Смерти не бывать

Владимир Бородин

Смерти не бывать

В. Е. Бородин

Смерти не бывать

Роман

История всегда идеологична, хотим мы этого или нет. Позорная история - начало духовного порабощения народа, вслед за которым неизбежно подкрадывается и физическое.

О. Гусев

Пусть не всегда подобны горнему снегу одежды белого ратника – да светится вовеки память его!

И. Бунин

Вступительное слово о романе

Новую книгу Владимира Евгеньевича Бородина можно рассматривать как непрямое продолжение романов «Корзины полной персиков» и «Тени Турнира теней», охвативших период истории России с 1902 года, но можно читать и независимо от начала эпопеи, связанной с новой книгой лишь рядом общих героев. Автор использует обширный исторический материал с малоизвестными фактами, выделяемый курсивом. В романе упоминается и появляется множество известных и малоизвестных лиц эпохи Гражданской войны – от военачальников и солдат – до поэтов Серебряного века.

Оглавление

1. Звериный оскал новой власти

2. Тяжёлые времена Северной Пальмиры

3. Череда мрачных событий на заре братоубийства

4. Ужин добровольцев

5. Воины генерала Каппеля

6. Берег ушедших времён

7. Братья зла

8. Предчувствие конца

9. Столичная жизнь

10. Омские будни

11. Вручи надежду отваге

12. Точка невозврата

13. Начало конца - ад Щегловской тайги и льды Байкала

14. Третий Ледяной – закат Уральского казачества

15. Зелёная Самостийная

16. Долгий страдный путь

17. Немотствуя во зле

18. Молох

19. Армагеддон

20. Последний виток Пляски Теней на полях Большой Игры

21. Мёртвые и живые

22. Кремнистый путь

23. Страстотерпцы

24. Последний бой Императора тайги

Пролог

Большевики одним ударом украли у России её два наиболее ценных сокровища: мир и победу, ту победу, что уже была в её руках, и тот мир, которого она более всего желала. Немцы послали Ленина в Россию с обдуманным намерением работать на поражение России... Не успел он прибыть в Россию, как он стал приманивать к себе то оттуда, то отсюда подозрительных субъектов из их потайных убежищ в Нью-Йорке, Глазго, Берне и в других странах и он собрал воедино руководящие умы могущественной секты, самой могущественной секты во всем мире... Окружённый этими силами, он начал действовать с демоническим умением, разрывая на «куски всё, чем держались русское государство и русский народ. Россия была повержена... Её страдания несравненно ужаснее, чем о них пишется, и у неё украли место, принадлежавшее ей среди великих народов мира.

У. Черчилль1

Диалог в конце 1918 года: Майор Германского Генштаба фон Кокенхаузен: «Вся Великая война была лишь способом очистить в Европе поле для новых хозяев мира»

Генерал Краснов: «Кому же?»

«Соединённым Штатам Америки. Точнее – еврейскому финансовому капиталу»

Уничтожение всякой неограниченной произвольной власти во всём мире, которая могла бы тайно, сепаратно и по собственному желанию нарушить всеобщий мир, или если эта власть не может быть уничтожена в настоящее время, то она должна быть, по крайней мере, приведена к состоянию фактического бессилия.

Президент Вудро Вильсон у могилы Вашингтона 17 июля 1918 года – в день убийства Романовых

Своеобразная терминология альпинистов, а точнее - жаргон любителей гор, окрестил особую структуру поверхности ледника «льдом кающихся2». По такому льду неописуемо сложно передвигаться. Человек вынужден идти по острым кускам, между которых не хватает пространства, чтобы поставить ногу, не теряя равновесия. Двигаться становится столь трудно, что человек постепенно звереет. Пожалуй, проще было бы здесь пройти ребёнку с крошечными башмачками. Поверхность ледника превращается в щётку, густую щетину острых выростов от коротких и до полуметра высотой. Так и норовишь сбить ледорубом или носком ботинка верхушку очередной изощренной авангардистской скульптуры, одной из сотен тысяч, окружающих тебя райских садов, искрящихся, полупрозрачных, радужно переливающихся, сулящих радости глазу, но беспощадных к твоей измученной плоти. «Лёд кающихся или кающийся лёд» может искусить, принести краткую радость, вызвать феерию восторженных чувств даже не только у ценителей причудливости сюрреалистической пластики и прозрачности хаотических лабиринтов, но может и высосать последние силы и убить, по меньшей мере, желание повторять горные прохождения. Через «лёд кающихся» полезно разок пройти любому. Пересекая его, задуматься о содеянном в жизни, о суетности и тщетности страстей. Как бы сделать так, чтобы порой «лёд кающихся» представал не только пред покорителями высот, но и пред прочими, а особенно - политиками, дабы иной человек задумался не только о своих поступках, но и о бремени истории, накопленных исторически грехах.

