Смерти не бывать

- Да, досталось Императорской фамилии... – покачал головой Глеб. Охотин рассказал Дашкевичу, что большевики чуть было не расстреляли Врангеля в Крыму зимой.

- И что, Глеб Гордеевич, мы имеем в Крыму сейчас? - продолжил Дашкевич, – очередную совершенно мерзкую «керенщину» под названием Крымское краевое правительство из кадета Крыма, министра юстиции, кадетов же, Набокова, Винавера, Богданова, Стевена, Барта и Бобровского, которые заявляют себя поборниками «единой и неделимой», как и Деникин, но с оговоркой, что они имеют в виду Россию не былую, «отсталую и косную, а свободное демократическое государство» с расцветом самобытных национальных окраин. Французы, на которых опираются теперь Крым-полуостров с Крымом-премьером, полностью потакают подобным лозунгам. Громкие слова о «неделимой» оскверняют грязные уста, их произносящие. Уста тех, кто совершил первый и решающий шаг к разрушению Империи, без кого не было бы сейчас большевиков.

Кроме этого, Дашкевич рассказал Глебу о ялтинских благотворительных концертах любимицы офицеров неотразимой Веры Холодной в пользу Добровольческой армии. В Одессе же, внимание поклонников стало для Холодной «настоящей катастрофой». Актрисе не давали прохода. Там были уже и французы. Вера стала получать приглашения сниматься за рубежом от иностранных компаний. Фирмы обещали ей огромные гонорары, но Холодная решительно всё отклоняла и опубликовала заявление в печати, в котором публично заявила, что ни за что не покинет свою Родину в тяжёлое для неё время194.

- Перед самой войной, начали, и не только в столице, открывать биоскопы, но мои строгие родители чинили моему младшему брату-студенту всяческие препятствия в их посещении, а братцу-гимназисту посещение этих заведений было запрещено гимназией. Фильму с Верой я смог увидеть лишь с началом войны, - добавил Дашкевич.

- А Вы знаете, штабс-капитан, что несколько дней назад погиб граф Келлер вместе с двумя своими адъютантами. Подло убит петлюровцами195. Во всяком случае, насколько нам здесь стал известно, - грустно проговорил Глеб, перекрестившись.

Дашкевич последовал его примеру, прошептав молитву за старого генерала. В глазах штабс-капитана всё ещё отражался ужас недавно увиденного в Киеве.

- Вы знаете подробности убийства? Мне это важно узнать. Келлер – в каком-то смысле мой идеал для подражания... – произнёс Евгений.

- К графу, оставшемуся лишь с двумя преданными офицерами, явился немецкий полковник, который предложил ему укрыться в германской комендатуре, - мрачно произнёс Глеб, - Фёдор Артурович долго отказывался, но потом, под давлением окружения, дал согласие. Когда же немцы потребовали от него сдать личное оружие, в том числе и, пожалованную ему лично Государем, Георгиевскую шашку, снять погоны и накинуть поверх одежды немецкую офицерскую шинель, граф вспылил и вернулся к себе со словами: «Если вы меня хотите одеть совершенно немцем, то я никуда не пойду!» Святое для него – погоны Императорской армии он не отдал бы никогда. Около недели граф оставался, вместе со своими добровольными адъютантами, под арестом петлюровцев в Михайловском монастыре. При переводе заключённых в тюрьму, все трое пленных были убиты петлюровским конвоем у памятника Хмельницкому якобы при попытке к бегству. Естественно, что никакой попытки не было. Граф сдался добровольно. Имело место лишь желание убить пленных. Это всё, что нам стало известно.

- Господи-и... - протянул Евгений, - мне посчастливилось однажды, незадолго до взятия города Петлюрой, слышать рассуждения графа. Он высказывал очередное недовольство лидерами добровольцев: «Вся суть в том, - сказал Фёдор Артурович, – что у нас каждый берётся не за свое дело, забывая о прямых своих обязанностях. Вот, хотя бы Деникин, мой прежний подчиненный. Я ему поставил вопрос: скажите мне, наконец, Ваше Превосходительство, кто Вы и что Вы такое? Он сконфузился и отвечал: «я - монархист» и поспешно добавил: «я - конституционный монархист». Но позвольте, возразил я ему, я думаю, что я не глупее Вас, но полагаю, что это не нашего с Вами ума дело. Мы военные должны стоять вне политики; для нас должно быть только одно: воля Государя Императора и единая Россия. А о конституции рассуждать нам не приходится. Захочет Государь Император, будет Вам и конституция или хотя бы даже федерация, не захочет Его Величество, не будет ни того, ни другого. А мы с вами должны исполнять Его волю, а не политиканствовать». Подобные рассуждения графа – тоже политика в каком-то смысле, но достойная человека военного...

