Смерти не бывать

Вечерний апрельский ветер пронизывал шинели, и ополченцы Толстова прижимались к друг другу спинами, сидючи у костров. Повсюду виднелись чернеющие лоскуты земли, среди пока многочисленных сугробов побуревшего снега. Но на солнечных сторонах бугров к вечеру уже роились мошки-поддёнки. Зазевавшихся сносил в степь беспощадный ветер, отрывая их от дружного роя собратьев. Кирилл Ртищев и хотел бы назад к своим, но вовсе не был уверен, что сможет незамеченным пройти через плотный большевистский фронт. Думая об этом, он задавался вопросом: а есть ли смысл быть там в одиночку пойманным и бездарно замученным врагом вместо того, чтобы продолжать борьбу с пользой для общего дела бок о бок с этими славными людьми – уральцами? Он с любовью поглаживал свою старую верную шашку, вновь и вновь смазывал револьвер, к которому теперь имел немалый запас патронов. Михаил Бородин с небольшим отрядом, ещё в январе, с немалым риском164 переправился по люду через Каспий и явился к самому Деникину. Встретили его там тепло и выделили уральцам спасительные пять миллионов патронов, деньги и медикаменты.

- Эх, щерба славная, Прохор Осипович, - приговаривал совсем молоденький, безусый казачок, наворачивая уху.

Лишь глядя на них, Кирилл сообразил, что означает странное слово «щерба», никак не созвучное «ухе».

- Была бы бударка, а рыба шама наловиться – говаривал мой тятя, - откликнулся добродушный казак-старик, разливавший из котелка своё варево. - Так бы всю жисть по ерикам, да ильменям и плавал. Так нет – война проклятая. Шишига народ попутал – не иначе. Родитель мой всё по зверю гулёбил, сайгачил. Гулёбщик знатный был – не собачник какой. Помнил ишо те времена, когда уловы в Яике не чета нынешним были. А меня, как он говорил, шутовка охмурила – на воду тянет. Но чилим с мелкой рыбёшкой частенько домой ишо мальчишкой приношил. Старше стал и ятови находил, и порешную добывал165.

- Да, жисть была... – вздохнул молодец.

- Хорошо ли то - юношев призывають? – покачал головой Прохор. - Творец Небесный! Так и казачков-то и не останется скоро. И куды инералы шмотрять?

- Если так посмотреть – так оно и выходить, но ежели глыбже, так большевики победять и нам жизни совшем не будить, - проговорил сиплый молчаливый казак-старик, прячущий лицо в мохнатой бородище.

- Так-то оно так, да токмо поубивали на днях немало юношев наших, а сотенный отлипортовал атаману, мол, всё благополушно, - возразил Прохор Осипович. - А лошадёнки-то какие – смотреть больно – одня одрань – машлаки чалые166 ошталися. Атаман и доволен – чинным манером всех в ряд расставил, благодарил. А у меня - сердце кровью, как о мальчишках подумаю.

- Глянь, казачки, есаул Ларшин идёт, - сказал молчаливый.

Кирилл с любопытством взглянул в сторону прославившегося казачьего летуна. Своим обликом этот человек никак не напоминал виденных некогда Ртищевым бравых красносельских летунов. Одетый в мешковатую, длиннополую шинель, кавалерийского образца из «старорежимного» солдатского сукна, с выгоревшими малиновыми петлицами, с забрызганной аэропланной касторкой фуражкой с тем же малиновым околышем на голове, казак Ларшин выглядел весьма нелепо. Сын простого урядника, в войну он был призван в ряды уральских казачьих частей и за отличия произведён в унтер-офицеры. Потом Ларшин окончил Уральскую школу прапорщиков и произведён в офицерский чин

- Присаживайтесь с нами, есаул, - улыбнулся Прохор.

- Благодарю, братцы, - просиял Ларшин добродушно-насмешливой казачьей улыбкой. - Ежели чайку нальёте – рад буду сугреться.

- Поведуй нам, Николай Парамоныч, как там у нас с авияцией? – спросил Прохор.

