Смерти не бывать

- А помните, кто положил начало традиции наших атак шагом и в полный рост215? – спросил Глеб, - То юнкерский батальон, ударивший в направлении захваченного Новочеркасска! Один взвод полёг полностью. Старшему из них было никак не больше двадцати.

- Ещё бы стоило упомянуть в этой связи о подвиге тысяч безвестных, но героических тружениках войны - о фельдшерах. Начиная с четырнадцатого года, их подвиг не прекращается, - сказал Никандр, - они так же мёрзли в окопах рядом с солдатами, ползали под огнём, перевязывая валяющихся на ничейной полосе раненых. А теперь ещё те, кого они недавно выхаживали, ковыряясь в их гноящихся ранах, норовят их перебить вместе с прочей «белой нечистью».

- Тогда и сестёр милосердия грех не вспомнить, - заметил Мефодий, - русская женщина, достойная, настоящая, несла и несёт все тяготы военной жизни наравне с мужчиной, а когда и больше него. На поле и в лазарете, на фабрике, и даже в боевой цепи, в недавних народных восстаниях против осквернителей земли русской. Сколько их погибло на фронте от осколков и эпидемий! Чаще встречал я волонтёрок, наскоро обучившиеся уходу за ранеными.

- Пришедших на фронт из идейных соображений было, наверное, меньшинство. Идейных в последние годы больше привлекало занятие разрушительное – революция... Куда больше сестёр-подвижниц было в Крымскую, но особенно в последнюю Турецкую войну достаточно вспомнить известную баронессу Вревскую. Иные шли на фронт в Великую от скуки. Особенно только что отучившиеся, не зная куда себя приткнуть, а то и просто авантюристки, - добавил Глеб. - Последние нередко создавали вокруг себя скандальную обстановку, особенно те, что были из высокопоставленных семей. Врачей они не ставили ни во что. Занимали свой досуг пикниками с офицерами, да интрижками. Но и сёстры-жёны офицеров, находившихся в строю, становились иной раз бичом фронтов. Во время сражения, когда сёстры больше всего необходимы, все их помыслы сосредотачивались только на муже - где он и жив ли? Не все, конечно, этим грешили, но случалось и такое. Они шли в сёстры не по зову совести, а только для того, чтобы быть поближе к мужьям. Естественным было их желание находиться поближе к мужьям в этом аду, но государство платило и им очень немалое жалованье, а проку от таких было мало.

- Да…сёстры, которых в тылу, по их умственному развитию и общественному положению, едва бы удостоил своим вниманием унтер или прапорщик, на фронте приглашались на обеды командующими армиями, блестящими гвардейцами. Головы у иных дам шли кругом. Но в нынешнюю усобицу сколько вокруг нас замечательных девушек, пришедших к нам почти без подготовки, но выучившихся и ставших незаменимыми. Не можем и полк свой без них себе представить! – вставил Межецкий.

- Так, выпьем же за них, господа! – предложил Эфрон.

Неожиданно вошёл всегда стремительный и резкий, в движениях своих, поручик Заруцкий, который теребя рукой пеньковый, коленчатого вида мундштук, тут же выпалил:

- А почему бы нам сейчас не использовать техническую новинку – радио? Ведь контрразведка создала сеть пеленгаторов для обнаружения радиопередатчиков в тылах.

- В Большой войне широко использовались и почтовые голуби, - улыбнулся Глеб, - быстрое и весьма надёжное средство доставки секретной корреспонденции. Ведь даже будучи раненым, голубь стремится к своей голубятне. Иной раз голубей раскрашивали под других птиц. Мясистых и жирных на рагу разводили. Иных уродцев – как диковинки. Донесения передавали и с помощью служебных собак.

- Я Вам, Глеб Гордеевич - о современной технике, а Вы – о пташках Божьих. Как же так? – удивился Роман.

- При штабе уже имеется радиостанция, поручик, - Охотин показал своей интонацией, что не желает распространяться на эту тему в присутствии таких малознакомых людей, как Эфрон.

