Созидательница Планеты Акабар

— Я знаю. Поэтому я хочу попросить за себя. За то, что я — его сын. За то, что не нашёл вас раньше. За то, что ношу его кровь и она течёт в моих венах.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Стена подъезда упёрлась в спину.

— Вам не нужно моё прощение, Гари, — сказала я. — Вам надо оставить меня в покое.

— Лиза— Я не Лиза. И я не та что должна прощать вас, вы ошиблись! — я развернулась и ушла в темноту подъезда, оставив его одного под фонарём.

Дома я сидела на полу в прихожей, обхватив колени. Линзы выпали, парик я содрала ещё на лестнице. Рыжие волосы рассыпались по плечам — настоящие, неподдельные. Я смотрела на них и думала:

«Он знал. С самого начала знал. И всё равно пришёл».

Я не знала, что делать. Часть меня кричала:

«Беги, меняй внешность, исчезай».

Другая часть, слабая, почти неживая, шептала:

«Он не такой, как отец. Он пришёл не предавать. Пришёл просить прощения».

— Не прощу, — прошептала я в пустоту. — Никого. Никогда.

Но внутри, там, где жила сила, что-то дрогнуло.

Телефон зажужжал. Сообщение от Гари:

«Я понимаю, если вы не захотите меня больше видеть. Но я буду ждать. Не у дверей — на расстоянии. Просто чтобы вы знали: вы не одни».

Я не ответила. Выключила свет, легла на кровать, уставилась в потолок. И долго не могла уснуть, слушая, как бьётся моё собственное сердце.

Завтра я поеду к маме, — подумала я.

— Завтра я увижу её впервые за шесть лет, а Гари Гари подождёт.

Глава 5: Яблочный пирог и Тишина

После той ночи я не брала трубку три дня.Гари звонил — раз утром, раз вечером. Коротко, не навязчиво. Оставлял сообщения: «Я понимаю что последний человек которого ты хочешь видеть», «Я подожду пока ты не простишь меня», «Надеюсь, ты в порядке».

Я не отвечала, хотя и не стирала. Голос голосовых сообшениях был мягким, почти виноватым. Он не давил, не требовал, не оправдывался. Просто был здесь — где-то на расстоянии, которого я сама не могла измерить.

Но внутри меня зрело другое заветное— не страх, не злость, а странная, липкая решимость. Я должна была наконец-то увидеть маму.

Я откладывала этот визит два года. Два года собиралась с духом, придумывала предлоги, выстраивала оправдания. Сначала — слишком опасно, меня ищут. Потом — слишком больно, я не готова. Потом — а что, если она меня не узнает? Что, если узнает, но не простит?

Теперь отчим умер. Гари сказал это в ту ночь у подъезда. Я не знала, что чувствовать от этой важной информации. Облегчение? Пустоту? Слишком много лет он был для меня не человеком — тенью, монстром, который существовал только в мыслях, а теперь его не стало, и мир вокруг не изменился. Солнце светило так же, дождь шёл так же, люди спешили по своим делам.

Только внутри меня что-то щёлкнуло, переключилось, как замок.

— Пора, — сказала я себе.

— Хватит бежать.

Я взяла телефон, набрала мамин номер. Бабушкин дом, старый, в пригороде. Она переехала туда после развода — подальше от города, от воспоминаний, от людей, которые знали нашу семью.

— Алло? — голос в трубке был хриплым, уставшим.Я молчала. Я не узнала его. Он изменился — стал ниже, глуше, с хрипотцой, как будто она долго плакала перед тем, как ответить.

— Добрый день? — повторила она. — Кто говорит?

— Здравствуйте, — выдавила я.

Чужой голос, чужие слова.

— Вы заказывали адвоката из конторы? Я ваш представитель. Мне нужно обсудить дело.

— Ах, да, — она словно обрадовалась. — Проходите. Я собираюсь напечь пирогов с яблоками.