- А что говорить, - неторопливо и тихо ответил Ларшин и его простое, широковатое лицо с тонким, с горбинкой, носом, сделалось сразу печальным. - Помните, казачки, как в начале года на Уральшк полсотни бомб ироды сбросили? Здания Войшкового правительства и Городской Управы порушили. Ватарба167 пошла, колокольный звон вшех церквей города, крестные ходы и молебны начались. И вдруг, зовёт меня, да ишо другого летуна, Смердина, атаман. Вот вам, говорит, аэроплан - летите! Отцы святые! Да какие же мы лётчики! Да снежища горы понавалило, да морозища стоят! Ну - ничего! Мигом единым нагнали казаков со станиц, рашчистили от снегу площадку, даже песком посыпали, мехов понатащили - откуда только набрали! Одним словом - лети и никаких! Пошла молва по штаницам, понавалило вшяких депутаций, стариков, все собрались смотреть на наши полёты: «Вот они наши соколики! Вот они летуны наши уральшкие!» Тот водочки тащит, тот закуской потчует... чего не захоти - все будет, скажи только... А тут мотор - не работает, да и только! «Борис, - говорю это я Смердину. – Делай, что хошь - лететь надо! Живыми, всё равно, отсюда не вылезть - убьют!» А и верно: всё ближе казаки к нам напирают и уже, шлышно, гудят: - «чи-иго там! Не желают лететь - и вся музыка!» Мороз стоит, а мы с Борисом мокрые, как из бани. Тут мотор заработал и «горе-летуны» полетели. А когда мы, с грехом пополам, выполнили первую разведку, нас вытащили из гондолы и на руках отнешли к атаману в штаб.

- Ты, Парамоныч, заслуг своих не преуменьшай, так тебе скажу, - вставил Прохор. - Учился летать, как припоминаю, в самой Гатчинской школе.

- Да не ушпел толком поучиться – революция, будь она неладна, - сказал казацкий пилот, сверкнув зорким взором уральского степняка, - но поштавил целью своей жизни научиться ишкусству летания. Доучивался ишо в Военно-авиационной школе Народной Армии в Самаре. Но и ту не окончил – заполыхало в родном Войске - пробрался тогда я обратно, в родные степи и там, в привычном конном бою, партизанить стал. Между делом, и в аэроплане наблюдателем служил. Крестный подвиг родного Войшка обязует.

- А сейчас что не летаешь, Парамоныч? – спросил Прохор.

- Мой аппарат «Вуазен» и мог бы летать, да не хватает машла гаргойль и бензину. Ввиду невозможности использования аппарата по прямому назначению, личный соштав авиационного отряда привлекли для участия в наземных боевых действиях. Вот так... – развёл руками Ларшин.

- Ваше скобродье, разрешите Вам ушицы подлить, - обратился Прохор к Ртищеву особенно душевным тоном.

- Спасибо, Прохор Осипович, наелся я уж, - покачал головой Кирилл.

В те дни, впревые после начала удачного атаманства Толстова, уральцы, под командованием обятельного весельчака - полковника Тимофея Ипполитовича Сладкова и сурового полковника Михаила Николаевича Бородина и нанесли сокрушительное поражение более многочисленной дивизии Чапаева, оборонявшей Лбищенск168. Поговаривали казаки, мол, не зря старик Кабаев благословил нового атамана на подвиги своей старинной иконой. Но Толстов допустил и роковую ошибку, стянув почти все свои силы к Уральску, вместо того, чтобы оставить около него летучие отряды для блокады города, а основную же часть армии бросить на помощь Колчаку. Атаман был уверен, что его армия без особого труда возьмёт свою столицу. Но красные, под руководством инженера Карбышева, возвели вокруг Уральска мощные укрепления. Осада затянулась. В разросшейся армии уральцев не хватало офицеров. Слишком многие из них уже сложили голову. Приказы своих новых и неуважаемых урядников казаки всё чаще отказывались выполнять. До Толстова Яик мог выставить 15 тысяч, теперь – до 25 тысяч, но не тот уж был состав этой новой армии. Слишком уж пёстрым он стал: над уральцами численно преобладали осколки прочих белых частей из среднеазиатских, оренбургских, кавказских отрядов и дружин.

7. Братья зла169

Под рогожу за слово: Царь...

И никто из вас, сынки! – не воротится. А ведёт ваши полки – Богородица...

Не быть тому и не бывать, чтоб русский офицер – да за Рэсэфэсэр!

М. Цветаева

Теперь расстаться с Россией, пусть измученной и истерзанной, больно и преступно, и я этого не сделаю.