- Напишу о мальчиках. Непременно надо писать, - с рассеянно-заторможенным видом проговорил Сергей и неожиданно спросил. - А почему эти отроки так стремятся в ряды добровольцев, а крестьянство – нет?

- А Вы понаблюдайте, когда будете переходом на селе. Ведь между деревенскими и чинами нашими отчужденность полнейшая. Крестьяне нас стараются не замечать, а с нашей стороны нет попыток к откровенному разговору, обмену мнениями. Очень недальновидно, - вздохнул Никандр. - Офицеры чаще общаются с крестьянами через денщиков, да вестовых. Естественно, что народ занял выжидательную позицию. Живём частенько мы за счёт «благодарного населения» - по весьма циничному определению наших чинов. Квартирьеров высылают вперёд. Они выбирают лучшие дома для постоя офицеров. Вестовые с денщиками, попав в посёлок, ловят домашнюю птицу без лишних церемоний, не говоря о хлебе с молоком. Зимой и тёплую одежду иной раз «реквизируют». Знают, что от интендантства не дождутся и будут мёрзнуть. Но грубо не грабят, как красные, не насилуют. А когда крестьянин спрашивает офицера, что мол, с помещичьей землей будет и получает ответ, что Учредительное Собрание решит – сами понимаете, что помогать нам селянина не тянет. Зато красные прекрасно знают, что надо им говорить и когда.

- Душа у народа черствеет, - покачал головой Сергей.

- В том не столько сам народ, как верхи виновны, - заметил Мефодий. - В России до Февраля, ежели что и не так устроено было, то со временем наладилось бы, по справедливости. Из-за продажных думцев до усобицы докатились. В свой народ стреляем. Нас – военную косточку, подобающе в училищах воспитывали. Для нас – людей служилых, Россия не просто совокупность земель и народов на них проживающих, но – Отечество духа нашего, что ли... А для большинства столичных высоких чинуш, да аристократии, что на Лазурном берегу полжизни проводит, Родина – источник положения и благосостояния, тщеславной гордыни и позёрства – не более. Государеву же Семью сюда не примешиваю – ни в коем случае! Народ свой не любили, вот и прошляпили свой народ. Сейчас наша Россия-Святыня святотатцами-большевиками кощунственно поругана. Кто встаёт за Русь? Где такие крикуны, как Родзянко? И Николай Николаевича тоже не слыхать. А сколько почтенных граждан с севера сначала в Киев бежало, а потом – в Новочеркасск, Ростов? Ладно бы старички. Нет! Пройдитесь по набережной Ростова, по его ресторанам. Что бросается в глаза? Вот именно: толпа фланирующих недорослей самого, что ни на есть призывного возраста. И не как Марков, Дроздовский, с одним стеком под пули – нет, в двуцветных штиблетах, канотье и британском френче, похлопывая тем самым стеком по толстым ляжкам. Как подумаешь, так защищать таких от большевиков и не хочется...

- Я слышал, что Родзянко здесь появлялся. Только вот не знаю: старший, или младший. Милюков, вроде бы в южном правительстве. А Керенского с Дона выгнал Каледин. Вы не слыхали? - заметил Сергей.

Сергей явно обращался к Ведищеву, но Мефодий, похоже, не слышал его. Он повернулся в этот момент к Сергею левым боком. Тут Глеб сообразил, что капитан туг на ухо и показал ему глазами, что Эфрон что-то хочет услышать в ответ.

- Ах да, - смутившись проговорил Мефодий, - я ведь глухой, как звонарь. Только на одно ухо. Снаряд почти рядом разорвался. Корпус мой прикрыт был, а голова – нет. Перепонка в ухе повредилась, а осколок скользнул по глазнице. Малейшее отклонение – череп бы раскроил. Можно считать – легко отделался.