Серая тень бесшумно скользила по снегу, покрытому плотной коркой обветренного наста. Обострённое морозом и голодом обоняние подсказывало зверю, что недалеко есть добыча. Знакомый упоительно-манящий запах обещал лёгкую добычу. Крупное странное животное медленно ползло по снегу, оставляя за собой узкую тёмную полоску. Зрение не позволило вольному охотнику тайги заметить, что полоска на снегу красного цвета, но запах от неё говорил всем его чувствам гораздо больше цвета. Жёлтые глаза волка встретились с безразличным помутневшим взором тяжелораненого человека в прохудившейся серой шинели, с недавно нашитым на груди белым восьмиконечным крестом. Полоснуть когтями по лицу, рвануть кусок мяса со щеки было секундным делом, и вот уже неподвижно лежит крупная добыча, задрав обострившийся нос к холодному равнодушному небу. «Прости, Господи, меня, за грехи мои» - еле различимо шевелятся запёкшиеся губы на обезображенном волчьими зубами лице. Болевой шок от разрывания острыми зубами наиболее мясистых частей конечностей отключает сознание беспомощного человека.

1. Звериный оскал новой власти

Теперь народ, как скотина без пастуха, всё перегадит и самого себя погубит.

Цитировал И. Бунин в 1918 году встречного извозчика

Каждый активный чекист есть озверевший человек, утративший в моральном смысле, образ и подобие человека.

Полковник И. Зайцев

- Ну, золотопогонник, признавайся давай! Пред народом в грехах кайся!

- Приспешники-то плохо стараются. Не боюсь я их. Ещё таких пыток не придумали, чтобы дух офицера Русской Императорской армии сломить, - с трудом сдерживая стон, отвечал подвешенный над полом человек, еле шевеля запекшимися, разбитыми в кровь, губами.

- Пошли прочь, огарки! – цыкнул главный на молодчика в куцей шинельке, - Дознание путём провести и то не могут. И на что вам только оглобли ваши даны? Храмотно и дышло раскровянить не могут. Никакого воображения те! Нет, чтоб деревянные колышки под ногти вбить. Или багетным краем доски, да по костям. Так бы подноготную всю он и выложил. Безруки и убоги вы! Шоб вас здесь не видел! Жарь отседа, сказал!

Подвешенному на потолке офицеру этот хриплый голос показался смутно знакомым.

- Замучив очередного офицера, вы ничего не измените, ибо эту войну вам не выиграть. Иль ты думаешь, что одни офицеры против вас, нечестивцев, ополчились? - продолжил офицер, играя желваками.

- А ты поговори ещё у меня тут, - просипел невидимый мучитель на ухо офицеру, и голос его вновь показался подвешенному слышанным прежде.

На физиономии палача по прозвищу Волкодав застыло разочарование: лишён единственной в жизни радости «ахвицера-плутатора проклятого помордовать»... Дикое мясо, наросшее по краям шрама, пересекшего всю его животную харю забубённого каторжника, налилось кровью. Единственный уцелевший глаз сверкнул недобрым красноватым огнём. «Припомню ишо те енто» - пробурчал новоявленный Малюта себе под нос в адрес начальника, но удалился с покорно-разочарованным видом. Вслед за ним из избы вышел и расхлестанный революционный солдат, закручивающий в газетенку махру. Похоже, что он был телохранителем Волкодава.

- Сам чёрт ему не брат, - подобострастно заметил, в адрес выходящего громилы, розовый упитанный тип в распахнутой солдатской шинели поверх матросской тельняшки, хотя и совсем молодой, но уже с налитым брюшком.

- А ты задержись, боец Пусторослев, - бросил ему тощий, длинный с тусклым взглядом командир.

- Слухаю! - толстые пальцы-сосиски красного бойца отбивали дробь по прикладу трёхлинейки3, небрежно перекинутой через плечо.

- Не «слухаю», а «слушаю Вас, товарищ командир»! Так-то, мать твою! Выйду-ка я перекурить, а ты глаз с офицера не своди.

