Смерти не бывать

Болезненно-остро вспомнился Глебу долгий рассказ офицера Дашкевича, который прибыл к лету восемнадцатого с Украины и примкнул к добровольцам. Романовский прислал его к Охотину, чтобы «полнее информировать контрразведку». Оказалось, Дашкевич понял, что Южная армия не имеет будущего давно и что надо «перебираться к корниловцам». Но именно тот факт, что Дашкевич поначалу склонялся записаться в Южную армию, вызвало у Охотина к незнакомому офицеру больше приязни, ибо в Южную шли наиболее убеждённые монархисты, которых отталкивали имена Алексеева и Деникина. Скрепя сердце, монархист Дашкевич, вынужден был оставить близкую по духу Южную, чтобы примкнуть к Добровольческой армии. По тому тону, с которым Дашкевич упомянул Государя, Глеб понял, что он человек глубоко православный, а его польские корни преданы забвению. Их общение продолжилось в более доверительном тоне. Евгений Дашкевич рассказал тогда много интересного: Поскольку Келлер отказался, а согласился возглавить Южную армию лишь генерал Николай Иудович Иванов, тот самый, что был послан Царём подавить выступления в Петрограде в феврале семнадцатого, положение армии оставалось шатким. Доверия этот старик вызывать не мог. Краснов не раз высказывал сомнения в его душевном здоровье. После оккупации Украины, немцы начали всячески противиться поступлению добровольцев из вербовочных центров Украины в Добрармию – официального союзника Антанты. Тем же занимался и незадачливый гетман Скоропадский, для которого надёжность Южной армии могла стать спасением. Южную армию, с её прогерманской и антибольшевистской ориентацией, немцы рьяно поддерживали. На попытки гетманских властей наладить диалог с добровольцами, Деникин отвечал презрительным молчанием. Большая часть офицеров, после четырёх лет борьбы с Германией, инстинктивно тянулись к добровольцам в Новочеркасск. Тем не менее, к деникинцам перебиралось меньше офицеров, чем могло бы быть без агитации организаторов Южной армии. Часть офицеров оказалась раздражена агитацией с двух сторон и занимала выжидательную позицию, губительную для обеих белых армий.