Глеб подумал: «А ведь Ведищев из семей едва поднявшихся, которые беспорочной службой пробились в офицерский корпус. Он не из дворян, но - разночинец. Да и тот же, знакомый мне Кутепов - сын чиновника провинциальной казённой палаты. В них же, как и в мелком дворянстве, недавно от производства в полковники полученном - таково наше семейство, в нём заложено служение Отечеству по всей правде до последнего издыхания. Капитан Ведищев уверен, что Россия - самая справедливая и прекрасная страна на свете, поскольку исповедует самую лучшую веру и потому, что здесь родился». Сергей Эфрон покраснел и, извинившись, удалился.

- А по поводу вины верхов, Вы – в самую точку, капитан, - сказал Охотин. - В силу служебного положения до Февраля, мне было немало о подобных вещах известно. Пришёл к выводу, что Николай Николаевич в январе семнадцатого участвовал в заговоре с целью занять Престол. Имели место переговоры его с Милюковым и даже социалистами. Все колебания Великого князя имели отношения лишь к последовательности осуществления заговора, но не к самой сути предательства своего Государя! При этом директор департамента полиции доложил Государю об этом заговоре. Я к тому, господа, что подумайте, прежде чем поддержать Великого князя, как фигуру весьма импозантную и выигрышную в глазах военных, когда дойдём до Москвы. Казалось бы, что уж лучше большевицких деятелей, стал бы Великий князь во главе России. Но не так всё просто. Те – враги очевидные, явные. Но предатель из рода Романовых пошёл бы на любые уступки думским левым и началась бы неуклонная малозаметная, но коварная подмена имперских идеалов. А взять наших генералов? С Гучковым были повязаны многие. Как минимум – Рузский, Данилов-Чёрный, Алексеев, Лукомский, возможно, и Брусилов, Гурко и Щербачев. Монархист Эверт просто труса праздновал. Позорная роль генерала Маниковского, военного министра Поливанова очевидны. А теперь такого, как думец Милюков, очернившего Царицу, что стало одним из сильнейших ударов по Престолу, терпят здесь – в Донском гражданском совете - абсурд! Подлая ложь Милюкова и семьи Николая Николаевича восстановила Императрицу-мать против Сына и Его Супруги, а также - сестру Государыни против Александры Фёдоровны.

- А всё Старец проклятый, - проворчал Роман Заруцкий.

- Имя Распутина, смею Вас уверить, поручик, лишь умело использовано политиканами, желавшими взять власть. Сам Старец желал лишь добра, но нередко, по неразумению, вмешивался куда не нужно216, - возразил Глеб.

- Но лучше бы уж его и вовсе не было, - заметил Ведищев.

Вдруг в помещение вошли самодовольно сияющий Вадим Новгородцев и ещё несколько незнакомых офицеров. Охотин счёл разумным прервать свои рассуждения.

Поздно вечером Охотина неожиданно вызвали в Ставку. Деникин встретил Глеба вполне любезно, но несколько холоднее обычного, насупив свои густые брови. Он сухо спросил о том, от чего контрразведкой до сих пор не выявлен шпион, передающий противнику важные сведения. Глеб начал обстоятельно доказывать, что, по его сведениям, утечка информации может происходить лишь из одного слабого звена – слишком левого правительства ВСЮР.

- Каждое, тщательное спланированное наступление становится секретом полишинеля217. Куда смотрит наша контрразведка? – мрачно прервал Охотина грузный генерал Романовский. Он казался такой же неотступной тенью Деникина, как некогда, в былой Ставке, был Борисов при Алексееве.

- Мы делаем всё возможное, Ваше Превосходительство, - сдержанным тоном продолжал Глеб.

Но тут взорвался генерал Романовский и обрушил на Охотина град вопросов, оставленных без чётких ответов, после чего он начал гневно обвинять Охотина в ультраправых настроениях. Глеб сделал каменное лицо и заявил, что в таком случае, он хотел бы уйти в отставку и служить в офицерском полку дроздовцев. Тогда Антон Иванович извинился за горячность Романовского и уверил, что он сам прислушается к мнению Охотина.

