ребёнок, которого она носит, будет не просто нашим малышом — будет ключом к спасению миров.

— Но ты оставил её одну, — сказала я с горечью. — Улетел. Бросил в тягостном ожидании чуда.

— Я должен был защитить вас, — его голос дрогнул. — Если бы правительство Земли узнало, что я — инопланетный агент, нас бы убили. Всех. Тебя, её, меня. Я улетел, чтобы выжили вы.

— Она не выжила, а меня пытали с самого детства!

— Ты жива, моя малышка. — он взял мою руку. — Сидишь прямо передо мной и это главное.

Я не ответила. Просто вышла из каюты, поднялась в обсерваторию и долго смотрела на звёзды. Они не давали ответов. Но они давали тишину, а тишина — это первая ступень к исцелению.

На пятьдесят пятый день я проснулась с улыбкой.

Не помню, что мне снилось. Что-то тёплое, зелёное, с запахом яблок и мёда. Я лежала в койке и чувствовала, как внутри, там, где была пустота, пробивается слабый росток света. Не радость — крупица надежды. Маленькая, хрупкая, как стебель травы воинственно проклюнувшийся сквозь асфальт.

— Гари, — прошептала я. — Я справлюсь. Обещаю.

В иллюминаторе уже не было звёзд — только густая синева. Мы входили в атмосферу Акабара.

Отец объявил по громкой связи:

— Приготовиться к посадке. Через час мы будем дома.

Я оделась в платье, которое приготовила Лизара — длинное, красное, с вышивкой золотыми нитями. Расчесала волосы, заплела косу. Надела на запястье браслет, который дал отец — не блокиратор, а символ рода. Он был тёплым и тихо вибрировал, как живой.

В обсерваторию вошёл отец. Посмотрел на меня — долго, с грустью и гордостью.

— Ты похожа на неё, — сказал он. — Та же улыбку. Те же глаза.

— Она говорила, что я похожа на тебя, — ответила я.

Отец обнял меня. Сильно, как будто в первый раз.

— Добро пожаловать домой, дочь моя.

Корабль дрогнул, загудел, и я почувствовала, как тяжесть возвращается — та, земная, привычная. Мы сели быстро, скользя по барханам. Люк открылся. Я шагнула в новый мир — одна, но уже не совсем одинокая.

Сзади остались звёзды, боль, Гари.

Впереди ждала — неизвестность, и я была готова встретить её. Потому что он хотел бы, чтобы я была сильной.

И я буду.

Это мой долг...

Глава 11: Красная земля, Алое небо

Шаг с трапа — и мир перестал быть прежним.Я ступила на грунт Акабара, и первое, что почувствовала — тепло. Не зной, не жар, а глубокое, ровное тепло, будто сама планета дышала со мной в такт, согревая ноги от самых пальцев до бёдер, как мать согревает ладони ребёнка перед сном.

Земля под босыми ступнями была красной — не кирпичной, не терракотовой, а живой, пульсирующей, с мелкими золотистыми вкраплениями, похожими на песчинки из расплавленного света.Я подняла голову. Небо над Акабаром было не голубым — багряным, с прожилками оранжевого у горизонта. По нему плыли облака, но не белые, а лиловые, плотные, как дым от благовоний. Завершали футуристичный пейзаж—три солнца. Голубое висело низко над западными горами, большое, бледное, почти прозрачное. Зелёное — в зените, маленькое, яркое, с пульсирующими краями, как живое сердце и белое — на востоке, почти невидимое, но я чувствовала его тяжесть: оно давило на затылок, вызывало лёгкую головную боль.

— Три солнца, — прошептала я.

— Три бога, — поправил отец, спускаясь по трапу следом. — Голубой — бог воды, дарует память. Зелёный — бог леса, дарует жизнь. Белый — бог воздуха, дарует смерть.

— А красного нет?

— Красное солнце было съедено при Разрыве, — ответил он. — Вместо него нам осталась земля. Мы — дети почвы, дочь моя. Наша сила — в крови.

Я опустила взгляд. Вокруг расстилалась равнина — гладкая, как стекло, с редкими кустами, усыпанными алыми ягодами, и высокими травами, которые шевелились без ветра.

Вдали, километрах в пяти, виднелся город — не похожий ни на один земной. Его стены были сложены из какого-то чёрного камня, блестящего, как обсидиан, а за ними вздымались башни, спиральные, сужающиеся кверху, с окнами-каплями, в которых мерцал зелёный свет.

— Крепость Кар-Тар, — сказал отец. — Столица красной расы. Твой новый дом.

— Как долго мы здесь пробудем?

— Всю жизнь, если захочешь.

Я не ответила. Жизнь казалась слишком длинной, чтобы планировать её наперёд.Из корабля выгружались члены экипажа, несли ящики с оборудованием, контейнеры с образцами.

Я отошла в сторону, чтобы не мешать, и в этот момент увидела их. На краю посадочной площадки стояла группа людей — краснокожих, высоких, в длинных одеждах, расшитых золотыми нитями. Впереди — женщина с жёлтыми волосами, заплетёнными в сложную косу, и зелёными глазами, которые смотрели на меня с любопытством и настороженностью. Рядом с ней двое мальчишек лет двенадцати-тринадцати, с такими же зелёными глазами и чёрными волосами, и девушка чуть старше меня — лет двадцати, с огненно-рыжими волосами, как у меня, и золотистыми глазами.

— Твоя тётя Рея, — голос отца прозвучал тихо, почти шепотом. — Сестра моей матери. Её муж Горк — они сейчас в городе, готовят пир, а это их дети. Луара и близнецы, Вар и Варт.

— Близнецы? — переспросила я.

— Они неразличимы даже для нас, — отец усмехнулся. — Придётся запоминать по шрамам.

Женщина — Рея — ступила вперёд, и я впервые увидела, как двигаются акабарцы. Плавно, почти текуче, как будто они не шли, а скользили над землёй. Она остановилась в двух шагах, посмотрела на меня снизу вверх, я была ниже на голову, и улыбнулась.

— Элизабет, — сказала она. Голос низкий, с вибрацией, как у отца. — Мы ждали тебя. Твой отец говорил о тебе всё время. Каждый день. Каждую ночь.

— Здравствуйте, — ответила я, не зная, как положено приветствовать старших на Акабаре.

Рея шагнула ближе и обняла меня. Жест был неожиданным — я не любила прикосновений, не доверяла этой женщине. Её руки были тёплыми, пахли древесной корой и молоком, и я не посмела отстраниться.