- Думаю, что Келлер прав во всём, по большому счёту, - грустно произнёс Глеб, - ведь убиенный граф громогласно заявлял свою цель: «Не единая и неделимая, а Императорская Самодержавная Россия с природным Царём... через два месяца поднять Императорский Штандарт над Священным Кремлём196». С другой стороны, из-за своих идеализма и щепетильности граф не успел послужить России, защищая её от развала, а те же Алексеев с Деникиным, скорее всего – республиканцы, занялись делом...

Поведал Евгений немало и об Одессе, в которой с января восемнадцатого года установилась Советская власть, а в марте в город вошли немцы. К осени в городе существовали, как минимум, четыре политические силы: гайдамаки Семёна Петлюры, коммунистическое и белогвардейское подполья, а также мафия уголовника Мишки Винницкого по кличке - Япончик. Уголовщина Одессы была сильна, как нигде - даже и в прочих портовых городах. Процветали контрабанда и рэкет купцов, вывозивших зерно. Бандиты сами нанимали бригады грузчиков-биндюжников, производили погрузку-разгрузку и следили, чтобы все честно выполняли свои обязательства. Полиция начала готовить операцию против Япончика197. Агитационная работа большевиков в Одессе имела огромный успех от того, что цены на хлеб взвинтились неимоверно. Виновниками были старые спекулянты - крупные сахарозаводчики: Хари, Гепнер, Златопольский и прочие, ставшие экономическими диктаторами. Вопреки протестам левой городской думы198, они, наконец, были арестованы белой контрразведкой. В начале декабря часть Одессы заняли банды атамана Григорьева, который начал вершить полнейший произвол. Своим спасением от разгула петлюровцев и григорьевцев Одесса была обязана отчасти угрозе со стороны французского флота, но, главным образом, решительности тридцати двухлетнего генерала Гришина-Алмазова, присланного Колчаком. Поговаривали, что Гришин был в прошлом эсером, но пока он – серьёзный борец с большевизмом, но только уж очень самовольный. Добровольцы Тимановского потеряли до двухсот человек из шестисот, но выбили из города три тысячи бандитов без помощи французов! Но одесский порт стал сферой контроля французского командования, прочая часть города оказалась под властью Гришина-Алмазова и градоначальника Пильца. Французы хотели иметь в Одессе послушное правительство, которому подчинился бы и Деникин. Мало занятые оккупационные войска постепенно охватила большевистская пропаганда. Французские военные стали вести себя весьма разнузданно, проводя время в попойках, общаясь с еврейками, среди которых немало агитаторов, владеющих французским199. Французы начали «выдавливать» Гришина из Одессы200. В профранцузском Совете обороны важную роль стал играть Рутенберг - старый социалист-революционер, а также некий Андре - бывший губернатор Волыни при гетмане. В Киеве уверяли, что он - настоящий украинец, в Одессе, что - чистокровный француз, потомок де Ланжерона201. Слышал Дашкевич и, что Япончик вхож в круги французских интендантов. Англичане им брезгуют, а французы сотрудничают202. Некий обрусевший француз Энно, бывший до тех пор не то учителем, не то гувернером, вдруг стал консулом Франции. Все ждали от этого вальяжно-напыщенного типа чуда, уверовав, что он обладает какими-то особыми полномочиями и может прислать в Одессу чуть ли не всю французскую армию203. Между делом его жена, русская еврейка, обделывала грязные гешефты. Большевики создали в Одессе «Иностранную коллегию», специально для работы с чужеземными солдатами и матросами. Заправляет в ней некая Жанна Лябурб - француженка, дочь крестьянина-участника Парижской коммуны204. Издаёт она газетёнку «Коммунист», агитационные листки печатает. Впервые о ней стало известно в Москве, где она организовала «Французскую коммунистическую группу». Французские военные жаждут лишь отдыха и мести немцам, подобно изголодавшимся немецким солдатам, которые в Киеве с особой охотой покупали на рынках сало и с жадностью жевали огромные куски205. От французских солдат можно было услышать: «Чёрт с ней, с Россией. Какое нам дело до большевиков! Эх, кабы большевики пришли в Одессу, тогда нас бы поскорее отсюда убрали. Да здравствуют большевики, мы их не боимся, потому что мы сами рабочие»206.