- Офицеры Южной армии преклонялись пред духовною мощью Корнилова и его сподвижников, восторгались успехами добровольцев, радовались их победам. Добровольцы же, клеймили их чуть ли не предателями! И за что? Только за их союз с немцами, - рассказывал Дашкевич. – Скоропадского воспринимали, как злейшего врага, как красные, так и вся белая Россия. Это – по большому счёту. А среди ближайшего окружения этот велеречивый красавец огромного роста из богатейшей аристократической семьи, при этом – обладатель мягкого добродушного нрава, пользовался огромным успехом. Но удел таких оставаться в окружении ограниченных льстецов. Честолюбие гетмана сильно разыгралось, и он, видимо, мечтал о сохранении своего звания и по восстановлении России. Многие утверждают, что гетман мечтал, освободив Россию, «присоединить к малороссийскому гетманству Всероссийский престол!» Человек он политически наивный и чего только не взбредёт такому в голову. Держится он, по возможности, с внешней пышностью, стремясь одновременно доказать своё щирое украинство усердным восхвалением Шевченко и Мазепы (других не нашлось...), клеймя царизм. Но в частных беседах с русскими деятелями он ведёт себя иначе, объясняя своё украинство «требованием момента». Непредрешенец-Деникин, честил своего бывшего боевого товарища и Георгиевского кавалера Павла Скоропадского не иначе, как «вторым Мазепой» и «германским прихвостнем». Украинские националисты – «Гетманом нашим босяцким – Павло Скоропадским179». Деникин игнорирует тот факт, что Украинский аристократ и флигель-адъютант Николая II, Скоропадский, переправляет с Украины на белый Дон большие партии оружия и боеприпасов, которые руками Краснова попадают в верную союзникам России по Антанте армию Деникина. Выдумана в угоду немцам и сама украинская национальность, о которой и немцы острят, мол, это «народность без языка, без головы и без рук». Гетманский Киев убивает своими повсеместными надписями на немецком, а также на каком-то странном языке, непонятном местному малорусскому населению. Нелепа там провинциальная галицийская мова, выдающая себя за истинно «украинскую». Русские тщетно силятся говорить на этом языке и пытаются перевести на захолустный крестьянский диалект политические понятия. А Скоропадский толкал речи о том, как «двести лет стонала Украйна под русским игом». Как немцы уходить стали, гетман объявил «русскую ориентацию» и попытался задобрить «союзников». Националисты Петлюры – галичане в синих жупанах, лихие курени гайдамаков с сичевыми стрельцами быстро набирали силу, и в Киеве шла вербовка в войска для борьбы с ними. Возглавить силы обороны гетман поручил генералу Келлеру. Все порядочные русские, конечно же, спешили встать под его знамена. Полковник Фёдор Викторович Винберг180 добрался до Украины, где, под началом графа Келлера, рьяно взялся за формирование подразделений для борьбы с «самостийниками». Особая близость по духу Винберга и Келлера предопределилась не столько тем, что они оба – кавалеристы и монархисты, но тем, что они почитают Государыню, которая была милостива к каждому из них. Оба не приняли присягу «временщикам» и, по мере своих сил, старались принять участие в попытках освободить Царственных узников. У последовательного монархиста Келлера скоро возник неизбежный конфликт с гетманом, и войсками стал командовать более либеральный князь Долгоруков. Граф с князем почти созрели, чтобы пойти под знамёна Деникина, ибо на Украине дело не клеилось. Тут разнеслась по Киеву весть о тайных переговорах Скоропадского с Петлюрой и среди офицеров возникла партия, которая потребовала низвержения Скоропадского и передачи полноты власти графу Келлеру. Может это было и преувеличение, что гетман готов продаться Петлюре, но доверия такой человек, как Скоропадский, более вызывать не мог. Сын извозчика Семён Петлюра стал при гетмане политическим заключенным, но умудрился организовать восстание, опираясь на дезертиров с германских фронтов181. Когда немцы ушли, почти сорокатысячное войско петлюровцев заняло Киев, началась жуткая резня офицеров, свидетелем которой был я сам. Мне удалось уцелеть чудом. Анатомический театр на Фундуклеевской улице был завален трупами. Позже только там насчитали сто шестьдесят три убитых офицера. Пришлось мне отсиживаться в заколоченном холодном доме возле музея Наследника Цесаревича на Владимирской. Своими глазами я видел вырезанные языки, приколотые к груди вместо георгиевских крестов, вспоротые животы и кишки, повешенные на шеи, положенные в желудки сучья182. При этом в петлюровских войсках смертной казни по закону вообще не существовало. Убийства офицеров происходили «неофициально»! Меня поразил чисто русский говор большинства петлюровских солдат, занявших Киев. Когда у этих солдат спросили, кто формировал их подразделения, ответ был прост: «Да, Троцкий183»... Украинская маска петлюровского движения обманула только немногих фанатиков украинства, включая самого Петлюру.

- Если бы интригами республиканцев графа Келлера не заменили на неумелого и нерешительного Долгорукова, Киев бы продержался гораздо дольше. Он бы сумел наладить оборону, и под его знамёна собралось бы куда больше офицеров, - сказал Глеб. - Долгорукова народ не ставит ни во что. По меньшей мере, граф спас бы часть войск, прорвавшись за город.

- Могли бы и на Дон уйти, - вздохнул Дашкевич, - но когда они всё же позвали графа184 и Фёдор Артурович попытался прорваться с восьмьюдесятью офицерами было уже поздно...