- Так точно! – несколько вяло откликнулся ленивый мордастый боец, и его злобные поросячьи глазки быстро забегали под глубокой складкой на жирном низком лбу.

Слух, подвешенного к потолку человека, подсказал, что его оставят хоть ненадолго в покое, глаза его уже не видели ничего сквозь залепившую веки кровь, гадко и склизко сочившуюся из рваной раны на лбу. Сознание временами отключалось, что помогало переносить тупую страшную боль. Изрядно поизносившийся, за едва отгремевшую войну, мозг русского офицера совершил чудовищное усилие и приказал телу вновь повиноваться. «Какая мелочь всё это в сравнении со страданиями тяжело раненых, которых довелось видеть в госпитале. Да и не раз мне раньше приходилось быть изрядно битым – не в пример уважающему себя офицеру, в годы скитаний, будучи штатским» - пронеслось в голове офицера и рассудок стал вновь ему подчиняться. Воспоминания внезапно сами нахлынули, словно прорвав брешь в запруде его памяти: «Да... последние бои на Волге под началом славного полковника Каппеля – иконы нашего движения, на которую молиться подобает4 - немало славных дел. Наш командир не расстаётся с винтовкой, подобно рядовому, и нисколько не стесняется питаться из общих солдатских кухонь. Он даже пользуется простым солдатским седлом, более удобным для вьюка. Но Народная армия - одно название... Из, упоминаемых эсерским правительством Комуча5 сорока тысяч, на деле имелось около семнадцати тысяч, наскоро набранных, из которых боеспособными было тысячи две, но зато каких – наши каппелевцы! Под натиском двух тысяч каппелевцев дрогнули поначалу намного превосходящие их силы красных».

В том была заслуга, прежде всего, самого Владимира Оскаровича Каппеля с его офицерским полком, где посчастливилось недолго служить Петру Охотину, а также и генерала Бакича. Ещё и чехо-словаки6 помогали немало. Одно лишь их многочисленное присутствие неподалёку было важной поддержкой. За июнь взяты Сызрань, Бугуруслан, Ставрополь, Бугульма. В начале июля чехо-словаки берут Уфу и Златоуст. В те дни казалось, что Народная армия скоро будет в Москве и весь этот ужас скоро прекратится.

Неприятная мысль пронзила Охотина: «Но что дальше? Где Государь? Весь Комуч – сплошные эсеры, то есть – немногим лучше большевиков? Если Народная армия – их армия, то стоит ли сражаться за такое ложное, неподходящее для России, Святой Руси, правительство? А крестьянство на чьей стороне встанет? Да и весь простой народ, кроме выпущенных сидельцев и, вовремя не посаженных прочих выродков? Если мы позовём идти за Государем, то народ – наш, но никогда он не поддержит юлящих эсериков. Но тут - мятеж в рядах красных7 и очередная победа – взятие Симбирска. Эйфория охватывала даже самых промонархически настроенных офицеров каппелевского полка: что нам этот Комуч? Придём в Первопрестольную и разыщем самого Николая Александровича, или Его Брата (говорили в зависимости от личного предпочтения), ну и посадим Его на «подобающее место». Само собой, что весь этот дурной сон завершится воцарением Романовых и порядком! А потом уж и Украину у немцев назад заберём...» В начале августа каппелевцы, с отрядом сербов под командой майора Благотича, дерзко берут Казань. Не спасли защитников и, покрывшие себя недоброй славой, две командирши – Красные Машки, одна из которых была бывшей казанской потаскухой, вторая – из дворян, но обе, говорят, имели склонность к садизму. Такие кадры большевицкие начальники ценят... Захвачено множество снаряжения и золотой запас Империи8, который удаётся эвакуировать в тыл! Красные отброшены за Волгу и Каму. Открыт путь на Нижний, Вятку и Вологду! Становится реальным соединение с союзниками и командованием Северной области! Благодаря успеху Каппеля удались и восстания на Ижевском и Воткинском заводах9. Но тут, красные перебросили с западной границы тридцать тысяч во главе с бывшим царским полковником Вацетисом. Волжская флотилия Раскольникова высадила десанты под Сызранью, Казанью и Самарой. Как такового, флота у Народной армии не было. Разве что, одни дощаники10, да пару катеров имел в своём распоряжении отважный флотский офицер Георгий Карлович Старк. Никто иной, как он командовал Порт-Артурской эскадрой до назначения адмирала Макарова, а с семнадцатого года командовал он славной Минной дивизией Балтийского флота. Очередной новой власти с Октября служить не стал. Хватило и «первой новой». Чудом уцелев от матросских расправ, Старк командует комучевскими судами на Белой и Волге, участвует в обороне Казани и Уфы, доставляет боеприпасы в осаждённый Ижевск. Но, поговаривают, что хорошим тактиком Старк никогда не был. Но и на пароходы красные управу старик нашёл. Уяснил, что плицы колёс парохода, пробитые осколками, не могут быстро двигаться. А такое судно расстрелять можно успеть. Целый месяц продержался Каппель в Казани. Но когда красные привезли ста-миллиметровые морские орудия и, установив их на баржу, повели бомбардировку пристаней, стало ясно, что при силе наших чахлых пушек долго не протянуть. С сентября началось неизбежное, в силу огромного численного перевеса красных, отступление». Пётр вновь потерял сознание.