Я сбросила звонок. Сжала телефон в руке так, что хрустнул пластик.

— Завтра, — прошептала я. — Завтра я приду, мам.

Ночью перед встречей я не спала.Лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как стучит моё сердце — слишком громко, слишком часто. В голову лезли воспоминания.

Маленькой я сижу на кухне, смотрю, как мама месит тесто. Её руки в муке, волосы собраны в небрежный пучок, на фартуке — яблочное пятно. Она улыбается, напевает что-то мелодичное и тихое, и я чувствую себя в безопасности. Такойкак тогда, какой была никогда не буду чувствовать снова.

«Лизи, принеси яблоки из погреба».

Я бегу босиком по холодному полу, открываю тяжёлую дверь, погреб пахнет землёй и плесенью. Яблоки в ящике, жёлто-зелёные, с мелкими пятнышками. Я беру три штуки, мама говорит:

«Помой».

Я мою. Она разрезает, складывает в пирог, посыпает корицей. Готово. Пирог пахнет детством.

Я закрываю глаза и чувствую, как по щеке течёт слеза. Не от боли, от тоски.

— Мам, я скучаю, — шепчу я.

Дом был старым. Белая краска облупилась, ставни покосились, крыльцо просело. Я стояла у калитки, сжимая в руке папку с фальшивыми документами, и не могла сделать шаг. Сердце колотилось где-то в горле, линзы жгли глаза, парик душил.

Ты можешь разорвать титан взглядом, но не можешь пересечь этот маленький двор.

Я сделала шаг. Второй. Третий.Постучала.

Три коротких удара.Шаги. Медленные, чуть шаркающие. Я слышала, как она поправила волосы, как вытерла руки о фартук, как глубоко вздохнула. Дверь открылась.Она стояла на пороге — женщина с пепельными волосами, собранными в небрежный пучок, в синем халате, который помнил лучшие времена.

Её глаза, когда-то светло-голубые, как у меня, выцвели до серого. Под ними — тени. Много теней. Морщины — новые, глубокие, как трещины на высохшей земле.

— Здравствуйте, — сказала она.

Голос — тот самый, из телефона. Уставший, хриплый, но живой.

— Вы адвокат? Проходите, милочка.

Я шагнула через порог, и дом пахнул мамой. Лавандой, корицей, старыми книгами и ещё чем-то — неуловимым, что называется «домом». Я знала этот запах с рождения. Он впитался в мою кожу, в волосы, в самые глубокие слои памяти.

— Проходите на кухню, — она пошла впереди, чуть сутулясь. — Я только что испекла пирог. С яблоками. Вы любите яблоки?

Она повернулась, улыбнулась. Ямочки на щеках — те самые, которые я целовала в детстве, когда болела и она сидела у моей кровати. У меня перехватило дыхание.

— Люблю, — ответила я чужим голосом.

Мы сели за стол. Она налила чай — ромашковый, как раньше. Пирог был горячим, с хрустящей корочкой. Я отломила кусочек, положила в рот. Вкус детства — сладкий, с горчинкой, распался на языке.

— Вы давно работаете адвокатом? — спросила она, глядя на меня поверх чашки.

— Несколько лет, — ответила я. — Я помогаю людям с документами.— А где ваши семья? Дети? Муж?

— Я одна.Она кивнула, будто ожидала этого.

Посмотрела на мои руки — я забыла снять кольцо, которое носила на левой руке. Простое серебряное кольцо, без камней. Мамина мама подарила его мне на пятнадцать лет — единственная вещь, которую я взяла из дома перед побегом.

— Красивое кольцо, — сказала она. — Есть история?

— Бабушка подарила. Она умерла давно.

— Моя мать тоже любила такие вещи, — она вздохнула. — Простые, но с душой.

Я молчала. Боялась, что голос выдаст.

— Расскажите о вашем деле, — сказала я, чтобы сменить тему.