- От чего бы Вам, вместе с Дашкевичем, не начать просматривать досье каждого штабного офицера, не вести за ними наблюдения? – спросил немного унявшийся, плотный Романовский с раскрасневшимся мясистым лицом.

- Очень ценю, что штаб направил мне в помощники этого замечательного офицера и уверен, что мы с ним сработаемся. Но, как недавно заметил генерал Краснов: «Творчество никогда не было уделом коллектива. Мадонну Рафаэля создавал он один, а не комитет художников», - сухо ответил Охотин, сходу улавливая подтекст реплики Романовского.

- Благодарю Вас, Глеб Гордеевич, - произнёс в заключении Деникин и не спеша переместил свою коренастую, склонную к полноте, фигуру к окну. Он, не торопясь, огладил усы и бородку клинышком, издав непонятный звук. - Мы подумаем об усилении секретности штабной информации. До нашей следующей встречи, полковник.

- Честь имею, господа генералы, - козырнул Охотин.

В уголке сидел непроницаемый генерал Лукомский с лицом хитроватого городничего. Его взгляд скрестился с глебовым и Охотину показалось, что в нём сквозит злорадство. Деникин долго стоял у тёмного окна, глядя в непроглядный мрак весенней степной ночи. Лицо генерала осунулось и казалось старше своих лет.

8.Предчувствие конца

В мире была тогда Пасха, весна, и удивительная весна, даже в Петербурге стояли такие прекрасные дни, каких не запомнишь. А надо всеми моими тогдашними чувствами преобладала безмерная печаль... Весна, пасхальные колокола звали к чувствам радостным, воскресным. Но зияла в мире необъятная могила. Смерть была в этой весне, последнее целование...

Сколько стояло тогда в этих церквах людей,

прежде никогда не бывавших в них, сколько плакало никогда не плакавших!

И. Бунин

И не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

От того, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

Н. Гумилёв

Самый чумной, самый чёрный, самый смертный из всех годов Москвы».

М. Цветаева о 1919 годе

- Они же всё одно - все иконы скоро сожгут лихоимцы. Ничего не оставят. Всё, что мы напишем пойдёт прахом. Вся Россия чадом изойдёт. Конец близок, - уверял худенький, с блеском в запавших глазах, рыжий мальчик-подмастерье в иконописной мастерской мужского ставропигиального Высоко-Петровского монастыря.

- Именно поэтому я буду дальше писать, не останавливаясь, в надежде на то, что всё это не напрасно и что-то уцелеет промыслом Божьим. Иначе новое поколение забудет о вере отцов. Помогите, кто может в работе нашей святой. Ну, а кто испугался их – вольному - воля, - возражал ему младший из братьев Охотиных, Антон. - «Поелику сотворение святых икон есть доброхотное деяние верующих на лоно Святой Церкви, сие есть благо», как говаривал иконописец –наставник мой. Жаль, что не застали вы его здесь. Рано отдал Богу душу брат Агафокл –Царствие ему небесное.

- А ну его, Фомку, пущай уходит себе из нашего «иконного терема». Мы с Бориской остаёмся, - заговорил тщедушный коротышка.

- Зачем же так, Ивлий? – спросил Антон Охотин.

- Ивка – он умнее других. Вот зачем, - огрызнулся прыщавый неказистый увалень Сашка.

- Ладно вам опять лаяться, - попробовал замирить всех насупленный коренастый светло-русый паренёк.

- Никто тут и не ругается, в месте святом, Бориска, - обиделся Ивка. - Ты лучше тут сурику натри.

- Сам и натри. Тоже мне - Ваше Преподобие. Да только такой колер, как мой всё равно не получишь. Иерусалимскую охру, да красную киноварь ты ни в жисть не натрёшь, как и лист с кожурой грецкого ореха с ржавчиной и уксусом слабо будет, - пробубнил Бориска. - И голубец218 не сумеешь. Разве что сажу, да жжёную кость накоптишь тут. Да что от тебя проку?