- Слышал я и милую беседу французских офицеров, что надо бы давать оружие и белым и красным, чтобы никто быстро не выиграл, - добавил Дашкевич. - «Мол, надо бы протянуть российскую смуту как можно дольше, а то, не дай Бог, Россия начнёт опять претендовать на свои заслуги в начале войны». Какой цинизм в ответ за нашу помощь по их просьбе в начале войны, стоившую нам огромных жертв! Галлу бы сыра повонючее, да винца – больше ничего в жизни и не надо, как тевтонцу бы сосисок с пивом, как нашему - водки с огурцом. Все - животные, но только часть из них мнит себя в этом гадком мире белой костью.

Охотин предложил Дашкевичу пройти с ним в офицерскую столовую на ужин. Он знал, что именно в это время там появляются некоторые единомышленники. Они встретили, сидящих за трапезой, капитана Ведищева и, теперь уже полковника207, как и сам Охотин, Межецкого.

- Как недавно выразился Антон Иванович: «Одесский омут - свадьба на погосте» погубил и идею французской интервенции, и самую Одессу208, - сказал Глеб с усмешкой, не опасаясь упомянуть лишнего при этих офицерах. - Князь Трубецкой возразил Деникину, мол, не в интересах Белого движения давать волю чувствам. Тогда Антон Иванович ответил: «Да, если бы я только дал волю своему чувству, так я давно приказал бы генералу Тимановскому выбросить французов в море... Впрочем, их скоро выбросят из Одессы большевики». Трубецкой поразился: «Неужели Вы можете этого желать?» «Нет, мне жаль имущества, находящегося в Одессе», - ответил находчивый генерал. Деникин отказался сотрудничать с украинскими националистами, как того хотели французы. От того переговоры сейчас в тупике. В происходящем в Одессе и на всей Украине безобразии, Деникин видит тайную совместную деятельность отдельных немецких банков и крупных еврейских финансистов, поддерживавших украинское движение. Многие наши офицеры уверены, что французская политика на Юге направляется «еврейским золотом и еврейским засильем». Всё это не так просто, но, по-моему, не далеко от истины. Есть лишь одно «но»: большинство добропорядочных старых евреев не одобряют своих детей, свихнувшихся на революции.

- По старому закону евреи до третьего колена не имеют доступа в офицерский корпус. Но закон сей весьма условен и в офицерском корпусе хватает евреев-прапорщиков запаса, и вплоть до генералов Генштаба, принявших до службы православие. Поляков у нас отстраняют от высшего офицерства куда основательнее. Вы догадываетесь, что с моей фамилией мне следовало доказывать, что я православный. Собственно, в Белоруссии больше всего Дашкевичей, - вставил Евгений.

- Штабс-капитан Дашкевич, в чём вы скоро убедитесь, господа, свой человек, - произнёс Охотин.

- Свои только среди нас, а в нашем правительстве их нет, - заметил Мефодий, блеснув своим единственным глазом.

- Взять генерала Кутепова, - сказал Глеб, - человек работал, как проклятый, чтобы навести порядок в тылу. Он оставался губернатором Новороссийска всего полгода и нажил немыслимое число врагов! Тыл называл подконтрольную ему территорию не иначе, как «Кутепией» и дружно строчил на Александра Павловича бесчисленные жалобы, в которых Кутепова называли не иначе как «диктатором, сатрапом и жандармом». Всё в лучших либеральных столичных традициях лишь за требование сохранять порядок - не более! Краснов однажды справедливо заметил: «У меня четыре врага: наша донская и русская интеллигенция, ставящая интересы партии выше интересов России – мой самый страшный враг. А также - и генерал Деникин, немцы или «союзники» и большевики. Но последних я боюсь меньше всего, потому что веду с ними открытую борьбу».

- Сколько мне не приходилось беседовать с кадетами ли, прогрессистами ли, октябристами ли, даже и с эсерами, всегда ощущалась чудовищная пропасть в отношении к России и державности. Для них прежде всего важна «демократия», а единая Россия явно на втором плане, - развёл руками Евгений.