Она начала рассказывать. О бизнесе, который отсудил бывший муж, о документах, которые подделал, о деньгах, которых не хватает. Я слушала вполуха, кивала, делала вид, что записываю. На самом деле я не могла оторвать глаз от её лица.

Каждая морщинка, каждый седой волос, каждая веснушка на носу — всё это было мамой, той, которую я потеряла шесть лет назад и нашла сегодня.

— Ваша дочь, — спросила я осторожно. — Вы говорили, она пропала?

Она замолчала. Отставила чашку, положила руки на стол. Пальцы дрожали.

— Пропала, нет, её похитили, — сказала она глухо. — Шесть лет назад. Её забрали. Муж тогда сказал — в безопасное место. Оказалось — в лабораторию. Я не знала. Я думала всё к лучшему, думала она уехала учиться контролировать силы. Потом он сказал, что она погибла. При побеге.

— Вы верили ему?— Я верила ему во всём, — она покачала головой. — Потом он заболел. Рак. Перед смертью признался. Рассказал всё. Про лабораторию, про учёных, про то, что она жива. Что сбежала и он не знает, где спряталась.

У меня похолодели руки.

— И что вы сделали?

— Ничего, — она улыбнулась горько. — Что я могла? Она не приходит. Не звонит. Может, стесняется? Может, ненавидит?

— Она не ненавидит, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Мама подняла глаза. Посмотрела на меня долго, внимательно. Что-то дрогнуло в её взгляде — узнавание или надежда?

— Вы похожи на неё, — прошептала она. — Чуть-чуть. Не лицом — взглядом. У неё наверное тоже был такой взгляд. Недоверчивый, усталый, как у зверя, которого слишком долго били.

Я опустила глаза. Слёзы жгли линзы.

— Простите, где у вас ванная? — спросила я.

Она показала. Я заперлась, содрала линзы, стянула парик. В зеркале отражалась чужая — рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, бледная кожа, голубые глаза, красные от слёз. Настоящая я.

— Мама, — прошептала я. — Это я.

Я вышла из ванной. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене. Её лицо было белым, как мел, глаза — огромными.

— Лизи? — спросила она. — Господи, Лизи?

— Это я, мамуль, — я шагнула к ней. — Я жива. Я вернулась.

Она упала на колени, обняла мои ноги, заплакала — беззвучно, надрывно, как плачут только самые сильные женщины, когда их сила заканчивается.

— Моя девочка, — шептала она. — Моя маленькая девочка.

— Тише, мамочка, — я опустилась рядом, обняла её. — Всё хорошо. Я здесь.

Мы сидели на полу в коридоре, обнявшись, как тогда, в детстве, когда я упала с качелей и не заплакала — она плакала за меня. Теперь она плакала за все пролетевшие годы. За шесть лет, за боль, за ложь, за отчима, за меня.

— Я знаю про Гари, — сказала я, когда она немного успокоилась. — Сын того человека. Мы познакомились.

— Он приходил, — мама вытерла слёзы. — Месяц назад. Просил прощения. За отца. За себя. Сказал, что ищет тебя.

— Он нашёл.

— И что ты чувствуешь?

— Не знаю, мам, — ответила я честно. — Он не такой, как они. Но его кровь...

— Кровь не выбирают, — мама взяла мою руку. — Я любила твоего отца. Он был инопланетянином, чужим, но его кровь не мешала ему любить меня. А кровь Роберта не мешает Гари быть другим.

— Ты веришь в это?

— Я верю в людей, — она улыбнулась. — Не в кровь.

Мы проговорили до вечера. Я рассказала ей о побеге, о силе, о том, как научилась скрываться. Она слушала, не перебивая, только иногда сжимала мои пальцы. Когда я замолчала, она сказала:

— Ты должна быть осторожнее. Они всё ещё ищут тебя.