Штабс-капитан Пётр Охотин, с присущей ему задорной отвагой, порою излишне вызывающей, всё лето сражался бок о бок со своим старшим братом Сергеем, поручиком. Оба они служили в каппелевской пехоте, а их младший брат Аркадий, уже есаул, выпускник Николаевского училища, бился в рядах конницы Народной армии. Он был в одном эскадроне со своим другом по училищу, Кириллом Ртищевым, бывшем некогда шурином охотинского брата Бориса. Самый старший брат-Борис, будучи уже в летах, по причине расшатанного здоровья, позволил себе отсидеться в комучевском штабе. Пётр вновь овладел ходом своих мыслей: «Только покаялся Борька в своих либеральных дореволюционных симпатиях, как вновь в среде, прогнившей, оказался. В Питере с думскими иудами-конституционалистами и республиканцами якшался, а теперь и вовсе среди эсеровских смутьянов засел. Авксентьев с Савинковым – чего же ещё ожидать? И есть ли большая разница между социалистами и коммунистами? Все - сволочь! Свергнем сперва коммунистов, а затем и социалистов. Да видно мы все сами в том виноваты, что такие прохиндеи нами командуют. Каппеля никто из них в правительство не допустит, поди. «Реставратор монархии» он для таких – «мракобес и поборник реакции». А как воевать, так – «Каппель вперёд!» Словно пожарники мы для них, затычки для прорывов. Ну да ладно: Боря, конечно, не здоров, и сам Бог велел ему в тылу бороться. Буду надеяться, что он окреп в своём покаянии». Мысли роились хаотично и сумбурно, а временами прилив боли, в расквашенном лице, в отёках от побоев сапогами и, обожжённых спичками, пальцах ног, заставляла забывать обо всём, и поток сознания штабс-капитана резко изменял своё русло. Долго пред ним стоял живой образ любимой жены Аграфёны и его двух родных малых ребятишек, потом они сменялись лицами дорогих сестёр Евпраксии и Варвары, внезапно возникал суровый, но добрый лик отца Виссариона – друга семьи, наставника самого младшего из Охотиных, милого братишки Антона, образы покойных родителей и, призванного Господом, болящего в отрочестве, брата Алексея. Избранник сестрицы Евпраксии – отважный пехотный капитан Емельян Владимирцов был рядом с Петром в одном полку. Только здоровья у него, от ранений в Великой войне, оставалось поменьше, чем у брата Бори, отсидевшегося тогда в тылу. Реже возникал в воспалённом мозгу образ брата Дмитрия, о котором не было известий со времён его призыва в Русский Легион, сражающийся во Франции. «А как-то сейчас брат Глеб? Ведь даже не может быть полной уверенности в том, удалось ли ему добраться тогда до Дона?» Старший, Глеб, первым отправился, после их встречи в отчем доме в Москве, на юг, чтобы поддержать дело генералов Корнилова, Алексеева и донца Каледина, о начинаниях которых шёл лишь смутный слух. Но Глеб не сомневался ни на минуту, что, оказавшись на юге, они начнут подлинную борьбу с узурпаторами власти. Корнилова и Кутепова Глеб знал лично и верил им. Надеялся и на генерала Келлера, что и этот отважный истинный монархист присоединится к формированиям на юге. «Казачка-жёнушка поговаривала: «Дон непременно спасёт Россию. Разве напрасно - «дон, дон» - бьёт колокол вечевой?» Сам Пётр мечтал встать под знамёна знакомого ему Врангеля, но, оказавшись, по воле случая, в рядах каппелевцев, был доволен командиром ничуть не меньше, как и братья Сергей с Аркадием, Кирилл и Емельян.