Вера Холодная

В октябре восемнадцатого умер, изболевшийся, генерал Алексеев, и власть на юге полностью сосредоточилась в руках Деникина. Последовал приказ о назначении его верховным вождем Добровольческой армии с оставлением в должности главнокомандующего. Лукомский стал его заместителем по военным делам, а Драгомиров - по гражданским. Георгий Шавельский170, бывший полковым священником, дивизионным благочинным, а под конец Японской - главным священником Маньчжурской армии, законоучителем в Смольном институте, протопресвитером военного и морского духовенства Российской империи и членом Синода, окормлял теперь военное духовенство в Добровольческой армии. «Один Деникин, без Корнилова и Маркова, сможет ли вдохновить наше воинство? Зато Донская армия при атамане Краснове стала прекрасно организованной, - размышлял Глеб Охотин. – Встретился я однажды со знакомым, по фронтам Германской, Петром Николаевичем Врангелем. Барон поведал, как генерал Михаил Свечин171 рассказал ему в Киеве о том, что Добровольческая армия, после гибели Лавра Георгиевича, якобы обречена на поражение. Что она уже почти уничтожена, лишь Корнилов был её опорой и стержнем. Это известие очень огорчило Врангеля, любившего Корнилова, поклонявшегося стойкому его духу. Слова Свечина лишь отсрочили вступление барона в Белую борьбу. Только в середине лета Пётр Николаевич узнал, что добровольцы набрались сил на Дону и готовятся поднять весь Кавказ. В Киеве, с помощью немцев, якобы уже формировались Астраханская и Южная монархические армии - под бело-жёлто-чёрными - цвета императорского штандарта знамёнами. Но к тому времени Врангель уже успел разочароваться в состоятельности этих формирований и решил пробиваться к Алексееву и Деникину. Барон прибыл в Екатеринодар и встретил немало знакомых – и генерала Эрдели, и полковника Дроздовского, и генерала Покровского, и полковника Шкуро. Первый же разговор с Деникиным вышел у барона не слишком приятный. Деникин как бы начал размышлять вслух: «Ну, как же мы Вас используем? Не знаю, что Вам и предложить, войск ведь у нас немного...» Тогда Врангель ответил: «Как вам известно, Ваше Превосходительство, я в 1917 году командовал кавалерийским корпусом, но ещё в 1914 году был эскадронным командиром и с той поры не настолько устарел, чтобы вновь не встать во главе эскадрона». Так, начал барон скромным бригадиром, но вскоре сумел расположить к себе многих, добиться побед в боях и над «трудными» коллегами вроде Шкуро. Деникин всё это время очень быстро повышал Врангеля в чинах. Казалось, что всё идёт не так уж плохо…

К концу ноября была окончательно сформирована Особая Южная армия. Она, с переменным успехом, дралась на воронежском и царицынском направлениях172. Несмотря на многочисленность офицеров-монархистов в ней, всё командование её следовало лозунгу непредрешения государственного строя России до разгрома большевиков. Этот лозунг оттолкнул бескомпромиссного монархиста генерала Келлера от участия в командовании. Лидеры Южной армии предпочитали не выпячивать монархическую приверженность формирований, как и Добровольческой. По той же причине отклонили и кандидатуру Великого князя Николая Николевича на роль главы Белого движения, предпочтя ему адмирала Колчака. Генерал Алексеев, несмотря на своё раскаяние в содеянном, к осени 1918-го очередной раз влез в политическую интригу и писал запугивающие письма Николаю Николаевичу173. Командование Добровольческой армии, республиканцы, не могли потерпеть такое назначение, поскольку были повязаны требованиями союзников: Исключить реставрацию монархии. В таком подходе, с продолжением заигрываний с теми же политиканами, что развалили державу с Февраля по Октябрь, таился корень всех неудач Белого движения. «Чьи подписи красовались на письме, отправленном Алексеевым Великому князю? Его политических руководителей из той же шайки, что и его бывший советник-интриган Гучков, склонивший генерала к предательству своего Царя: Родзянко, Шульгин и Львов. Куда уж дальше идти, если разрушители Империи – Милюков, Струве и даже Савинков участвуют в политическом собрании нашей Добрармии. В тот роковой день, второго марта, они грозили Государю смертью Его Семьи, гибелью самой России с её армией, вымогая отречение от Престола. Оттуда был один шаг до подвала в Екатеринбурге». Всё это немало угнетало Глеба, но с удовлетворением узнал Охотин о том, что Врангеля поставили уже во главу действующей армии. Успехом казался и факт объединения сил добровольцев и Дона под командованием Деникина после того, как Краснов, несмотря на победы гундаревцев, осознал, что казаки не выдюжат в одиночку. Казаки носились с воскрешенным названием Всевеликое Войско Донское, со своим доморощенным сепаратизмом, но никак не стремились спасать всю Россию. Так образовались Вооруженные Силы Юга России (ВСЮР). Союз Деникина с Красновым был давно необходимым и, увы, заметно припозднился. Помимо непосредственного усиления белых, монархист в душе, Краснов, уравновешивал - республиканца в душе, Деникина.