— Знаю, — ответила я. — Поэтому я ненадолго. Как только улажу твои дела с документами.

— Дела подождут, — она покачала головой.

— Ты жива — это главное.

Мы поужинали. Она согрела суп, достала варенье, налила чай. Мы ели молча, глядя друг на друга, и это молчание было громче любых слов.

Ночью я легла в своей старой комнате в доме бабушки. Розовые обои, полка с книгами, плюшевый медведь на кровати. Всё было на месте. Даже запах — мой, детский, из того времени, когда я ещё не знала, что такое страх. Я уснула быстро, без снов, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.

Проснулась я от шагов. Не маминых — чужих. Тяжёлых, осторожных.Я села на кровати. Сердце забилось как бешеное. Выглянула в окно — двор был окружён. Три машины без опознавательных знаков, люди в чёрном с автоматами.

— Мама! — крикнула я, выбегая в коридор.

Она стояла на кухне у окна, в ночной рубашке, босиком. В руках — кружка с чаем, ещё тёплая.

— Они пришли, — сказала она спокойно.

— Тебе надо бежать, мам.

— Бежать некуда, дорогая. Дом окружён.

Я схватила её за руку, вывела через чёрный ход. Мы побежали в сад. Сзади — крики, выстрелы. Я создала щит — невидимый, упругий, — прикрыла нас обоих.

— К лесу! — крикнула я.

Мы почти добежали. Особая титановая пуля прошла сквозь моё биополе и попала ей в спину. Она вскрикнула, упала. Я подхватила её, прижала к себе.

Кровь хлестала, горячая, липкая. Прямо из сердце.

— Нет, нет, нет — я прижала руки к ране, пыталась исцелить.

Сила лилась рекой — золотой, тёплой, живой. Но сердце не билось. Кровь не останавливалась.

— Лизи, — прошептала она, глядя на меня своими серыми глазами — моими глазами. — Ты жива. Ты здесь. Это всё, что важно.

— Не умирай, мама.

— Я всегда буду с тобой, — она улыбнулась. — В каждом новом дне, в каждом яблочном пироге. В каждой твоей улыбке.

Она закрыла глаза. Дыхание остановилось резко как заглохший моторчик. Пальцы, сжимавшие мою руку, разжались.

Я сидела на коленях в грязи оставшиеся после вчерашнего грибного дождя, прижимая её к себе, и не могла дышать. Мир сузился до точки — до её лица, до пятна крови, которое расползалось по моей одежде.

Сзади приближались шаги. Я не оглянулась.

— Образец 13-Б, — сказал чей-то голос. — Вы окружены. Сдавайтесь.

Я медленно подняла голову. Вокруг стояли люди в чёрном.

Десять, двенадцать, пятнадцать. Автоматы нацелены мне в грудь, в голову, в руки.

— Вы убили её, — сказала я. Голос не дрожал.

— Вы убили единственного человека, который меня любил.

— Сдавайтесь, — повторил голос. — Или мы откроем огонь.

Я не сдалась. Я встала, держа маму на руках — она была лёгкой, как пёрышко, как лист осенью. Прошла сквозь строй солдат, и они расступились.

Не потому, что я приказала — потому что на моём лице было такое горе, перед которым отступает даже страх.

— Я вернусь за вами, — сказала я, не оборачиваясь. — И вы заплатите.

Я ушла в ночь, неся маму туда, где её похоронят — под старой яблоней у нашего брошенного дома, которую она сажала в день моего рождения.

Телефон зажужжал в кармане без остановки с прошлого вечера, но сейчас мне было не до него.

Глава 6: Тот кто пришёл из темноты

Похороны были через три дня в заброшенной людьми глубинке.Я стояла под старой яблоней, на холме, откуда открывался вид на долину.

Гроб уже опустили в землю, старый священник ушёл, седые могильщики разошлись. Осталась только я — в чёрном платье, босиком, с растрёпанными рыжими волосами, которые я больше не прятала. Линзы я выбросила. Парик сожгла. Пусть видят. Пусть знают. Мне больше нечего терять.