Прилив боли нарушил ход мысли, и Петру неожиданно вспомнилась недавняя кровавая картина своего плена. Гориллоподобный боец, со шрамом через глаз, обращался к пленённому каппелевскому полковому священнику: «Стало быть, толстопузый, с тобой мы тут разобрались, считай. Помогал немощным тута, гришь. Вот мы тута твою биографиИю-то и посмотрим. Помогал, получается, а сам-то жир наживал. Раненых беляков выхаживал, стало быть. Так-то оно выходить-ть». Отнюдь не тучный служитель Церкви ошалело уставился на мучителя и жалобно крякнул при очередном тяжёлом ударе сапогом нечеловеческого размера в пах. Истязаемый начал гундосо причитать о том, что никакой своей вины во всём не видит и не понимает, за что с ним так жестокосердно поступают, когда он лишь болящим помогал. Вскоре он зашамкал ртом с выбитыми зубами, невнятно читая свою молитву, и резко затих. «Глянь, Волкодав, попишка-то затух. Не окочурился ли? Нельзя же так вот – сапогом и всё тут?» - спросил свиноподобный розовый юнец. «А как ящо с ними тута? Я йихнева брата и так и сяк терпел. Одолевали оне нас, не щадили. Шо зёнки-то вылупил? Жалеть их тут – пролетарскую революцию гробить. Смотри у мя - кровищу из паяльника пущу», - громыхал в ответ ражий детина, протяжно и зычно порыгивая. «Глянь, помер никак, попик-то». «Ну так, что ж поделать, Спирька Пусторослев, твою мать. Видать кишка-то тонка у него оказалась. И пришёл ему тут карачун...». Свою дальнейшую нехитрую мысль он выразил исключительно матерно, и в его устах это прозвучало как неотъемлемая часть речи. Крепко связанный Пётр готов был бросится на обидчика батюшки, но не мог пошевелить и пальцем. «Понял я, товарищ Волкодав, - засуетился розовый с улыбочкой, – Абакнавенна ндравитса мне шутка всяка».

Вдруг, пред помутившимся взором Петра, возник образ непримиримого каппелевца из их полка, Ростиславцева, у которого с Октября смутьяны всю семью вырезали. Теперь он был готов пристрелить любого встречного красного, пусть даже пленного. Соратники подумывали, не помутился ли рассудок молодого поручика. Этот человек, склонившись однажды над связанным красноармейцем со штыком в руке, закричал: «И запоёшь ты у меня теперь йодль, как старый добрый тиролец! Тирольцем станешь у меня, мразь! Понял?» «Брешешь всё. Раскровяню мурло те, гад, – буш знать» - отвечал пленный хриплым, сдавленным голосом. Напарник пытался утихомирить поручика, мол, православный же этот большевик, к тому же - связанный. «Да какой он, к лешему, православный!? Нехристи они все окаянные!» - продолжал свирепствовать Николай Ростиславцев. Когда Пётр распахнул дверь, слыша всё это, поручик уже взмахивал кухонным ножом возле глотки пленного. Охотин пытался остановить одержимого, но было поздно: адамово яблоко было мгновенно, с хирургической точностью, вырезано из горла красноармейца. Сначала Пётр решил привлечь поручика за жестокость по отношению к пленным к ответственности, но встретившись с обезумевшими глазами мстящего, раздумал. Тогда Охотина посетила мысль, а если бы его семью вырезали, не поступал бы он так же? Не суди и не судим будешь...

Кто-то вошёл в полутёмное помещение. Разглядеть лица Пётр не мог. Кровь залепила веки. Но хрипловатый голос бывшего соседа и сотоварища по пьянкам молодости в пору своего своеобразного «хождения в народ», Пётр, наконец, узнал.

- Как у тебя дела, Ермилушка, друг любезный? – спросил Охотин.