Но, к Новому году, начались трения между Деникиным и умеренным монархистом Врангелем, которые уже никогда не прекратились и сильно вредили Белому делу. Антон Иванович вдруг объявил, что Добровольческая армия будет разделена на две части. Та, что состоит из пехотных частей ветеранов Ледового похода, сражающихся на Дону, сохраняла название Добровольческой, а оставшиеся на Кавказе кубанские части под командованием Врангеля должны называться Кавказской армией. Пётр Николаевич резко отказался командовать армией с таким названием. Тогда Деникин пошёл ему навстречу и предложил назвать одну - Кавказской Добровольческой, а другую - Крымско-Азовской Добровольческой. Врангель согласился вступить в командование Кавказской Добровольческой. Остатки красных на Северном Кавказе были разгромлены. Помог барону в этом деле и лютый сыпной тиф. Но и победа не означала полного покоя на Кавказе. ВСЮР продолжали одновременно воевать с Петлюрой, с батькой Махно, с Дагестаном, с Грузией, а в их тылах под Новороссийском партизанили зелёные «черноморцы». Называли они себя Кубанско-Черноморская зелёная советская армия и стремились установить «Советскую власть без коммунистов». Во главе штаба этого странного объединения оказались бывшие члены Комуча. В начале восемнадцатого года в Дагестане сто двухлетний соратник Шамиля имам Нажмуддин Гоцинский объявил себя потомком Шамиля и вместе с пророком Узун-Ходжой начал священную войну-джихад против неверных174. Врангель начал настаивать на непременном походе в Поволжье через Царицын, чтобы соединиться с армией Колчака, и Охотин видел в этом неоспоримую силу логики. Деникинский штаб же, настаивал на ударе на север. Антон Иванович планировал также перевести свою ставку в Севастополь и возглавить все антибольшевистские и русофильские силы в Крыму и на Украине. Взаимонепонимание двух генералов усиливалось. Однажды, при мимолётной встрече, Пётр Николаевич заметил Глебу, что как сын армейского офицера, «оказавшись в верхах, Деникин сохранил многие характерные черты своей среды - провинциально-мелкобуржуазной, с либеральным оттенком. От этой среды оставалось у него бессознательное предубежденное отношение к «аристократии», «двору», «гвардии», болезненно развитая щепетильность, невольное стремление оградить своё достоинство от призрачных посягательств. Судьба неожиданно свалила на плечи его огромную, чуждую ему государственную работу, бросила его в самый водоворот политических страстей и интриг». Вскоре Врангель слёг от тяжелейшего сыпняка и, казалось, что надежды на выздоровление уже нет. На его место был поставлен генерал Юзефович.

В начале девятнадцатого года наступило всеобщее переутомление и фронты ненадолго затихли. Красные наступали лишь очень далеко - в Эстонии. Президент САСШ Вудро Вильсон призвал все российские правительства начать переговоры о мире на Принцевых островах в Мраморном море. Чичерин по радио заявил, что Советская Россия не только соглашается принять участие в конференции, но готова выплатить иностранные долги, а также предоставить горнорудные, лесные и другие концессии гражданам союзных стран, совершить территориальные уступки союзным державам и прекратить революционную пропаганду за рубежом. Западные лидеры восприняли подобные предложения оскорбительными. Ллойд Джордж сказал: «Это непозволительное оскорбление... Мы просто друзья России и хотим ей помочь». Деникин отправил личный протест маршалу Фошу. Адмирал Колчак заявил британскому офицеру, что потерял сон, услышав о Принцевых островах. Глава британской военной миссии в России генерал Нокс радировал в Лондон, что «все русские потрясены тем, что союзники выразили одинаковое отношение к сражающимся здесь храбрецам и к кровавым большевикам». Но официальный Лондон не разделял мнение честного офицера. Немцы называли Советскую власть «правительством безумия», но успешно возобновили прекращенные в феврале 1918 года выплаты большевикам, чтобы удержать это правительство у власти. Последнее имперское правительство изменило германскую политику и разорвало дипломатические отношения с Советской Россией. Оно разрабатывало нанесение ударов из Прибалтики и Украины на Москву, чтобы сбросить Ленина175. Реализовать планы помешала революция, устроенная, с помощью большевиков, в Германии.