- Что особенно обидно, штабс-капитан, - заметил Охотин, - русские всегда склонны впадать в крайности. И, если они не касаются политики, это ещё куда ни шло. Но когда штаб генерала Деникин отстраняет от дел опытных офицеров-монархистов, не допускает их в политическое руководство, категорически отказывается от переговоров с немцами – это уже вредит нашему общему делу. Ориентация на «союзников», которые, очевидно, не собираются помогать нам – величайшее заблуждение. Такое же, как например, крайний антигерманизм Великого князя Николая Николаевича с началом последней войны. Сопостовимо, впрочем, и с крайним прогерманизмом черносотенных лидеров. Но, по большому счёту, правы те, кто был за союз с Германией, поскольку она нам не была всегда только врагом, в отличие от Англии. Очень жаль, что мудрейший человек – Александр Третий, заключил секретный союз с Францией, отвергнув возможный вариант с немцами. Великая война - это прежде всего - ошибка кайзера, который самый ярый максималист и чрезмерно амбициозный политик. Роковым стало вступление в войну его державы, как и нашей. Англичане же, готовы признать хоть большевиков - не важно кого. Лишь бы эта новая власть признала независимость Кавказа и Туркестана, чтобы поскорее перехватить их у русских. «Союзники» руководствуются в своих отношениях к России не симпатиями, а холодным расчётом. Подобно торговой фирме, Англия прикидывала: стоит ли ей делать ставку на Россию. Покуда Россия кажется ей покойником, британцы относятся к белым презрительно. Теперь мы видим, как британцы пожинают плоды разорения России и Германии и усиливают свои позиции. Как говорили в наших кругах ещё со времён Царя-Миротворца: «Англичанка гадит», имея в виду, конечно, саму Викторию. Александр-Освободитель же, забавно отозвался о предложении Виктории посредничать в мирных переговорах с Турцией, с условием отступить за Дунай. «Какова стерва?!» - заметил Александр Второй. Но и немцы, что говорить, поступили с нами на редкость подло, заслав к нам революционеров. Победить в честной войне не могли и пошли на коварство. И американцы, начинают повсюду совать свой нос, со времён Японской, почище британцев.

- Увы, так у нас во всём... Сплошь – политические просчёты.

- Ставка Николая Николаевича стала истинным оплотом германофобии. Не зря Великого князя в армии прозвали Лукавым. К сожалению, Вдовствующая императрица его всячески поддерживает. Он совершал всё больше ошибок и нужно было найти виновника. И с его благословления началась шпиономания, охватившая всю Россию, породившая нападки на министерские посты, а следовательно, и расшатывание Трона. Всё это вылилось в раздувание двусмысленности положения с Распутиным и начало травли Императрицы, в качестве «Немки». Милюков пытался замарать имя Императорской Семьи - якобы тайной связью с Германией. Всё началось с погрома своих, давно обрусевших, немцев в Москве. Ведь до трёхсот тысяч немцев и людей с немецкой кровью было у нас в армии к четырнадцатому году! И сколько их полегло за свою истинную Родину – Россию! В то же время, приказ Ставки о выселении евреев из прифронтовой линии, по причине подозрения их в шпионаже, также пошёл во вред, хотя и не был лишен оснований полностью. Просто вреда от их деятельности там было меньше, чем от последствий массового переселения в центральные губернии России. Левые носились с ними и выделяли им средства на размещение. При этом они принесли немалый разрушительный потенциал в виде революционных настроений их молодёжи185. Недолюбливаю кадетов, но один из них, Родичев, очень метко подметил примерно так: «Антисемитизм - это патриотизм недоумевающих людей в местах, где живёт много евреев».

- Мы с Вами задаёмся одинаковыми вопросами, Глеб Гордеевич, - улыбнулся Евгений Дашков. - Как Вы теперь знаете, меня прислали к Вам в подчинение в качестве разведчика. Но сначала я опасался, что мы не сработаемся. Вскоре я ощутил, что Ваши мысли о будущем России созвучны моим. Мне тоже приходится скрывать их от высшего начальства. И очень уж не хотелось в «шпионы», ведь я был с четырнадцатого года боевым офицером. Но, учитывая общность наших взглядов, думается мы могли бы принести пользу нашему общему делу, - Дашкевич откинул к затылку свои идеально прямые чисто белые волосы и потёр переносицу аккуратного носа с небольшой горбинкой над кривовато сидевшем, плохо склеенном, битом пенсне. Прямой суровый взгляд его полупрозрачных глаз остановился на Охотине.

- Спасибо, штабс-капитан. Думаю, что нам следует доверять друг другу, - улыбнулся Охотин. - Начальство моё республиканское не знает, что я сотрудничал с охранным ведомством, оберегал Государя. Иначе бы мне здесь не сидеть186.