Ветер шевелил траву, гнал облака по бледно-голубому небу. Где-то вдали кричали птицы — резко, тревожно. Я смотрела на свежий холмик земли, на котором ещё не успела вырасти трава, и не чувствовала ничего. Пустота. Такая же, как в камере сенсорной депривации, только без стен. Бесконечная, холодная, всепоглощающая.

— У тебя нет никого, — прошептала я. — Ни отца, ни матери, ни дома. Только сила и ненависть к чёртовому миру. Этого достаточно, чтобы выжить?

Ответа не было.Я стояла до заката. Солнце опустилось за горизонт, окрасив небо в багрянец — такой же, как мои волосы, как кровь на асфальте в ту ночь. Потом стемнело, и стало холодно. Дрожь пробежала по телу — первый раз за много лет.

Может быть, я начинала чувствовать не только душевную боль, но и физическую или просто организм сдавался после трёх дней без сна и еды.

Я села на траву, привалившись спиной к стволу яблони. Закрыла глаза и в тот же миг услышала шаги. Не солдатские — тихие, почти неслышные. Один человек. Без оружия. Сердце билось ровно, без страха. Значит, не враг.

— Лила, — сказал голос тихо.

Знакомый. Тот, что звонил мне по ночам и говорил глупости о похищенных сердцах.Я не открыла глаза.

— Меня зовут больше не Лила, — ответила я. — Меня зовут Элизабет. Кажется что никто не называл меня так уже много лет.

— Элизабет, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Как королева.

— Королевы не сидят на могилах матерей.Он подошёл ближе и сел рядом — на траву, не боясь испортить брюки. Гари был в чёрном — чёрные джинсы, чёрный свитер, как будто он тоже пришёл на похороны. Только в петлице не было траурной ленты. Он смотрел не на меня, на могилу.

— Я знаю как тебе больно, — сказал он. — Но надо двигаться дальше. Прости что не смог помочь.

— Не ты убил маму, так что... Шепнула я.

В свете луны его глаза были почти чёрными — зелёное исчезло, осталась только глубокая, древняя грусть.

— Но я знаю свою вину, ведь мой отец был чудовищем. Я хотел искупить его вину. Не ради него — ради себя. Чтобы спать спокойно.

— И как, спится после встречи со мной?

— Плохо, — признался он. — Мне снятся лаборатории. Не твои — мои. Я много лет работал под прикрытием в подобных местах, собирал информацию. Видел, что они делают с такими, как ты. И не мог ничего изменить. Боялся.

— А теперь?

— Теперь не боюсь, — он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ведь встретил тебя.

Я хотела рассмеяться или ударить его. Уйти далеко без оглядки. Но вместо этого просто сидела, уставившись в темноту, и молчала.

Тишина длилась долго — может быть, минуту, может быть, час. Время потеряло смысл.

— Ты хочешь мне помочь? — спросила я наконец.

— Да.

— Даже зная, что я опасна?

— Особенно поэтому.

Я встала. Он тоже. Мы стояли друг напротив друга — два очертания в лунном свете, два одиночества, которые случайно наткнулись друг на друга и не знали, что делать дальше.

— Идём, — сказала я.

— Мне нужно в город.

— Я подвезу.

Машина была старой, с облупившейся краской и запахом кофе внутри. Гари вёл молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Я смотрела в окно на ночные огни Мельбурна — они мелькали за стеклом, размытые, чужие, как звёзды, до которых никогда не долетишь.

— Ты знал, что они придут? — спросила я.

— Знак, — ответил он.

— Я перехватил радиограмму за два часа до операции. Пытался предупредить, но не успел. Ты не брала трубку.

— Я была у мамы. Мы говорили. Я поставила телефон на вибрацию.

— Прости.