В ноябре восемнадцатого года Дроздовского ранили пулей в ногу. Началось заражение крови. В госпитале Деникин произвёл его в генерал-майоры, а в январе девятнадцатого он умер. Дроздовцы в открытую заявляли, что их «отряд представляет собой политическую организацию монархического направления…» и, несмотря на то, что он входит в Добрармию, «его политическая организация остаётся самостоятельной…». Глеб Охотин притомился после очередного напряжённого рабочего дня. Работы у одного из значительных контрразведчиков хватало всегда. И общее затишье на фронте было тому не помехой. Наступала весна, которая проявляла себя в Ростове раньше, чем в родной Москве. Хотелось пройтись по свежему воздуху, наконец, просто сходить с семьёй в ближайшую церковь, но времени ни на что не хватало. Днём на солнышке подтаяло, а к вечеру начинало подмораживать, но воздух оставался напоённым запахом прелой земли. «Кто остаётся в живых из способных вести в бой, да так, чтобы за ним бежали в самое пекло? Страшно подумать, - размышлял Глеб. – Череда незаменимых утрат: кто может встать на место таких героев, как Неженцев, Корнилов, Марков, Келлер? Не могли уберечь Дроздовского! Два месяца напрасных мучений. На нынешнем уровне развития медицины всё по-прежнему сводится почти что к поглощению каломели, натиранием нашатырём - много ума не надо. Кровь, разве что, пускать перестали. Хватает и так пущенной... Говорят, что лекарь тот сразу скрылся... Недалеко ушли от прошлого столетия. На востоке у них остаётся Каппель, а у нас здесь? Есть, конечно, славный Врангель, который давно не ладит с Деникиным... Кутепов достойный, как и Тимановский, генерал Боровский... А лихой кубанец Шкуро, воевавший в Германскую со своими «волками» под началом самого Келлера, ветеран Персии, после чего немцы оценили голову Шкуро в 60 тысяч рублей? Красные говорят не иначе, как «шкуру Шкуро»... Он если и отчаян, то малоуправляем, как и все казаки, которые только разочаровывают со времени отречения Государя. Царя не стало в их буйных головах. Вождей не остаётся. Но если взглянуть глубже? Кто из наших прославленных командующих, в случае победы, стал бы ратовать за воскрешение былой России, Империи с законным Государем на Престоле? Да, несомненно, сторонники самодержавия Келлер, Дроздовский, пожалуй и Марков. Но их уже нет на этом свете. Остаётся Краснов... Вроде бы и Каппель, точно не знаю. Врангель... Колчак мне не совсем ясен. Что касается некогда почитаемого мною Корнилова, то даже больно подумать, что храбрейший генерал позволял себе заявлять! Раньше я и думать не мог, что Корнилов мог бросить в марте семнадцатого: «Я считаю, что происшедший в России переворот является верным залогом нашей победы над врагом... Совершившийся переворот уже дал нам победу в тылу, и перед нами остался противник только на фронте...» Чудовищны слова, некогда обожаемого мною, военного лидера! Ужасно, что даже его сумели обмануть политиканы, очернившие Дом Романовых176».