Штабс-капитан Евгений Дашкевич, как вскоре выяснил у него Глеб, с семнадцатого года был связан с монархической оппозицией Керенскому в армии, а позже и с вербовочными центрами Южной армии в Киеве, общался с Келлером, а также и Великой княгиней Ольгой Александровной187, которая поведала ему о том, как Императрица-Мать упрямо отказывалась мириться с действительностью. Весной семнадцатого года большевики почти взяли власть в Киеве. Опасность коснулась и членов Императорской фамилии, находящихся там. Вдовствующая Императрица продолжала посещать киевские лазареты и госпитали. Настроение горожан становилось всё более враждебным. Улицы заполонили освобождённые толпы уголовников, расхаживавших в тюремной одежде и вызывающих нелепый восторг обывателей. Полиции не было видно и улицы Киева патрулировала вооружённая шпана. Стены оказались исписаны мелом хамскими фразами о Государе и Государыне. Повторялся Февраль в Петрограде, только в ещё более решительном, большевистском, виде. Великий князь Александр Михайлович (Сандро) настаивал на том, чтобы Императрица-Мать и Ольга Александровна срочно ехали в Крым. Княгиня была готова последовать его совету, но Мария Фёдоровна отвергала даже одну только мысль о бегстве. Она была глубоко уверена, что должна оставаться в Киеве из-за сыновей и дочери Ксении, находившихся пока на севере. Царица-Мать была очень раздражена на Александру Фёдоровну и винила Её во всех бедах, начиная с отречения Сына. Отказ ехать в Крым продолжался до тех пор, пока перед носом Марии Фёдоровны не захлопнулись двери госпиталя, и главный хирург нагло заявил, что медицинский персонал в Её присутствии более не нуждается. Большевики не позволили бы Романовым уехать дальше вокзала, но Сандро удалось найти поезд, стоявший на заброшенном полустанке за пределами города. Великий князь сумел привлечь на свою сторону небольшой отряд сапёров, остававшихся верными Царю. Они же согласились сопровождать поезд в течение всего рискованного пути в Крым. Романовы покидали Киев ночью поодиночке. С ними были и несколько человек из придворного штата Императрицы-Матери. Самоотверженная служанка Ольги, Мимка, добровольно отправилась в Петроград, чтобы попробовать забрать хотя бы часть драгоценностей, остававшихся в доме её хозяйки. На каждой станции толпы беженцев ломились в поезд. Но сапёры охраняли двери вагона Романовых винтовками с примкнутыми штыками.

В Севастополе их поджидали несколько автомобилей, присланных преданными людьми из военно-авиационной школы. В глазах севастопольских матросов Романовы видели ненависть, что стало мучительным испытанием для них, привыкших видеть в матросах наиболее преданных военных. Но те не смели что-либо предпринять против хорошо вооружённой охраны. Вместо Ливадии Романовы направились в Ай-Тодор - имение Александра Михайловича под Ялтой. Вскоре туда приехала и Великая княгиня Ксения Александровна, жена Сандро, со своими детьми. Как ни странно, но их надолго оставили в покое. В Крым прибыли и князь Юсупов с княгиней, которые поселились в Кореизе, по соседству с Ай-Тодором. А Великий князь Hиколай Hиколаевич жил неподалёку, в Дюльбере, со своей семьей. Неожиданно, Временное правительство прислало в Крым своего комиссара, который должен был «присматривать за Романовыми». Вдовствующая Императрица сетовала на то, что Её уломали приехать в Крым, но Ей следовало бы оказать поддержку Сыну, от которого отвернулось всё семейство. Сумела вернуться и служанка Мимка, но почти все драгоценности Ольги Александровны были уже реквизированы. Расправы большевиков над штатскими в Крыму начались с разграбления особняка петроградских промышленников Гужон с убийством хозяина. Черноморский флот был летом семнадцатого охвачен революционной заразой меньше, чем Балтийский и даже продолжал воевать против внешнего врага. В Севастопольском Совете преобладали эсеры с меньшевиками, осудившие Октябрьский переворот. Петроград бросил на Чёрное море отряды балтийских матросов и агитаторов. Малочисленные крымские большевики организовали свой Ревком, попросту расстреляв членов Совета. Оставалось добить прочих противников сдачи флота германцу. В Севастополе с особой жестокостью было убито почти восемьсот офицеров и штатских! Руководила хорошо спланированным зверством комиссарша Соловьева. Под командованием другой комиссарши, Антонины Нимич, матросы отрубали офицерам носы, уши, половые органы, потом рубили руки и ноги, сбрасывая умирающих в море. «Тот же вариант Красной Сони? Опять «слабый пол», - подумал Глеб, услышав об этом. – Своеобразная реализация идей феминизма или только душевная болезнь?» Помимо Нимич, тем же самым занимался некий Севастопольский рыбак Павка. По ночам, когда производились казни, всех приговорённых выводили на палубу, привязывали к ногам тяжести, а затем какой-то человек в солдатской куртке и рыбацких сапогах отрезал жертвам те же органы. Руководил большевиками в Крыму видный деятель Слуцкий. В то же время, в Таганроге свирепствовал латыш Сиверс, который перебил до трёхсот юнкеров и офицеров. Тем, кто не желал сам с себя срывать погоны, их прибивали гвоздями к телу! Многие были четвертованы, или сожжены в домнах188! Вакханалия садизма набирает обороты с Февраля, а после Октября уже и вовсе без удержу. Но до лета это были «подвиги» отдельных Сонь и прочих деятелей. После убийства Урицкого и покушения на Ленина красный террор становится официальной политикой узурпаторов. Но сдать Черноморский флот предателям не удалось. 250 вымпелов ушли в иностранные порты, с целью участия в войне на стороне союзников несмотря на то, что часть офицеров была убита. Около 80 судов, ушли в Новороссийск, чтобы не сдаваться узурпаторам власти189.