— Не извиняйся. Ты не стрелял.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

— Я ненавижу своего отца. Не за то, что он продал тебя — за то, что он сделал с нашими жизнями. С твоей, с моей, с нашими мамами. Он разрушал всё, к чему прикасался.

— И ты боишься стать таким же, — сказала я.

Это был не вопрос.Он промолчал. Но его молчание было громче слов.Мы приехали в город под утро. Гари остановился у моего дома — старой многоэтажки на окраине, где даже лифт не работал.

— Спасибо, — сказала я, открывая дверь.

— Элизабет, — позвал он.

Я обернулась.

— Я не буду давить. Не буду лезть в твою жизнь. Но если захочешь поговорить — я рядом. Всегда.

— Даже ночью?

— Особенно ночью, я отлично отгоняю призраков.

Я вышла из машины и пошла к подъезду. В спину мне били фары — тёплый жёлтый свет, похожий на его взгляд. Я не обернулась. Но знала, что он смотрит мне вслед, пока я не скроюсь за дверью.

Следующие недели были странными.Я не работала — взяла отпуск за свой счёт, начальник не возражал. Сидела дома, смотрела в стену, перебирала мамины вещи — те, что успела забрать из дома перед тем, как его опечатали.

Фотографии, письма, старая шкатулка с украшениями, её любимый фартук в горошек. Я нюхала этот фартук и плакала. Плакала, как не плакала даже в лаборатории.

Гари звонил каждый день. Не навязчиво — раз утром, раз вечером. Спрашивал, ела ли я, спала ли, не нужно ли чего. Я отвечала коротко, односложно. Иногда срывалась и кричала:

«Отстань! Не делай вид, что тебе не всё равно!».

Он молчал, ждал, пока я выдохнусь, и говорил: «Я позвоню завтра».

И звонил.

Однажды — это было в воскресенье, через три недели после похорон — он приехал без звонка. Я открыла дверь в халате, растрёпанная, опухшая от слёз. Он стоял на пороге с пакетом продуктов.

— Ты не отвечала на звонки, — сказал он. — Я волновался.

— Я не хочу есть.

— Это не тебе, — он прошёл мимо меня на кухню и начал выкладывать продукты из пакета. Хлеб, молоко, яйца, зелень, сыр. — Это мне. Я буду готовить,а ты будешь смотреть, как я готовлю, и есть, если захочешь.

— Ты не умеешь готовить, — заметила я.

— Научусь.

Он и правда не умел. Яйца подгорели, сыр расплавился не там, хлеб превратился в сухари. Но он стоял у плиты, помешивая что-то в сковородке, и выглядел таким нелепым, таким уязвимым, таким живым, что я впервые за месяц улыбнулась.

— Смотри, — сказал он, показывая на подгоревший омлет. — Это искусство.

Ты не видела ничего подобного.

— Искусство поджигателя.

— Не обижай моё блюдо. Искусство — это взрыв!

Мы ели этот чёрный омлет на кухне, запивая молоком, и молчали. Тишина была не тяжёлой — той, которая лечит. Как после долгой болезни, когда ты уже почти здоров, но ещё не привык к тишине в голове.

— Гари, — сказала я, когда мы закончили.

— М? — он поднял голову.

— Почему ты не боишься меня?

— Боюсь, — ответил он. — Очень.

Но страх — это не повод убегать. Это повод быть осторожным.

— А если однажды я случайно сожгу тебя?

Сила не всегда меня слушается.Он улыбнулся — своей кривой, мальчишеской улыбкой.

— Тогда хотя бы согреюсь. Я всегда мёрзну.

Мы рассмеялись — оба, впервые за долгое время. И в этом смехе было что-то важное, что-то, что возвращало меня к жизни.