- Стало быть, ты, Петро, гонор-то свой барский таперича поумерь. И тогда ты средь нас барчуком был. Таким и остался. Ну, а времячко-то наше пришло. Места те не остаётся тут. Могу тя хочь на месте порешить, могу и, покуда комиссар не пришёл – на все четыре стороны отпустить. По старой-то памяти... Как-никак друганами были, как бы ты тогда и сичас барчуком на мя не пялился. Родитель твой-то, поди, фуражку с красным околышем носил, а мой – картуз11. Да смотри у мя! Двину разок и глазёнки твои вытекут. Всё щас во власти моей! Да не враг же ты мне! Так уж жисть складывается, Петруша. Сам норовишь врагом стать нашим. Скажи прямо сичас: прости, мол, шо барчуком на тя смотрел и отпущу тебя тотчас! Ты ваньку-то тут не валяй, да по делу отвечай нам: так, мол, да так. Смирись, глупый! Ведь проку от вас, дворян, для народа никакого. Вот подпаивал ты друга моего, Власа, а он тяперя вместо того, чтоб революцию делать – за бутылкой всё охотится. Загубил душу ему ты, гад.

Пленник с трудом повёл опухшим глазом:

- Не ожидал, что это ты, Ермилка-Жердь, меня тут пытаешь... Не подобает офицеру Русской армии просить тебя, бандита и пачкуна! Пусть хоть жизнь моя тому ценой будет – не стану молить ни о каком одолжении мразь такую, каковой ты оказался, Ермил. Ведь оба вы лакать винцо за мой счёт, ой как рады были. В друзья навязывались. Только из дому выйду, как - то один, то другой липли. Но ты и рад был часть своего зелья дружку своему подливать. И был вовсе доволен, если тот, наконец, пьянел. А я Власа пытался уразуметь не пить.

- Ах, вот как ты опять заговорил, барчук проклятый! И пожалеешь ещё о том! – вызверился Ермил, - У нас, большевиков и коммунистов порядок во всём и в наказаньях тоже. У нас и воровства нет, грабежа, Петрушка. По закону всё таперича: «надо – бери. Не успел – другой возьмёт». Так-то.

- Это называется «грабь – не хочу». Только у большевиков так.

Долговязый, сутулый и ежистый Ермил ещё долго хорохорился, пытаясь запугать пленника, с которым некогда и не раз выпивал водочки за его же счёт, поскрёбывая редкую колючую бородёнку, дышал в нос пленника махоркой:

- Покайся предо мной, барчук чудаковатый. Смирись и отпущу на все четыре – ей-ей, вот те крест, Петруша. А что я суров, так то объяснит те фронтовая поговорка «Тот не солдат, кто на войне душу сберёг», - гнусновато ухмыльнулся Ермил, отряхнув обильную перхоть, припорошившую воротник, и далее продолжил исключительно матерно.

- Долго ждать придётся. Убей меня лучше скорее. Иного не добьёшься, - бросил сквозь зубы Пётр Охотин.

- Русский язык понимать перестал, мать твою? Так, растолмачим мы те слова мои.

Потом розовому юнцу было велено ещё поддать Петру. Встретившись взглядом с неказистым злобным Ермилом, Пётр понял, что тем руководит ещё и ненависть с завистью, ущербного от природы, к сероокому, рослому, крепкому красавцу офицеру. Но бил свинообразный не так умело и больно, как Волкодав. Когда Охотин почти терял сознание от усталости и боли, перед ним возникала пару раз испитая рожа из того же московского бесшабашного дурацкого прошлого: физиономия дружка Ермилки - ломового Власа. Пётр смутно помнил, что Влас сумел уломать Ермила оставить пленника в покое до приезда комиссара и был на том ему благодарен. Всегда грубый, и несколько презирающий скользкого Ермила в былые времена, Влас, в обращении к новому начальнику, стал опасливым и даже подобострастным. Последнее время все мучители Петра стали очень нервными. Видимо, в самом деле ожидали приезда комиссара. Их главным командиром был пока что один из солдат-дезертиров, которого выдвинула бежавшая армейская часть, а положение такого «наполеона» было шатким. Неспроста знамя их было чёрное, анархистское. Да и называла себя эта «часть» не иначе, как «Чёрной хмарой».

Неожиданно для себя Пётр начал вспоминать детство: «Если помять недозревшее яблоко, а потом положить в карман, то оно вскоре слаще станет и обретёт особый, неповторимый вкус». Захотелось улыбнуться, но боль в избитом лице не позволила. Одурь овладела сознанием Петра, и пелена застлала взор. Больше Охотин ничего не помнил.

Окончательно пришёл в себя Пётр лишь, оказавшись на ногах под бодрящим утренним, осенним ветерком. Пленников выгнали на широкую дорогу посреди посёлка.