Севастопольский совет надавил на Временное правительство и заставил выдать ему ордер, который позволил его представителям проникнуть в Ай-Тодор и провести расследование «контрреволюционной деятельности» Романовых. В четыре часа утра Ольгу Александровну и её мужа разбудили два матроса, бесцеремонно вошедшие к ним в комнату. После обыска, один матрос ушёл, а другой уселся на диван. Вскоре ему надоело охранять двух безобидных на вид людей, и он поведал им о подозрении Совета, что в имении скрываются немецкие шпионы. «Мы ищем огнестрельное оружие и тайный телеграф», - добавил матрос. Тогда же матросы ворвались и к Императрице-Матери, разломали секретер, сорвали гардины. Мария Фёдоровна, конечно, не могла взирать на обыск столь флегматично, как Ольга и поливала матросов бранью. Те долго не обращали на Неё ни малейшего внимания, пока особенно ядовитая реплика, которую они услышали от пожилой женщины, лежавшей в кровати, не подтолкнула их намекнуть на то, что им ничего не стоит арестовать «старую каргу». Вмешательство Сандро спасло Вдовствующую Императрицу. Большевики унесли с собой все охотничьи ружья, семейные фотографии, письма и семейную Библию, которой особенно дорожила Царица. Шофёр Императрицы неожиданно переметнулся на сторону хозяев положения и угнал единственный в имении авто. Обыскали и Великих князей Николая и Петра Николаевичей. У ворот Ай-Тодора большевики выставили часовых. Запрещалось входить и покидать имение. Полковник Куликовский с его женой Ольгой Александровной оставили исключение. Выйдя замуж за простого смертного, княгиня перестала считаться Романовой. Дашкевич отметил, что все крымские татары оставались преданными Государю и приветливо относились к Романовым. Увы, борцов среди них не было. Будь у них хоть на грош казацкой удали, они бы быстро разделались с большевиками на своём полуострове. Мария Фёдоровна никогда не считала мужа Ольги ровней и демонстративно не приглашала его на семейные встречи. Сандро стал не похож на себя самого и утратил интерес ко всему, а Ксения Александровна, предалась отчаянию. Их дети, предоставленные самим себе, и вовсе отбились от рук. Прислуга обленилась и стала дерзить. Многие из Романовых надеялись, что Царской Семье удалось уехать в Англию, но вскоре узнали, что она выслана в Тобольск. Уже после Октябрьского переворота в Ай-Тодоре появился Задорожный - верзила в матросской форме от Севастопольского совета. «Это был убийца, но человек обаятельный, - говорила Дашкевичу, побывавшему и в Крыму, княгиня Ольга. – «Он никогда не смотрел нам в глаза. Позднее он признался, что не мог глядеть в глаза людям, которых ему придётся однажды расстрелять. Правда, со временем, он стал более обходительным. И всё же, несмотря на все его добрые намерения, спас нас не Задорожный, а то обстоятельство, что Севастопольский и Ялтинский советы не могли договориться, кто имеет преимущественное право поставить нас к стенке». Задорожный ждал из Петрограда особых инструкций на этот счёт. В феврале восемнадцатого разногласия между советами обострились, и Задорожный заставил своих узников Ай-Тодора перебраться в Дюльбер - похожее на крепость здание за прочной стеной, которое было легче оборонять, чем белокаменный дворец. Ольга Александровна всё шутила, как выгодно быть замужем за незнатным человеком. Но на самом деле они подвергались риску любого налёта на Ай-Тюдор. Когда Ялтинский совет узнал, что по условиям Брестского мира, немцы могут в любой момент войти в Крым, он приложил все силы, чтобы срочно уничтожить Романовых. Разведчики Задорожного донесли о том, что ялтинцы намерены подвергнуть Дюльбер артиллерийскому обстрелу и севастопольцы послали за подкреплением. Первую атаку ялтинцев люди Задорожного отбили. Княгиня Ольга с мужем и ребёнком тайно бежали в Дюльбер и просили большевиков пропустить их к родственникам в место заключения. Часовые им отказали. Голодные и озябшие, тревожась за ребёнка, Ольга Александровна с мужем стали подниматься в горы в поисках убежища. Друзья предоставили им кров. Утром выяснилось, что, по приказу кайзера, на спасение членов Императорской фамилии была брошена группа германских войск. Hемцы прибыли в критический миг, когда ялтинцы сокрушили ворота крепости. Романовы находились на волоске от гибели.