- Ты шибко-то не воображай о себе, Квочка219. Не больно нос задирай, а то, не ровен час, глядишь – твоим-то суриком твой нос и вымажу, - криво усмехнулся Сашка.

- Перестаньте же, ребята. Работы много у нас. Не время тут пустословию, - Антон Гордеевич растерянно обвёл расшумевшихся мальчишек своими, глубоко запавшими, светло-серыми глазами.

- Колер-то ты мастак месить, да только драпировку, как я положить не сумеешь, - возразил настырный Ивлий.

- Варёного масла маловато у нас осталось, - с демонстративным спокойствием заметил Антон, - надо бы позаботиться о нём, ребята. Мне пора уже дубовую доску глиной с маслом грунтовать.

Борис был ответственным за изготовление красок: все древние секреты четырнадцатилетний отрок от отца унаследовал. Иначе, как от отца сыну не передавались тайны иконописи. Был он и ловким левкащиком220, умел и клей мочить, доски выклеивать и хвощом выглаживать. Способный Ивлий был уже прекрасным долицевщиком221. Фома, к своим пятнадцати годам, стал сносным златописцем. Он обводил венчики и поля сусальным золотом, где надо прорисовывал звёзды, делал и витиеватые надписи. Иной раз доверяли ему и голубцом расписывать. Саша оставался пока на побегушках и был самым бестолковым из всех.

- Вы знаете, парни, что дед мне когда-то сказывал? – таинственным голосом произнёс вдруг Бориска.

- Говори же, - бросил Ивлий.

- Был он давно с артелью на Псковщине. На болотах там попадаются торфяные ямы, а в них – вода чёрная. Всякий опасается к тем ямам подходить, ибо сказывают, что дна в них не достать, а тихими ночами слышно, как гудит там что-то. Не то - колокола звонят, не то - люди воют, да стонут. Сказывают, при князе Святом Александре Невском много там народа там погибло. Не замерзают эти ямы никогда, хоть в самый лютый мороз. Паром якобы дымят.

- И к чему это ты? – настороженно спросил Ивка.

- К тому, что там, говорил дед, из тины болотной краску добыть можно. Кто найдёт такую тину – лучшим иконописцев станет, - загадочно завершил Борис.

Помолившись, Антон Охотин продолжил работу. Он уже давно мастерски научился намечать изначальный рисунок, писать лики, класть оживки222 и выводить корпусное письмо223. Особенно искусно удавалось Охотину вохрение - постепенный переход от тёмного тона к тонам светлым224. Без помощи мальчишек времени ни на что не хватало: следовало ещё каждый вечер в театре декорации расписывать. Там – для пропитания себе, да ещё и сестрице Евпраксеюшке что подкинуть, здесь – для дела молитвенного и благости души. Сестра так и не смогла нигде найти работу. Для генеральской дочери большинство дверей было закрыто. Иной раз она мыла полы в квартирах сытых соседей, но это очень раздражало и ранило Антона. Благо, Антон Гордеевич давно прирабатывал в театре и его там ценили. Всё скуднее становились декорации, всё меньше красок для них находилось, но театр продолжал существовать и жил своей особой жизнью по своим, не всем понятным законам. В последнюю тяжёлую зиму только гроши Антона и спасали всех Охотиных, живущих и вовсе впроголодь. Жена брата Дмитрия, Глаша, иной раз неплохо зарабатывала, как искусная повариха: её приглашали в учебные заведения, на какие-либо празднования новых властителей жизни. Но регулярной работы у неё не было, да и не могло бы быть с её шестилетним сыночком. А избалованная Сергеева Лиза и не желала ничего зарабатывать, а только жаловалась на судьбу. По праздникам Антон приходил на службы заранее, чтобы замогильным голосом петь тропари и кондаки. В тщедушном теле Охотина-младшего таился могучий низкий голос. После отречения Государя лишь жизнь церковная осталась отрадой для души Антона. Всё больше созревал он для ухода в монахи, но духовный отец его, Виссарион, не благословлял, да и мирские привязанности оставались. Своих детей не было, но племянников голодных хватало: сыновья Сергея и Мити, живущие с ним под одной крышей – в отцовском доме. Да ещё и о незаконной дочери брата Бориса узнал Антон и ей старался, по возможности, помочь.