С того дня Гари стал приходить каждый вечер.Мы не говорили о прошлом — о лаборатории, о матери, о его отце. Мы говорили о пустяках: о погоде, о книгах, о фильмах. Он рассказывал про свою работу — не секретную, скучную: про бумаги, про начальника-самодура, про коллегу, который крадёт чужие идеи. Я жаловалась на свою квартиру — на протекающую трубу, на скрипучие половицы, на соседа сверху, который играл на саксофоне по ночам.

— Хочешь, я поговорю с ним? — предложил Гари.

— Ты что, убьёшь его?

— Нет, предложу уроки музыки. За деньги. Он станет лучше играть или перестанет от отчаяния.

Я смеялась. Он смеялся. И в эти моменты — короткие, редкие — я забывала о том, что я — Образец 13-Б, беглый инопланетный гибрид, за которым охотится правительство.Я забывала, но ненадолго.Ночью приходили флешбэки.Мне снилась лаборатория.

Мефистофель склонялся надо мной с ножом, и я видела каждую морщинку на его лице, каждую пору, каждое пятнышко. Он улыбался и говорил: «Не бойся, девочка. Это всего лишь небольшая проверка на прочность».

Я просыпалась в поту, с криком на губах. Сердце колотилось, вены светились сквозь кожу — золотым, тревожным светом. Иногда, когда сны были слишком яркими, моя сила вырывалась наружу: стены покрывались инеем, лампочки лопались, а в воздухе пахло озоном.

В одну из таких ночей — это было уже в конце второго месяца — я проснулась от удушья. Комната была залита золотым свечением. Мои руки лежали поверх одеяла, и из кончиков пальцев струились тонкие нити света — они тянулись к потолку, к стенам, к двери. Я испугалась — не себя, а того, что могу разрушить дом.

— Тише, — сказал голос.

Гари стоял в дверях. Он не спал — на нём были джинсы и футболка, волосы взлохмачены. Он видел свечение, нити, и следы инея на подоконнике.

— Ты — начала я.

— Я пришёл проверить, как ты. Твои окна светились. Соседи могли заметить.

— Прости, — прошептала я. — Я не могу это контролировать. Когда сплю — сила просыпается.

— Не проси прощения, — он подошёл, сел на край кровати.

— Расскажи, что тебе снилось.

Я рассказала. О Мефистофеле, об иглах, о том, как они пытались вскрыть мой череп, но кости не поддавались даже лазерной пиле. О том, как я кричала, но не от боли — от бессилия. О том, как каждый раз, когда я закрывала глаза, видела маму — живую, улыбающуюся, а потом мёртвую, с пулей в груди.

— Это никогда не пройдёт? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Гари. — Но если ты позволишь, я буду рядом. Не для того, чтобы спасать. Просто чтобы ты знала — ты не одна.

Он протянул руку. Я взяла её — осторожно, как будто она могла сломаться. Его пальцы были тёплыми, грубоватыми, с мозолями. Он не отдернул, когда мои нити света коснулись его ладони — они не обжигали. Наоборот, они тянулись к нему, как живые, обвивали запястье, оставляя золотистый след.

— Красиво, — сказал он.

— Опасно.

— И безумно красиво. Это не исключает друг друга.

Мы сидели так до рассвета. Я рассказывала, он слушал. Свет в комнате постепенно гас, иней таял, оставляя на стенах мокрые разводы. Когда первые лучи солнца заглянули в окно, я почувствовала, что усталость отступает. Впервые за долгое время я не боялась заснуть.

— Гари, — сказала я тихо.

— М?

— Ты не похож на своего отца.

— Спасибо, за комплимент — он улыбнулся. — Это лучшие слова, которые я слышал.

Через неделю я получила знак от отца.Это случилось во сне — или не во сне. Я лежала в кровати, и вдруг воздух наполнился красным свечением — не золотым, как у меня, а глубоким, тёмным, цвета запёкшейся крови.

Из этого свечения вышел мужчина — высокий, с кожей цвета заката, с глазами, которые я помнила с детства.