- Россию левые не любят. Такая позиция для нас нравственно немыслима, - сказал Глеб. - Коварство наших внутренних политических противников достойно изумления. Оно мне знакомо ещё по службе в Москве в лучшие времена. К примеру, Луцкий прорыв шестнадцатого года, послужил делу очернения Государя. Казалось бы – какая связь? Успех Имперской армии, тогда особенно вдохновлённой тем, что Верховным стал сам Государь, сумели обернуть против него!

- Это каким же образом? – удивился Мефодий Ведищев.

- Путём возвеличивания генерала Брусилова, не обращая внимания на заслуги прочих его соратников, которые не склонны к интригам. Следовало бы тогда уж возвысить и артиллериста генерала Ханжина, оренбургского казака. Он сделал никак не меньше Брусилова. То, что Алексей Алексеевич - не Бог весть какой стратег известно всем. Знали оппозиционеры, что карьериста Брусилова можно купить. Заслуга Государя была и вовсе замята. Именно Брусилова раздувала левая пресса! А какая ещё пресса имелась тогда, по сути, в России? Да так раздули, что и «союзники» о Брусилове заговорили. Теперь все помнят не Луцкий, а непременно «Брусиловский» прорыв. Так делается история... Заговор высшего командного состава был очевиден. Уверен, что один из этих генералов раскаялся в содеянном - это Алексеев. Не исключаю, что Крымов покончил с собой из тех же побуждений раскаяния. Может быть Рузский209, хотя бы пожалел о содеянном, или опомнился в тот миг, когда его убивали большевики. Уверен, что не покаялись ни Данилов Чёрный, ни Василий Гурко, который слишком долго общался в Южной Африке с англичанами и стал масоном210. Хорошо, что славный герой Турецкой, отец его, до такого позора не дожил. Всех офицеров тянули за собой по пути разрушения Отечества Гучков и прочие политиканы, - Глеб тяжело вздохнул, - Гучков рассчитывал примкнуть к Добрармии, но прибыв сюда, он встретил холодное и откровенно враждебное отношение к себе. Случалось, что офицеры нападали на Гучкова, и дело заканчивалось рукоприкладством и оскорблениями. Ведь его небезосновательно считают лично ответственным за отречение Государя. Гучков уехал на Северо-Запад России с целью формирования новых частей. Но более я ничего о нём не слышал211.

- Если послушать жалобы буржуазии юга, особенно крупных промышленников, то получается, что и они Россию не любят. Разуверились. Но для них важнее свои ненаглядные капиталы. Слышал не раз причитания: «Ах, кабы хоть англичане пришли и нас поработили... нам одно спасение - здоровый иностранный кулак», - добавил Дашкевич.

– Совершенно верно. И наиболее пламенные сторонники англо-французского кулака теперь те, кто недавно вопил за немецкую оккупацию Украины – «кабы Вильгельм пришёл!» - уточнил Глеб.

- Ещё больнее было видеть в Киеве вчерашних офицеров, что прислуживали в ресторане, подавая блюда немцам, - сокрушённым тоном проговорил Евгений, - в Одессе мне приходилось слышать от штатских о диком разгуле добровольцев - кутежах, пьяных оргиях. Гришин-Алмазов признавал во многом справедливость этих упреков и говорил, что необходимо искоренение такого - вплоть до расстрелов. Но от некоторых офицеров довелось услышать, что и сам Гришин славится необузданностью и участием в оргиях.

- Но так было во все времена – папахи, провонявшие кислятиной от шампанского. Тем более - в плохо организованных армиях. Героизм в боях изматывает, отбирает все душевные силы. Разгул в тылу можно рассматривать, как компенсацию за перенесенные на фронте лишения. В праве ли те самые штатские соль строго судить тех, кто их защищает от произвола большевиков? – спросил Никандр Межецкий.

- И Вы глубоко правы, полковник, - кивнул Мефодий, обводя собеседников своим последним глазом. - Как у нас говорят – «штатские и не люди даже».

- Всё это так, - проговорил Дашкевич. - Но имеет место ещё и вызывающее высокомерие добровольцев по отношению к прочим. Нередко слышал жалобы, мол, «ведут себя, как большевики, прогоняют пассажиров из вагонов, с плацкартных диванов, садятся на их места» и тому подобное.