- Не так давно смягчали мы тут краски соком смоковницы. И такое доступно было... Маслом маковым и мёдом тоже можно, но похуже. Да и их не сыскать в Москве нынешней, или не по карману будет. Остаётся для смягчения слизь слизняка. А она лишь летом доступна, - вздохнул Антон, поправляя, упавшие на лоб, длинные светлые космы. Когда он работал, его серые охотинские глаза на осунувшемся измождённом, после такой зимы, лице, светились особою чистотою, душевным благородством. В такой миг ему было не дать и двадцати пяти, тогда как скоро должно было стукнуть тридцать.

- Ладно уж, Ивка с Фомкой, идите мне помогать. Антон Гордеичу скорее колера нужны, - весомо заявил Бориска.

- Поможем. Не дворяне поди, - как бы нехотя отозвался Ивлий, тогда, как у самого глаза сверкнули: вдруг тайну великую нынче выведаю! Он демонстративно зевнул, перекрестив рот.

- Пошто рот-то окстишь свой, голова дубова? – улыбнулся Бориска. - Поначалу в белок с желтком немного соли добавьте, замесите. По крупице толченый зуб добавляйте. Опосля процедите и олип долейте. Я же покуда охры приготовлю, сурику маленько, да смолы еловой.

- А чего уж там – справимся, а Фомка? – самоуверенно заявил Ивка.

- Варить будете только в медном сосуде и никаком ином. Скипидар ещё нужен, - наставлял Борис. - Сходите, кто-нибудь, к келарю, попросите выдать – хоть самую малость.

Когда пробило семь утра, работа уже кипела. К концу дня, Антон едва успел удалить краску из своей жидковатой светлой бородки, как настало время вечерни. В полутёмном храме шла служба. Слабым огнём горели, редко стоящие перед алтарём свечи, бросая мерцающие отблески на позолоту икон. Возгласы священника и благостное пение клироса, разливаясь благостной волной, устремлялись к сводам храма. В такой миг Антон острее всего близость к Всевышнему и вновь теплилась надежда, что весь этот кошмар повернётся вспять и жизнь вернётся в своё прежнее русло. Возникал лишь один вопрос: когда? После службы, как уже годами заведено было, пообщался Антон с отцом Виссарионом Благовещенским.

- Страшные времена наступают, сын мой Антон. Не могут колодники-узурпаторы уняться. Норовят Церковь нашу попрать, - необычно мрачно начал Виссарион. Тёмные, глубоко посаженные, глаза его, всё ещё горящие и зоркие, прикрылись и лицо его свела мучительная гримаса. Казалось, что он принимает муки всех соратников – слуг Господних, уже загубленных большевиками.

- Беспощадная богоборческая власть... На суемудрии225 основанная. Помолимся за убиенных, - перекрестился Антон, поцеловавший свою нашейную иконку – давний подарок отца Виссариона.