Все воспоминания о недавних событиях были полны горечи: по условиям Похабного мира немцы требовали себе полностью весь Черноморский флот, и большевики непременно стремились их выполнить. Колчаку был направлен приказ о сдаче флота, но адмирал отказался категорически. «Когда задумываешься о таких фактах, - подумал Охотин, – кажется, что остаётся ещё надежда на наших лидеров. Сейчас Колчак взял власть в Омске и, по косвенным фактам, а также и слухам, думается, что мне бы было предпочтительнее служить под командованием этого человека, чем наших явных республиканцев. С другой стороны, Антон Иванович – большой патриот и человек исключительной честности. Кроме того, и верующий. Как-то он вспоминал при мне, как волновал его в юности вопрос религиозный: «Бессонные ночи, подлинные душевные муки, страстные споры, чтение Библии наряду с Ренаном и другой «безбожной» литературой... Я лично прошёл все стадии колебаний и сомнений и в одну ночь (в седьмом классе), буквально в одну ночь пришёл к окончательному и бесповоротному решению: человек - существо трёх измерений - не в силах осознать высшие законы бытия и творения. Отметаю звериную психологию Ветхого Завета, но всецело приемлю христианство и Православие. Словно гора свалилась с плеч!... Я никогда не сочувствовал народничеству с его террором и ставкой на крестьянский бунт, ни - марксизму, с его превалированием материалистических ценностей над духовными и уничтожением человеческой личности. Я приял российский либерализм в его идеологической сущности без какого-либо партийного догматизма. В широком обобщении это приятие привело меня к трем положениям: конституционная монархия, радикальные реформы и мирные пути обновления страны». Похоже, что позже он склонился к республике, но тогда умолчал об этом. Или же он колеблется до сих пор. И добавлял Деникин, что не находит принципиальной разницы между деятельностью и целями большевиков и криминальным элементом. Однажды Антон Иванович вспоминал, как один из полков, с большим старанием, построил возле позиций походную церковь. «Шли первые недели революции, - говорил Деникин. - Демагог поручик решил, что его рота размещена скверно, а храм - это предрассудок. Поставил самовольно в нём роту, а в алтаре вырыл ровик для... (уточнять деликатный генерал не стал). Я не удивляюсь, что в полку нашёлся негодяй-офицер, что начальство было терроризовано и молчало. Но почему три тысячи русских православных людей, воспитанных в мистических формах культа, равнодушно отнеслись к такому осквернению и поруганию святыни?» Хотя, кто знает на самом деле? А что делал Колчак так долго в Америке177? Когда Колчака назначили командующим Черноморского флота, это случилось в нарушение правил старшинства, в обход известных Государю адмиралов. Всем было очевидно, как и самому Самодержцу, что Колчак тесно связан с рядом лиц из Думы. Даже агенты эсеров агитировали среди матросов в поддержку адмирала! Колчак одним из первых присягнул Временному правительству и сразу же организовал молебен и парад по случаю победы революции, присоединился к предложению о торжественном перезахоронении останков безумного бунтовщика лейтенанта в отставке Шмидта. Похоже, что Колчак был напуган событиями на Балтике и заигрывал с матроснёй. Рассказывали, что он сам говорил вдохновенную речь о Шмидте. Куда уж дальше! От такого голова идёт кругом. Это заставляет о многом задуматься... Вскоре, уже Временное правительство производит Колчака в полные адмиралы... Действительно ли он за восстановление самодержавия? Не лучше ли оставаться у Деникина? Он, хотя бы, не скрывает, что колеблется между республикой и конституцией. Но Колчак сверг слишком левую Уфимскую директорию Авксентьева и - во благо России. По нашим сведениям, Сибирь от красной болезни очистили. Не следует забывать, что в том проклятом Марте, Колчак оказался одним из немногих, кто не поддержал Алексеевское письмо-ультиматум Царю. Нет крупного вождя, которому можно было бы без оглядки довериться... Жаль, что Врангель или Каппель - не в числе самых крупных. Но как могу я быть искренним соратником Деникина, который обращался к Временному правительству со словами: «Дайте и нам реальную возможность за эту свободу вести в бой войска под старыми нашими боевыми знамёнами, с которых – не бойтесь, стёрто имя Самодержца, стёрто прочно и в сердцах наших»!? Впрочем, и Деникина тут левые затравили. Он как-то жаловался, что во время второго Кубанского похода, получив известие о смерти Государя, он приказал Добровольческой армии отслужить панихиды, сам этот факт вызвал жёсткое осуждение в демократических кругах и печати. Слышал Глеб и об очередной травле Краснова, когда атаман отдал приказ служить панихиду об убиенном Государе. Либеральная оппозиция Дона потребовала убрать редактора газеты, поддержавшей монархические настроения! Подогрели либералы и Круг, который им дружно зааплодировал! Тогда Краснов с войсковым перначом в руке обратился к Кругу, упрекая его в необоснованных нападках. «Ухожу, но считаю своим долгом предупредить вас, что атаманский пернач очень тяжёл, и не советую вам вручать его в слабые руки!» - гневно заявил Краснов и швырнул пернач на стол, проломив крышку. Деникинские сторонники надеялись на замену упрямого атамана, но в дело вмешались немцы, которые не желали передачу власти проденикински и проантантовски настроенному Африкану Богаевскому. После этого Круг проголосовал за Краснова»178.