- Не порядок, конечно, - несколько безразлично пожал плечами Межецкий.

- Есть и ещё больная тема, - вставил Охотин, - нищенские оклады наших офицеров, при естественной наклонности молодёжи к разгулу. Но наше начальство проявляет непонятное упорство в нежелании повышать оклады. В героические дни Ледяного похода всё это было в порядке вещей, когда не было куска хлеба и от военной добычи зависело наше выживание, но не теперь. Но и сейчас доходит до того, что наши офицеры занимаются обиранием неприятельских трупов, что дни, непосредственно следующие за сроком получения жалования красноармейцами, стали излюбленными для атак Добровольческой армии! Война становится чем-то вроде охоты212. Припоминаю недавние слова одного офицера по поводу новых строгостей с мародёрством: «Помилуйте, ведь этак мы уничтожим всю лихость атак! Сколькие живут надеждой снять керенки с трупа?» В Имперской армии такое считалось мародерством и сурово каралось...

- В Одессе приходилось слышать не только о мародёрстве, но даже о грабежах, производимых добровольцами, - печально сказал Дашкевич. - И не только казаки этим занимались.

- Дисциплина, хоть и не такая, какая была в доброе старое время, но всё же - дисциплина: умирать солдаты не отказываются, - вставил Ведищев. - Не такая, потому что грабят, но сражаются великолепно...

- Всё равно, мы – светлая сила, а они – тёмная. Красный темнее белого, - произнёс, неожиданно вошедший, Сергей Эфорон и растерянно улыбнулся, видимо, ожидая поддержку. - Большевизм - не политика, а беспощадное истребление самих основ России, истребление в России Бога, человека и его свобод. Russland uber alles213!

Было похоже, что собравшиеся не слишком доверяли малознакомому марковцу странного облика. Никто не отозвался на его слова. Овечий взгляд молодого человека приязни ни у кого не вызвал.

- Что и говорить, а символика Совдепии отдаёт демонизмом, - заметил Глеб, - взять хотя бы их новый «богатырку-думоотвод214». Зловещая пентограмма на лбу – куда уж дальше. То она красная у них, то белая, то синяя. Да и прочие их символы – разных цветов свастики, взятые из восточных ли религий, или неведомо откуда. И на аэропланах иной раз свастики малюют. Кубари вместо погон. Пусть они и не так удобны, как погоны, но лишь бы отличаться от нас. Новый мир всё же строят. Даже офицеры у них стали непременно командирами. Комиссар - почему-то всегда в кожаной куртке.

- Просто склады их куртками переполнены, Глеб Гордеевич, как и богатырками, - вставил полковник Межецкий, - и толкают свои речи непременно козлобородые, с истерическими нотками и в кожаных куртках.

- В думоотводе оно и проще головы русским же сечь. Ничтоже сумняшеся

рубить, - сказал Эфрон, явно напрягшись. - Не так давно просиживал в тихой квартирке своего опекуна над Сведенборгом, Шопенгауэром, Лассалем, да Контом. И мир казался совсем иным. А что теперь? Хаос...

- «Блаженны не видевшие и уверовавшие». Цвета - белый, красный и зелёный считаются благожелательными. Но жёлтый и чёрный означают скорбь, или раскаяние. Если белый - символ света и вечности, чистоты и целомудрия, то потому мы и белые. Красный же, что ни говори - цвет крови. Не зря в немецком слово «красный» созвучно со словом «гнилой»! По-польски «пся крев - собачья кровь» и так далее, - сказал Глеб, -впрочем, есть ещё и красноватый цвет лежалого собачьего помёта, и прочие изысканные оттенки.

- А как Вам, начавшаяся в столице, эпидемия самоубийств после подавления смуты в седьмом году? – спросил вдруг Эфрон. - Студенты стрелялись и топились по тысяче в год. Были даже выходцы из купцов, наложившие на себя руки.

- Перебесились – поостыли. Всё пошло к лучшему, если бы не треклятая война, - вставил Межецкий. - Всё от поругания православия.

- Но и слаба та вера, которую совсем уж нельзя раскачивать. В детстве собирал я каштаны целыми мешками – просто из азарта. Соревновались с соседскими мальчишками – кто больше. Но позже - из эстетических побуждений собирал: что может быть изысканнее рисунка на поверхности молодого каштана, когда достаешь его из буреющей зелёной шиповатой упаковки , а он - светло-коричневый до желтизны и с орнаментом, напоминающим карельскую берёзу, - неожиданно выдал Эфрон.