- Угасают лампады Отечества нашего и погружаемся мы во мрак. Услышал нынче я что-то совершенно немыслимое, - покачал головой с длинными, тёмными, с сильной проседью волосами Виссарион. - Всё так хорошо до Большой войны шло. Надеялись и подъярёмную Русь от австрияков, православие попирающих, отторгнуть... А совсем недавно в Свияжске и Козлове открыли памятники не Ленину и даже не Троцкому, не матросу кровавому, а самому Иуде Искариотскому! Кощунственность содеянного в голове не укладывается! Свидетели рассказывают, как оркестр заиграл «Интернационал» и с гипсовой фигуры босого христопродавца на, сколоченной из досок и выкрашенной суриком, тумбе упало полотно. Сам Лев Давыдович толкнул речь о важности момента: открытии первого в мире памятника человеку, понявшему, что христианство - лжерелигия и нашедшему силы сбросить с себя её цепи! Мол, большевики - враги клерикального мракобесия, и поэтому Иуда - первый истинный пророк большевистской революции. Добавил, что скоро по всему миру будут воздвигнуты памятники этому великому человеку! Говорят, правда, что простояло это чудовище в Козлове одну ночь и, к утру, было расколочено вдребезги. Ленин якобы подписал план этой монументальной пропаганды: «проведение работы по снятию памятников деятелям царской эпохи и установлению памятников революционному народу и его героям226». Что же ожидать ещё от них, ежели памятник генералу Скобелеву почти год, как снесли. Давеча своими глазами видел в нашем переулке, как какой-то матрос под предлогом контрреволюционности арестовал мальчика-книгоношу, торговавшего не брошюрами деникинцев, но лишь книгами Священного Писания.

- Боже правый! Что за изуверцы! – перекрестился Антон.

- Если так пойдёт дальше, им остаётся открыть монумент антихристу... Не зря, пусть еретик, но мудрый и честный человек, Лев Толстой сказал: «Революционер и христианин стоят на двух крайних точках несомкнутого круга. Поэтому их близость только кажущаяся. В сущности, более отдалённых друг от друга точек нет», - тихо проговорил отец Виссарион. - Что же теперь ожидать? Государь-Помазанник Божий, священное лицо, носитель особой силы благодати Духа Святого. Божественная сила, действующая через Помазанника Божия, удерживала распространение зла и тайны беззакония. Убит Помазанник Божий, Покровитель Православной Церкви, Глава православного государства, и Удерживающий разгул мирового зла. Сил, могущих воспрепятствовать торжеству Сына погибели, остаётся всё меньше. Смертный грех цареубийства тяготеет над всем русским народом, не защитившем своего, Богом данного, Помазанника. Каждый из нас, в какой-то степени, причастен к разгулу чёрных сил. Похоже на то, что Зверь багряный в самое сердце Кремля проник и там прижился. В благолепном древнем средоточии Руси, в кремлёвских храмах Божиих удобнее будет ему сесть, как Богу, выдавая себя за Бога. И будет это человек некий, который воспримет всю сатанинскую силу. «И родится человек тот от блудодеяния и примет на себя все действования сатаны. Ибо Бог, предвидя будущее развращение его воли, попустит дьяволу поселиться в нём... В начале он хитро покажет себя человеком добродетельным, кротким, человеколюбивым, и только после того, как он привлечёт к себе многих и усилится, он обнаружит свою злобу во всей силе... Он возглавит в себе всё дьявольское заблуждение, всё дьявольское богоотступничество. Отворот народа от истин будет возможен после предложения ему всевозможных услад и удовольствий. Постепенно забудется всё, кроме жажды новых наслаждений: ведь после смерти не будет ничего. Не надо и жить праведно. Всё было давно предсказано227... От Матфея сказано, помнишь – «Остерегайтесь лжепророков. Они приходят к вам в овечьем обличии, на самом же деле они - волки свирепые. По плодам деяний вы узнаете их». И придёт Всескверный, яко льстец и великая ложь его своим гнилословием поглотит народы. Грядут времена, когда грех будет считаться святостью, а святость грехом. Сколько вокруг имён, казалось бы, славных, как скажем, Лев Тихомиров – философ-монархист, коего я весьма уважал и верил особенно от того, что через горнило сомнений он прошёл. Так нет, даже он вторил тем, что после Февраля завопили, мол, «корона не может быть выше креста... Корона у них была больше Бога и народа» и прочее. Именно об этом давно предупреждал святитель Филарет Московский, что из мысли о народе разрастается идол, для которого скоро не хватит никаких жертв... Патриарх Тихон не убоялся открыто осудить казнь Царя, когда он и не подозревал о убийстве детей и Супруги Его. Но мне думается, что слухи об их убиении верны...