- Какая горькая ирония! Злейший враг спасает членов нашей Императорской фамилии от своих головорезов! - сокрушался Глеб.

- Немецкий офицер, намеревавшийся расстрелять всех тюремщиков Романовых, недоумевал, когда узники в один голос встали на защиту команды Задорожного. Последний штрих к гротескной картине добавила Мария Фёдоровна, которая была наивно уверена, что Германия по-прежнему находится в состоянии войны с Россией. Императрица отказалась принять немецкого офицера, который спас Её от русской пули, - добавил Дашкевич.

- А Вы знаете, ведь в этом вся германофобия Марии Фёдоровны, не могущей, как датчанка, простить немцам свой Шлезвиг-Гольштейн. Когда-то она заявляла, что немцы «хуже диких зверей», - вставил Охотин.

- Спустя несколько дней, покидая Ай-Тодор, Задорожный и его матросы титуловали своих недавних пленников и целовали им руки... «Они вели себя порядочно, - заявила княгиня Ольга. – Они не только спасли нам жизнь, но и возродили в нас веру в природную доброту русского народа. По крайней мере, ДЛЯ МЕНЯ ЭТО БЫЛО ГОРАЗДО ВАЖНЕЕ, ЧЕМ ЖИЗНЬ», - продолжил Дашкевич. - Летом возникло Крымское краевое правительство татарина литовского происхождения генерала Сулькевича190 под эгидой немецких оккупационных войск. Положение в Крыму стало терпимым, хотя сознание того, что этим они обязаны немцам, не давало Романовым душевного равновесия, которые наивно воображали, будто бы армия и крестьянство придут им на помощь. В Ялту прибыл адъютант Вильгельма, который привёз от кайзера предложение: русский престол любому Романову в обмен на подпись его на Брест-литовском договоре. Все, как один, Романовы отвергли сделку с величайшим негодованием191. Но, после своего поражения на западе немцы начали выводить войска из Крыма. Предупрежденный немцами об их скорой эвакуации, Сулькевич обратился за помощью к Деникину, но генерал не имел ни желания, ни возможности помогать пронемецкому генералу. Время от времени, Вдовствующая Императрица принимала у себя высших британских офицеров, и они настойчиво советовали Ей покинуть Крым на борту британского корабля. Мария Фёдоровна неизменно отвечала, что долг Её оставаться в России. Ей претила сама мысль о бегстве, как и Её Сыну. Она упорно не верила тому, что сама называла «слухами о Екатеринбургских убийствах». Другие Романовы в Крыму вполне разделяли Её мнение. Сандро с сыном и женой покинули Крым на английском судне, с целью отправиться в Париж и убедить руководство Франции в необходимости бороться с большевицкой опасностью. Ольга Александровна с мужем ради ребёнка решили отправиться на Кавказ, где красные были разбиты и находился генерал Врангель192. Мария Фёдоровна заявляла, что долг Ольги оставаться с матерью и обвиняла полковника Куликовского (мужа Ольги) во всем, что он сделал и чего не сделал193.