- Не «из огня» же каштаны таскали... Вот теперь на себе познаёте, что значит «из огня», - усмехнулся Ведищев.

- Проникновенная идея, - с неявным ехидством отозвался Эфрон.

- Не исключено. Но, жизнь становится скотской, - сказал Мефодий. - Отчего мухи охотно выбирают дерьмо: по вкусовому предпочтению, или с голодухи?

- Вошь - «чёрная проказа зловещего порока вновь разъедает твой ум, и вновь ты погружаешься в трясину злодеяний», - написано в «Песнях Мальдорора», - неожиданно высказался Эфрон.

- Вы из тех, кто увлекался кумирами декадентов? – спросил Глеб.

- Был грех. И сам пописывал. Но всё уж позади, - не спеша проговорил Сергей Эфрон, качая головой на тонкой шее.

- Сейчас имеется здесь нечто, что могло бы гораздо больше вдохновить поэта, - продолжил Охотин, - Имею ввиду мальчиков-добровольцев: Нежное и прекрасное – это юные, окрылённые души, горькое –их смерть. Глядя на них, съедает чувство стыда: мы все в какой-то мере ответственны в том, что они лишены юности и всё чаще их жизнь обрывается. Некое кровавое и САМОЕ ЖУТКОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ России. Вы здесь не так давно и, наверное, всего не знаете. Бегут от родителей к нам почти полностью старшие классы местных гимназий и училищ. С самого начала уходят за нами, когда мы оставляем города. Кадеты пробираются к нам со всей России! Еле ноги сюда доносили, чуть ли не гибли от красных застав, или жажды, холода в степи, но добравшись, тотчас хотели поступить добровольцами, - называли город, гимназию или кадетский корпус, где учились. Учётчики спрашивают: «А сколько тебе лет?» «Восемнадцать», - стандартный ответ ломким голосом, хотя никто такому поверить не может. На недоумение во взгляде, смущается такой отрок: «Семнадцать, господин». «Но почему же ты такой маленький? Не ври дальше!», - говорят ему. Так доходило до четырнадцати... Так возникают у нас взводы, в которых у рядовых звонкие школьные голоса и детские лица... Прозвали молокососов «баклажками», то бишь – флягами. И никакие жестокие потери не били по душе так, как совершенно незнакомый мальчик в побуревшей от крови гимнастёрке, раскинувший руки в степной траве. Дети в гробах скорее не герои-солдаты, но - христианские мученики. И больно, и стыдно. Пишите о них, если Вы – поэт!

- Сколько сотен тысяч шкурников таится по тылам вместо того, чтобы сражаться рядом с нами за свой народ и веру, заменив того мальчугана! – мрачно добавил Ведищев. - Очень даже приветствую тех красных, которые им скоро выпустят кишки.

- Слышал, что иные проститутки союзных держав нередко отказывали в услугах клиентам, которые были склонны отсиживаться в городах и боялись фронта. Но только не наши. Противится призыву стало в народе чуть ли не геройством. Со времён Японской, если не раньше, наша армия не пользуется почтением в народе, - заметил Эфрон. - В разгар Германской Петроград поражал изобилием драгоценностей в ювелирных магазинах, но также и безудержным размножением кинематографов, маленьких театриков-миниатюр. Множились и актреришки. И откуда только их набралось в суровую пору столько?

- Под нагло пестреющими заманчивыми названиями и намалёванными душераздирающими сценами надуманных, иноземных страстей, не имеющих отношения к фронту, скрывался призыв к уходу от реальности, безразличию к судьбе державы. Левые приложили все усилия, чтобы дискредитировать саму идею верного присяге служаки. Для них хороши все офицеры, в том числе и британские, служащие своему королю, но только русское самодержавие неприемлемо для этих, одержимых разрушением своей страны, людей. Эти выродки годами внушали народу своё «чем хуже – тем лучше», - добавил Охотин.

- Честный и чистый взгляд институтки из-под барашковой шапочки... Не верьте чистоте его. Марксизм отравил и эти души, изначально стремившиеся к совершенству, - взволнованно заговорил Сергей Эфрон.